Исключительно деловые отношения

Воскресенье. Дом Поттеров. Четыре часа дня. Драко Малфой стоял на пороге уютного особняка в Годриковой Впадине и, возможно, впервые в жизни чувствовал себя как рядовой солдат перед расстрелом. На нём не было ни мантии, ни галстука — только тёмный свитер, который, как сказала Гермиона утром, «делает тебя похожим на человека, а не на корпоративного хищника». Он до сих пор не был уверен, комплимент это или нет. — Ты дрожишь, — заметила она, беря его под руку. — Я не дрожу. Это... октябрь. Холодно. — Ты маг. Ты можешь согреться заклинанием. — Отстань, Грейнджер. — Ты реально нервничаешь! — Она смотрела на него с восторгом натуралиста, обнаружившего редкий вид. — Ты, который спорил с Визенгамотом. Ты, который смотрел в глаза аврорам, когда тебя допрашивали после войны. Ты нервничаешь перед Джинни Поттер. — Джинни Поттер ломала мужиков вдвое больше меня на квиддичном поле, — буркнул он. — И у неё есть Бат-Богхей. Я слышал истории. — Один раз, — раздался голос из-за двери. — Всего один раз я наслала Бат-Богхей на Захарию Смита, и это стало легендой. Дверь распахнулась. На пороге стояла Джинни — рыжие волосы собраны в пучок, на плече у неё сидел младенец Лили, а на лице сияла улыбка. Тёплая, но с острыми краями. — Ну, проходите, — сказала она. — Обед стынет, а у меня слишком много вопросов. Драко бросил на Гермиону взгляд «я же говорил» и шагнул внутрь. В гостиной пахло тыквенным супом и сдобой. Гарри возился у камина, разжигая огонь руками — старая привычка, от которой он так и не отказался. Джеймс и Альбус играли на ковре с миниатюрными фигурками драконов. При виде гостей оба мальчика подняли головы. — Дядя Драко! — закричал Джеймс и бросился к нему. Драко, к чести своей, даже не вздрогнул. Он присел на корточки, и мальчик с разбегу врезался в него. — Привет, Джеймс. Как поживает твой дракон? — Я назвал его Скорпионом! Как твою звезду! — Это... необычный выбор. — Мама говорит, что скорпионы ядовитые! — Очень ядовитые. Гермиона смотрела на эту сцену с открытым ртом. — «Дядя Драко»? — прошептала она Гарри, который как раз поднялся от камина. — Долгая история, — вздохнул тот. — Он пару раз помог нам с одним расследованием. И как-то так вышло, что он стал «дядей». Джинни была против, но дети проголосовали единогласно. — Я всё ещё здесь, — напомнила Джинни, вручая Лили мужу. — И я всё ещё хочу знать, как так вышло, что мой брат рыдает в пивную, а вы двое выглядите так, будто вас застукали на школьной дискотеке. — Джинни, — начала Гермиона. — Нет, давай так, — Джинни скрестила руки. — Я люблю тебя как сестру. Рон — мой брат, и он дурак, но я его тоже люблю. И я видела, как вы двое смотрели друг на друга на корпоративе. — Ты там была? — выдохнула Гермиона. — Нет. Но у меня есть источники. — Она перевела взгляд на Малфоя. — Итак. Вопрос первый: ты её любишь? Гарри подавился воздухом. Гермиона замерла. Джеймс, не заметив напряжения, продолжал играть с драконом. Драко выпрямился в полный рост. Посмотрел Джинни в глаза. — Да, — сказал он спокойно. — Вопрос второй: зачем тебе это? Просто скажи честно. Зачем тебе Гермиона Грейнджер — женщина, которую ты годами называл грязнокровкой, с которой ты воевал, которая помогла победить Тёмного Лорда и посадить твоего отца? Зачем она тебе? — Джин, — попытался Гарри. — Пусть ответит. Драко молчал. Несколько секунд. Потом заговорил — медленно, будто выкладывая слова, как карты на стол. — Когда меня судили после войны, я думал, что моя жизнь кончена. Что всё, что у меня было, — деньги, имя, статус, — стало клеймом. Я пытался начать сначала. Построить карьеру. Доказать, что я не мой отец. Но знаешь, что самое хреновое? Мне было плевать. На всё плевать. Я просыпался утром, и единственное, что я чувствовал, — это пустоту. Я делал работу. Я получал повышения. Я трахался с женщинами, которые хотели Малфоя. И мне было плевать. — А потом? — спросила Джинни. — А потом меня поставили в проект с Гермионой Грейнджер. И в первый же день она сказала, что мои предложения никуда не годятся. И я понял, что впервые за шесть лет мне не плевать. Мне хотелось спорить, доказывать, злиться. Она смотрела на меня не как на бывшего Пожирателя и не как на кошелёк с гербом. Она смотрела на меня как на человека, который сказал глупость, и она была готова эту глупость разнести в пух и прах. Это было... обескураживающе. Заразительно. Живительно. Он замолчал. Перевёл дыхание. — Я не знаю, достоин ли я её, — сказал он тише. — Честно не знаю, и никто не знает. Но я знаю, что когда я с ней, я хочу быть лучше. Не ради неё — ради себя. Потому что она напоминает мне, что «лучше» вообще возможно. Этого достаточно? Джинни смотрела на него долго. Потом повернулась к Гермионе. — А ты? — спросила она. — Ты его любишь? Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Все взгляды были устремлены на неё — Джинни, Гарри, даже маленький Джеймс, который наконец оторвался от дракона и с любопытством смотрел на взрослых. — Да, — сказала она. — Я люблю его. В комнате стало тихо. — Хорошо, — сказала Джинни. И вдруг улыбнулась — широко, по-настоящему. — Тогда добро пожаловать в семью, Малфой. Но если ты когда-нибудь её обидишь, я вспомню про Бат-Богхей. И про бладжер. И про некоторые приёмы, которые я выучила, играя с братьями. — Я запомню, — сказал Драко с облегчением, которое плохо скрывал. — А теперь — обедать. Джеймс, убери дракона. Альбус, вымой руки. Гарри, открой вино. — Да, дорогая. Гарри, проходя мимо Драко, задержался на секунду. — Добро пожаловать в семью, — повторил он тихо. — Но налоги я всё равно проверю. — Я знаю, Поттер. Я уже нанял бухгалтера. Они обменялись короткими кивками — почти дружескими, — и это было самое странное перемирие в истории магической Британии. Обед прошёл шумно, сумбурно и на удивление тепло. Джинни расспрашивала Драко о его квартире («Сколько спален? Где расположена? Ты хоть готовишь?»), Гермиона отбивалась от Джеймса, который требовал показать «то самое заклинание с птицами», а Гарри просто сидел, пил вино и наблюдал, как его лучшая подруга смеётся над чем-то, что сказал Драко. — Ты чего такой задумчивый? — спросила Гермиона, поймав его взгляд. — Я думаю, что ты счастлива. — И? — И это хорошо, — сказал он просто. — Этого достаточно.

***

После ужина они аппарировали к его дому. Гермиона не была там ни разу — они умудрились протрахаться по всему Министерству и в отелях, но до его квартиры так и не добрались. — Лондон? — спросила она, когда они приземлились в тихом магловском переулке. — Кенсингтон, — уточнил он. — Мне нравится район. — Малфой живёт среди маглов. — Малфой живёт там, где ему удобно. Не делай из этого политическое заявление, Грейнджер. Квартира оказалась на последнем этаже старого викторианского дома. Высокие потолки, панорамные окна, минимум мебели и максимум воздуха. Гермиона, ожидавшая мрачной слизеринской эстетики, замерла на пороге. — Тут... светло, — сказала она удивлённо. — Ты думала, я живу в подземелье? С летучими мышами? — Если честно, да. — У меня есть чувство стиля, вообще-то. — Он снял пальто и бросил на стул. — Хочешь экскурсию? Она короткая. Он показал ей гостиную (камин с живым огнём, стеллажи с книгами, половина — магловские издания), кухню (чистую почти до стерильности, кроме дорогой кофемашины), кабинет (окна во всю стену) и спальню. Спальня была большой. Кровать — огромной. И Гермиона, глядя на безупречно заправленное серое покрывало, вдруг поняла, что они стоят вдвоём в его личном пространстве. Не в отеле. Не в Министерстве. В его доме. — Ты волнуешься, — заметил он. — Немного. — Почему? — Потому что это по-настоящему. — Она обернулась к нему. — Там, в доме Поттеров, я сказала это при свидетелях. Но тебе я хочу сказать без свидетелей. Просто для тебя. — Гермиона... — Я люблю тебя, Драко Малфой. — Она произнесла это медленно, смакуя каждое слово. — Я не планировала. Я не хотела. Но это так. Он подошёл к ней вплотную. Взял её лицо в ладони — нежно, почти благоговейно. — Я люблю тебя, Гермиона, — сказал он. — И я тоже не планировал. Но я никогда не был так рад, что планы пошли к чёрту. Она всхлипнула — то ли смех, то ли слёзы, — и поцеловала его. Не жадно, не яростно. Медленно, со вкусом, как дегустируют дорогое вино. Его руки легли на её талию. Её пальцы запутались в его волосах. — Останься сегодня, — прошептал он. — Я и так планировала. — Нет. Не на одну ночь. Останься. У меня есть вторая спальня — можешь сделать там кабинет. Или библиотеку. Или что угодно. Просто... останься. Она отстранилась и посмотрела на него — на его серые глаза, в которых сейчас было слишком много всего: надежда, страх, любовь, уязвимость. — Ты предлагаешь мне переехать к тебе? — Да. — Мы встречаемся меньше месяца. — Мы спорили три года. Я думаю, это компенсирует. — Это безумие. — Абсолютное, — согласился он. — Но я не хочу просыпаться один, когда можно просыпаться с тобой. И я не хочу, чтобы ты жила в отеле. И я не хочу притворяться, что это «просто отношения». Это не «просто». Это навсегда. У неё перехватило дыхание. — Навсегда, — повторила она. — Навсегда, — подтвердил он. Она смотрела на него и думала: «Вот так, оказывается, выглядит счастье. Не фанфары, не фейерверки. Просто мужчина в своей гостиной, который говорит «навсегда» так, будто это самый очевидный факт в мире». — Хорошо, — сказала она. — Я останусь. — Навсегда? — Поживём — увидим, Малфой. Не дави. — Я никогда не давлю. Я убедительно аргументирую. Она рассмеялась и снова поцеловала его. В эту ночь они занимались любовью — и это было именно «занятие любовью», а не трах. Медленно, с паузами, с шёпотом, с прикосновениями, которые были важнее самого акта. Он провёл пальцами по каждому её шраму — от войны, от жизни, — и поцеловал каждый. Она сделала то же с его Меткой — нежно, без отвращения, — и почувствовала, как он вздрогнул. — Ты не обязан носить это, — сказала она. — Это часть меня. — Я знаю. Но она больше не болит? — Больше не болит. — Тогда это теперь просто рисунок. И кстати, змея на фоне черепа — довольно дурной вкус. — Грейнджер, я тут пытаюсь быть романтичным, а ты критикуешь дизайн моей татуировки. — Это не татуировка, это Тёмная Метка. — Тем более. Прояви уважение. Они лежали, обнявшись, и говорили до рассвета. О будущем — осторожно, без планов. О прошлом — с болью, но без укоров. О том, что завтра понедельник, и на работу всё равно надо идти. — Знаешь что? — сказала она, когда небо за окном начало светлеть. — Что? — Я рада, что ты заказал тот кофе. Карамельный латте. И что написал записку. И что вообще начал со мной спорить. — Я тоже рад, — ответил он. — Хотя это было невыносимо. — Что именно? — Осознавать, что ты — единственное, о чём я могу думать. Даже когда ты меня бесишь. Особенно когда ты меня бесишь. — Ты тоже меня бесишь. — Я знаю. Это моя суперсила. — Одна из? — Она приподняла бровь. — Остальные ты уже видела. Она засмеялась и уткнулась лицом в его плечо. — Я люблю тебя, — сказала она ещё раз, просто чтобы попробовать эти слова на вкус. — Я люблю тебя, — ответил он. — Теперь спи. Завтра нам предстоит делать вид, что мы профессионалы. — Мы и есть профессионалы. — Вот именно. Будет сложно.