За стеной лжи

На следующее утро Клэр проснулась за час до подъёма — сама, без Микасиного будильника, без чужого дыхания над ухом. Просто открыла глаза и поняла: не уснуть больше. Клэр слегка прикусила внутреннюю часть щеки — привычка, оставшаяся с детства, когда нужно было заставить себя молчать, когда слова могли убить. Она нервничала. Но не из-за тренировки. И не из-за того, что смущалась — этого чувства она вообще не ощущала, только странную, тягучую пустоту где-то в груди. Она волновалась. Потому что, хоть и улыбалась ему, хоть и шутила, хоть и делала вид, что ничего особенного не происходит, — она видела этот взгляд. Тот самый, который Леви пытался скрыть, но который просачивался сквозь его ледяную маску каждый раз, когда их глаза встречались.   Он смотрел на неё не как на новобранца. Не как на женщину, даже. Он смотрел на неё как на загадку — и в его серых гладах читалось: «Я узнаю, кто ты. Я узнаю, что ты скрываешь».   — Бр-р-р, — тихо прошептала Клэр, поёжившись, и передёрнула плечами. — Ну и тип...   Она скрывала. И не просто скрывала — прятала глубоко, в самом потайном углу памяти, то, о чём никогда никому не расскажет. Ни Микасе. Ни Армину. Это знание лежало в ней тяжёлым камнем, и иногда — по ночам, в кошмарах — она чувствовала, как он переворачивается, угрожая раздавить. Но сегодня, на плацу, будет не только тренировка. Она знала это. Чувствовала каждой клеткой, каждой косточкой. Леви будет давить, пытать, выкручивать — не физически, нет. Он будет смотреть. Задавать вопросы. Ждать, когда она сорвётся, скажет лишнее. Клэр решила: будет действовать как всегда. Говорить, но не договаривать. Улыбаться, но не раскрываться. Она уже делала это годами — в подземелье, в Розе, в скитаниях по разрушенным городам. Это было её оружием, её броней. И она не собиралась снимать её, даже ради капитана Разведкорпуса.   *** Утро выдалось прохладным и ясным. Солнце только-только поднялось над стенами штаба, окрашивая плац в бледно-золотистые тона. У восточных ворот, как и обещал, уже стоял Леви. Без форменной куртки — только белая рубашка и тёмные брюки. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён куда-то вдаль, но когда Клэр подошла ближе, он сразу перевёл его на неё. Короткий, оценивающий осмотр. Чуть заметный кивок.   — Не опоздала. Уже плюс. Идём. Закрытый плац в десяти минутах ходьбы за восточной стеной. Там нас никто не потревожит. Даже Ханджи не знает, где именно он находится, так что можешь не бояться, что она выскочит из кустов с секундомером.   Он развернулся и зашагал по тропинке, ведущей к старой калитке в восточной стене. Шёл быстро, но не настолько, чтобы Клэр не могла догнать. Несколько минут они шли в тишине, только гравий хрустел под ногами да где-то вдалеке переговаривались часовые, и Леви заговорил — не оборачиваясь, глядя строго вперёд:   — Ты нервничаешь. Я вижу — плечи зажаты. На спарринге с Микасой такого не было. На спарринге со мной — тоже. Значит, дело не в тренировке. Что-то другое. Мы будем драться в полную силу, и я не хочу случайно сломать тебе что-нибудь только потому, что ты отвлеклась на свои мысли. Так что, если есть что-то, что мешает, скажи сейчас. Если нет — просто выдохни и расслабь плечи.   Девушка ничего не ответила, но плечи все же расслабила. Леви бросил на неё короткий взгляд через плечо и едва заметно кивнул.   — Вот так. Уже лучше.   Они прошли через старую калитку, миновали небольшой перелесок и вышли на поляну, которую Клэр никогда раньше не видела. Это был не просто плац — скорее, идеально ровная площадка, окружённая высокими деревьями и старыми каменными стенами, поросшими мхом. Земля здесь была мягче, чем на основном плацу, — утоптанная, но пружинящая, явно предназначенная для падений. Вдоль стен стояли деревянные манекены, некоторые из них были разбиты в щепки — видимо, после предыдущих тренировок Леви. В углу площадки — простая скамья и небольшой столик, а на столике — кувшин с водой и две кружки. Никаких тренажёров. Никаких лишних снарядов. Только пространство для боя.   — Это моё место, — сказал Леви, останавливаясь в центре площадки. — Здесь я тренируюсь сам. Иногда привожу Микасу. Иногда — никого. Эрвин знает, где это, но не приходит без приглашения. Ханджи ищет до сих пор — не говори ей. Здесь нет правил, нет зрителей, нет ограничений. Только ты, я и то, что мы умеем.   Он повернулся к Клэр лицом, размял плечи и принял стойку — не ту, что она видела на общем плацу, а другую, более расслабленную с виду, но гораздо более опасную.   — Я сказал — в полную силу. Я не шутил. Если ты готова показать мне, что ты прячешь, сейчас самое время. Если нет... — он чуть прищурился, — ...я пойму и это. Но тогда не жди, что я перестану задавать вопросы. Итак, Аккерман. Готова?   Девушка кивнула, делая вид будто не услышала его другие фразы, кроме как "готова". Леви заметил этот кивок — ровный, спокойный, без лишних слов. И то, как она проигнорировала всё остальное, тоже заметил. Никакой реакции на «я пойму и это», никакого ответа на «что ты прячешь». Просто встала в стойку, просто смотрит на него своими тёмными глазами, и где-то в их глубине снова пляшут те самые чертята.   — Ну смотри, — произнёс он и двинулся.   Первая атака была стремительной и жёсткой. Леви не стал прощупывать — он сразу пошёл в полную силу. Прямой удар в корпус, быстрый, как хлыст. Клэр ушла в сторону — не отпрыгнула, а именно ушла, мягко, всем телом, как учили улицы. Второй удар, третий — она блокировала, но каждый блок отдавался в предплечьях тяжёлой болью. Он не сдерживался. Совсем. И это было совсем не похоже на тот спарринг на общем плацу: тогда он ждал, наблюдал, позволял ей двигаться. Теперь он сам задавал темп, и темп этот был убийственным.  Клэр пропустила четвёртый удар — вскользь по рёбрам, — но даже не поморщилась. Вместо этого она сократила дистанцию, уходя в ближний бой, туда, где его руки теряли преимущество. Колено, направленное в пах, он заблокировал. Локоть, летящий в челюсть, — отвёл. Но она уже меняла позицию, заходя ему за спину. Тот самый приём из подземелья — быстро, грязно, неожиданно. Леви развернулся, перехватывая её руку, и на мгновение их лица оказались совсем близко: он видел капельку пота на её виске, слышал её дыхание — частое, но ровное. И снова эта улыбка. Лёгкая, едва заметная. Не насмешка. Не бравада. Просто удовольствие от боя. Он рванул её на себя, пытаясь вывести из равновесия, но Клэр использовала его же рывок, чтобы провернуться — и вот она уже снова стоит в двух шагах, тяжело дыша, но всё ещё в стойке.   — Ты дерёшься как уличный боец, без правил. Где ты училась этому? Не в подземном городе — там так не учат. Там так выживают, но не учатся. У тебя есть система. Я её не знаю. Откуда она?   - Я вроде отвечала вам, - ответила она спокойно, держа взгляд на его плечах и шеи, как и в тот раз .- Я самоучка. Леви чуть прищурился. Он не двинулся с места, но воздух между ними будто стал плотнее.   — Самоучка, — повторил он, и это слово прозвучало почти как ругательство. — Самоучка не может иметь систему. У самоучки есть набор трюков, финтов, грязных приёмов. А у тебя — система. Ты двигаешься не хаотично. Ты читаешь противника. Ты знаешь, куда бить и когда отступать. Этому не учатся на улице. Этому учатся у кого-то, кто уже знает. Так что давай ещё раз: где ты этому научилась? И не говори мне про «самоучку». Это не ответ. Это отмазка. Я слышал её в первый раз. Второго не будет.   Он сделал шаг к ней — не атакующий, а скорее требовательный. В его серых глазах читался холодный, аналитический интерес. Не враждебность. Скорее — упрямое желание докопаться до истины.   — Я знаю, что ты прячешь. И знаю, что ты знаешь, что я это вижу. Вопрос в том, почему. Боишься? Или просто не доверяешь?   - Если бы меня кто-то учил, то кто учил его? А кто его? А кто его его? - усмехнулась девушка и пошла в атаку первая. Она нацелила удар в грудь, и толком не задев, специально сразу же уклонилась, разворачиваясь корпусом и ударив его локтем в спину. Леви успел поставить блок — в последний момент, когда локоть Клэр уже летел ему в спину. Удар получился смазанным, но всё равно довольно сильным, чтобы отдать в предплечье глухой болью. Он развернулся к ней лицом и на мгновение замер: не атаковал, не контратаковал, просто смотрел тяжёлым, изучающим взглядом.   — Хороший аргумент, Аккерман, — произнёс он наконец, чуть склонив голову. — Кто учил того, кто учил тебя. И так до бесконечности. Умно. Почти философски. Только ты забыла одну деталь: я не спрашивал, кто был первым. Я спросил, кто учил тебя. Конкретно тебя. Не твоего учителя, не учителя твоего учителя. А того, кто взял девчонку из подземного города и превратил её в бойца с системой.   Он потёр предплечье — то самое, в которое пришёлся её локоть — и сделал шаг в сторону, медленно обходя Клэр по кругу.   — Но раз ты не хочешь отвечать прямо — ладно. Я не давлю. Пока. Вместо этого я скажу тебе то, что вижу сам. Твой стиль — это смесь. Основа — что-то восточное. Но поверх этого — уличная драка, подземный город, приёмы против вооружённых и невооружённых. Тебя учил кто-то, кто знал разные школы. Кто-то, кто был либо военным, либо... — он остановился и посмотрел ей прямо в глаза, — ...либо кем-то из Разведкорпуса. Потому что некоторые твои движения напоминают мне наши техники. Не точь-в-точь — адаптированные, изменённые, но корень тот же. И УПМ. Ты летаешь как ветеран. Не как самоучка, которая пару раз попробовала. Как тот, кто тренировался под руководством. Я это вижу. И я хочу знать правду. Когда будешь готова её рассказать — я здесь. А пока... — он снова встал в стойку, — ...продолжим. Ты хотела полную силу. Ты её получаешь. — Капитан, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо, — мне уже становится обидно.   Она тоже начала двигаться — не кругами, как он, а плавно, текуче, не давая ему встать к ней спиной. Каждый её шаг был выверен, каждое движение — словно танец, в котором нет места ошибке. Она была готова к атаке. Она ждала её.   — Вы настолько уверены, — Клэр чуть склонила голову набок, и чёрный хвост скользнул по плечу, — что обычная красивая девушка не могла научиться такому самой?   Она улыбнулась — той улыбкой, которая была её главным оружием. Не кокетливой, не вызывающей, а какой-то... другой. В ней было и сомнение, и вызов, и капля той самой аккермановской самоуверенности, которая сводила с ума всех, кто с ними сталкивался. — Обидно ей, — повторил Леви, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на смех, хотя он, конечно, не смеялся. — Тебе. Обидно. Знаешь, Аккерман... — он качнул головой, не сводя с неё цепкого взгляда, — ты удивительная. Реально удивительная. Я не знаю, что ты прячешь. Но то, что ты не прячешь, уже впечатляет. А теперь — хватит разговоров. Бей. Покажи мне свою «самоучку». И я, может быть, даже извинюсь. Если заслужишь. Клэр не стала ждать. Она рванула вперёд, резко опускаясь вниз, почти к самой земле, поднимая облако пыли, которое на секунду скрыло её от глаз капитана. Пальцы коснулись влажной травы, ища опору, и она сделала выпад локтем — острым, коротким, целясь в солнечное сплетение, туда, где дыхание.   Леви поставил блок — быстро, без лишних движений, просто подставив предплечье, и от его блока Клэр едва не отбросило назад. Но она уже знала: прямой атакой его не взять. Она проскользнула мимо него — скользящим, кошачьим движением, использовав его же блок как опору — и оказалась за спиной.   Её локоть — второй удар, на этот раз во внутреннюю сторону колена, туда, где сустав был незащищён и уязвим. Леви рефлекторно согнулся — колено подкосилось, и он чуть не сел на траву, удержав равновесие только чудом и годами тренировок. Это было не больно — Клэр била вполсилы, — но это было неожиданно. Очень неожиданно.   Этого хватило. Она сделала шаг назад, разгибаясь, и замахнулась ногой — высоко, бицепсом целясь ему в бок, туда, где рёбра, где нет защиты.   Но Леви не был бы капитаном, если бы позволил себя достать. Его рука метнулась вперёд — быстрее, чем она успела моргнуть, — и пальцы сомкнулись на её бедре, чуть выше колена. Ткань штанов скользнула под его ладонью, горячей даже сквозь грубую материю. Он дернул её на себя — без усилия, просто используя её же инерцию против неё.   Клэр потеряла равновесие. Мир качнулся, и она, чтобы не упасть, рефлекторно схватилась за его плечи — пальцы впились в плотную ткань рубашки, под которой чувствовались жёсткие, как камень, мышцы. Туловище по инерции прижалось к его телу — грудь к груди, бёдра к бёдрам, так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее.   Клэр замерла. Леви замер. На несколько бесконечно долгих секунд всё застыло: его рука, сжимающая её бедро, её пальцы, вцепившиеся в его плечи, их дыхание — его ровное, её чуть сбитое после рывка, — смешивающееся в нескольких дюймах между лицами. Он чувствовал, как быстро бьётся её сердце — или, может быть, это его собственное отдавало в грудную клетку. Чувствовал тепло её тела, прижатого к его груди. Чувствовал, как её пальцы сжимают ткань его рубашки на плечах — крепко, но без страха. И запах. Мыло, чистая кожа и что-то ещё — то самое, что осталось на его куртке вчера. Солнце пробивалось сквозь листву над закрытым плацем, и в его косых лучах пыль, поднятая их боем, танцевала золотистыми искрами вокруг двух замерших фигур.   — Аккерман, — произнёс он наконец, и голос его был ниже обычного, — это уже не захват. Это что-то другое. Ты специально? Или просто так вышло?   Он не отпустил её ногу. И не отодвинулся. Просто стоял и смотрел на неё сверху вниз — на растрёпанный хвост, на раскрасневшиеся щёки, на ресницы, на которых дрожали пылинки. Его глаза были ближе, чем когда-либо раньше, и в них больше не было холода. Что-то другое. Что-то, чему даже Ханджи ещё не придумала названия.   Девушка сглотнула: - Это был отвлекающий маневр, чтобы ударить ногой по рёбрам... Не вышло... Леви смотрел на неё ещё секунду. Чувствовал её ладони на своих плечах — горячие даже сквозь ткань рубашки. Чувствовал её дыхание, чуть сбитое после манёвра. Чувствовал напряжение в её мышцах — она не расслаблялась, готовая в любой момент вырваться или ударить снова. Это восхищало и раздражало одновременно. Восхищало — потому что она была хороша. Реально хороша. Её тело было оружием, и он, как никто другой, умел ценить хорошее оружие. Раздражало — потому что она всё ещё что-то скрывала. И это «что-то» стояло между ними, как невидимая стена, которую нельзя пробить кулаком. Он разжал пальцы. Её нога мягко опустилась на землю. Но он не отступил. Не отодвинулся. Остался стоять на расстоянии вытянутой руки — ближе, чем позволял себе с кем-либо, кроме, может быть, Микасы в спарринге.   — Не вышло, — повторил он её слова. — Но было близко. Очень близко. Ты чуть не сломала мне ребро. Я оценил. Но маневр был рискованный. Если бы я не подхватил твою ногу, ты бы упала. А если бы я подхватил иначе, ты бы уже лежала на земле с вывернутой лодыжкой. Ты доверяешь мне или просто не успела подумать?   Девушка задумалась, отряхивая свои штаны: - Я была уверена, что даже если не повалю, то заставлю потерять равновесие. А насчет своего падения, даже не думала, потому что да, доверяю. Леви замер. Не двинулся. Не отвёл взгляд. Где-то в глубине его серых глаз что-то дрогнуло — настолько глубоко, что даже он сам не сразу понял, что это. А когда понял — разозлился. Нет, не на неё. На себя. Потому что одно простое слово — «доверяю» — произнесённое этой девчонкой с растрёпанным хвостом и пылью на щеке, задело что-то, что он давно считал отмершим.   — Глупо, — сказал он резче, чем собирался. — Доверять капитану, который только что пытался сломать тебе рёбра в полную силу. Глупо и опасно. Но... — он помедлил, — спасибо. За честность. А теперь иди сюда. Я покажу тебе, как выходить из того манёвра, если противник не такой... осторожный, как я. И заодно покажу, как блокировать удар ногой по рёбрам, чтобы в следующий раз ты не промахнулась.   Он встал в центре площадки, ожидая. Влечение, которое он почувствовал минуту назад, — острое, физическое, неудобное — никуда не делось. Оно всё ещё сидело где-то под рёбрами, смешиваясь с недоверием и раздражением. Но сейчас был не тот момент. Сейчас была тренировка. А с тренировками он умел справляться. В отличие от всего остального. Так прошло еще минут 10 борьбы и девушка все же упала после рывка Леви на лопатки и тяжело дышала. Леви нависал над ней, всё ещё удерживая за плечи, и его дыхание — впервые за всю тренировку — было таким же тяжёлым, как у Клэр. Рубашка прилипла к спине, прядь волос выбилась из идеальной укладки и упала на лоб. Но он не замечал этого. Он смотрел на неё. На то, как вздымается её грудь под форменной рубашкой. На то, как бешено бьётся жилка на шее. На то, как она смотрит в небо широко открытыми глазами, всё ещё не веря, что упала.   — Всё, — сказал он, разжимая пальцы. — На сегодня всё. Ты продержалась дольше, чем кто-либо на этом плацу. Включая Микасу. Включая Эрда. Включая... да почти всех. Я выдохся. Ты выдохлась. Ничья.   Он выпрямился, отряхнул колени. Потом протянул ей руку — ту самую, которой только что прижимал её плечи к земле. Жест, который он делал второй раз за всё время их знакомства. И снова — для неё.   — Вода на столике. Пей. Маленькими глотками. А потом... — он помедлил, глядя куда-то в сторону, — ...потом я задам тебе один вопрос. Всего один. И ты можешь не отвечать. Но я должен его задать.   Девушка взяла воду, но ее рука еле видно дрогнула. Леви заметил эту дрожь. Едва заметную — вода в кружке пошла мелкой рябью, — но для его глаз этого было достаточно. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, пока она пила, и молча ждал, когда дыхание выровняется.   Когда кружка опустела наполовину, он заговорил:   — Ты боишься вопроса. Не меня. Не боя. Не травмы. Вопроса. Это о многом говорит, Аккерман. Очень о многом.   Он взял у неё кружку, поставил на стол. Потом сел на скамейку — не рядом, но и не напротив. Достаточно близко, чтобы она видела: он не допрашивает. Он спрашивает.   — Вот мой вопрос. Ты не обязана отвечать. Но если ответишь — я обещаю, что это останется здесь. На этом плацу. Между нами. Ни Эрвин, ни Ханджи, ни даже Микаса не узнают. Если ты сама не захочешь рассказать. Договорились?   Он посмотрел на неё — прямо, открыто, без обычного холода. Уставший после боя, с выбившейся прядью волос и ссадиной на предплечье, он выглядел сейчас не как капитан элитного отряда, а как человек, который слишком хорошо знает цену секретам. И слишком хорошо понимает, что некоторые из них нельзя вытаскивать силой.   Девушка кивнула. Леви помолчал. Несколько секунд он смотрел на неё, словно взвешивая что-то в уме. Потом отвёл взгляд в сторону деревьев, окружавших плац, и заговорил — негромко, но чётко, будто каждое слово было заранее продумано.   — Я не буду спрашивать, кто тебя учил. И не буду спрашивать, почему ты скрываешь это. Допросы оставлю Эрвину и его бюрократам. Я спрошу другое. Когда ты улыбаешься — Конни, Саше, Армину, Жану, Микасе, даже Оруо, — это настоящее? Или ты просто... делаешь то, что от тебя ждут? Потому что ты сказала мне пять минут назад, что доверяешь. И это слово... — он осёкся на долю секунды, — ...это слово не вяжется с человеком, который что-то скрывает. Либо ты действительно доверяешь — тогда ты не шпионка, не предательница, и мне не о чем волноваться. Либо ты врёшь — и тогда я должен понять, зачем. Так вот: твоя улыбка — она настоящая?   - Улыбка?.. - девушка подняла на него удивлённые глаза, такого вопроса она не ожидала. - Эм... Мои эмоции все настоящие. Я не люблю их сдерживать. Поэтому да, ребята мне стали... Дороги.. И улыбаюсь я им искренне, - после этих слов ее плечи слегка расслабились, будто радуясь, что вопрос все же был таким.   Леви выслушал её ответ, не перебивая. Когда она закончила, он не сразу заговорил. Взял кружку с водой, сделал глоток, поставил обратно. Вытер рот тыльной стороной ладони. И только потом поднял на неё глаза — цепкие, изучающие, но без враждебности.   — Хорошо. Я тебе верю. Насчёт улыбки — верю. Насчёт ребят — тоже. Я видел, как ты на них смотришь и как они смотрят на тебя. Такое не подделаешь. Но теперь я задам тебе следующий вопрос. Не тот, который обещал. Другой. Потому что твой ответ про улыбку рождает новый вопрос. И я думаю, ты уже догадываешься, какой.   Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. В его серых глазах читался холодный, аналитический интерес. Тот самый, который, как подозревала Клэр, и был настоящей причиной их индивидуальной тренировки.   — Ты не сдерживаешь эмоции. Ты искренняя. Ты добрая. Ты улыбаешься. Это всё — правда. Но это не вяжется с тем, что я вижу в бою. Твоя техника, твоя скорость, твоя реакция — они не из подземного города. Я знаю подземный город, я там вырос. Там так не учат. Там можно научиться кусаться, царапаться, бить в пах и убегать. Но ты не кусаешься. Ты дерёшься как тот, кто знает, что делает. Как тот, кто учился. У кого-то, кто знал больше, чем уличные бандиты. И при этом ты не хочешь говорить, у кого. Почему? Что такого в твоём учителе, что ты прячешь его даже от меня? Даже от Микасы? — Капитан, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, срываясь на хрип, — я же сказала... Учителя нет.   Она села на скамейку. Чёрный хвост упал на плечо, и она машинально поправила его, хотя он и не мешал. Просто нужно было занять руки, чтобы не дрожали.   — Я скажу, — она выдохнула, и в этом выдохе было столько напряжения, что, казалось, воздух вокруг заискрился, — только если об этом не узнает никто. Тем более Микаса. Леви выпрямился. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? нет, скорее, подтверждение того, что он был прав. Он был прав. Она действительно что-то скрывала. И это «что-то» имело отношение не только к ней.   — Я уже сказал, — произнёс он ровно, — что это останется здесь. На этом плацу. Между нами. Я не нарушаю обещаний, Аккерман. Если я говорю «никто не узнает» — значит, никто не узнает. Даже Микаса. Особенно Микаса, раз ты этого хочешь.   Он чуть сменил позу, разворачиваясь к ней всем корпусом. Сейчас он не был похож на капитана, отдающего приказы, или на следователя, ведущего допрос. Скорее — на человека, который слишком хорошо знает цену секретам и понимает, что некоторые из них нельзя вытаскивать силой. Только терпением. - Я соврала вам. Точнее не договорила… - начала она, даже не смотря на него – С 7 лет я находилась в другом месте. До подземного города... Я... Была за стенами, два года. Леви не пошевелился. Не переспросил, не перебил, не издал ни звука. Только пальцы, сжимавшие край скамейки, чуть побелели. За стенами. Два года. С семи лет. Он знал, что это значит. За стенами не было ничего, кроме титанов, дикой природы и смерти. За стенами не выживали. За стенами даже Разведкорпус нёс потери каждый вылет. А тут — ребёнок. Семилетний ребёнок. Два года.   — За стенами, — повторил он наконец, и его голос прозвучал глухо, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. — Два года. Одна. В семь лет. Ты хочешь сказать, что два года жила там, где титаны жрут людей, и выжила? Говори. Я слушаю. И помни: что бы ты ни сказала, это не выйдет за пределы этого плаца. Но я должен знать. Потому что то, что ты говоришь, меняет всё. Всё, что я о тебе думал. Всё, что я о тебе знал. Всё. Клэр тяжело выдохнула — так, будто выпускала из себя часть боли, которую носила годами. Плечи её опустились, пальцы, лежавшие на коленях, задрожали.   — Я пропала не по такой уж загадочной причине, — продолжила она, всё ещё не глядя на него. Её голос стал ровным, почти механическим — так говорят, когда рассказывают чужую историю, чтобы не сойти с ума от боли. — Когда мне было семь, папа узнал, что мама изменила и... я была внебрачным ребёнком.   Она замолчала на секунду, сглотнула комок в горле, который никак не хотел проходить.   — Он... скажем так... уж очень обиделся на это. — Её губы искривились в горькой усмешке. — Он взял меня с собой гулять, говорил, что посмотрим на разведчиков, которые собираются на вылазку. В итоге, пока никто не видел, засунул меня в повозку солдат, рядом с разными коробками, накрыл мешком... И сказал, что если кто-то из Разведкорпуса заметит меня раньше, чем мы выйдем за стену или за стеной, что приведёт к тому, что меня вернут обратно или вообще узнают об этом... — её голос сорвался, и она прошептала: — Микаса будет следующей.   Леви замер. Его лицо — это каменное, непроницаемое лицо — на секунду стало человеческим.   — Я испугалась, — сказала Клэр, и в её голосе не было стыда за этот страх. — И сделала, как он сказал.   Она слегка поменяла позу, по-прежнему не глядя на капитана, но её плечи чуть расслабились — будто самая тяжёлая часть была сказана.   — Когда на разведчиков напали титаны, я успела вылезти из повозки. Они не заметили меня. И я скрылась в лесу, нашла какое-то дерево, где наверху было большое дупло... и сидела там.   Её руки, лежавшие на коленях, дрогнули.   — Когда всё закончилось... — она сглотнула. — И оставшиеся разведчики перебили тварей и уехали, я дождалась ночи, когда титаны спят. Взяла УПМ у погибших солдат. Ну и... стала пытаться.   Она усмехнулась — на этот раз не горько, а почти с ностальгией.   — Было трудновато. Эти снаряжения были, конечно, тяжёлые для меня тогда. Но занимаясь таким каждую ночь, и каждую неделю наблюдая за вылазками других разведчиков, всё же научилась. Поэтому УПМ для меня — словно мои ноги и руки.   Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.   — Далее я смогла перебраться обратно за стену незамеченной. Единственное место, чтобы спрятаться подальше от отца, но не сдохнуть от титанов, которых приходилось убивать самой, был для меня подземный город. Пожив там, уже да, и драться научилась, но благодаря опыту с титанами и зверями, мой вид боя был... более импровизированный.   Она наконец повернула голову и посмотрела на Леви — в его серые глаза, в которых сейчас не было льда. Только тишина. И боль.   — Потом, когда я смогла сбежать из этого города, встретила Микасу. Испугалась очень. Но когда она сказала мне, что родители мертвы... — Клэр запнулась, и её голос стал совсем тихим, почти детским. — Я подумала, что могу вернуться к ней. Так и попала сюда. Он не перебивал. За всё время, пока она говорила, он не проронил ни слова. Только пальцы, сжимавшие край скамейки, побелели ещё сильнее.   Когда она закончила, он не заговорил сразу. Встал. Прошёлся до края плаца и обратно. Остановился, глядя куда-то в стену леса. Потом резко выдохнул — коротко, шумно, почти как ругательство.   — Сука, — произнёс он негромко, но с чувством. — Вот же сука.   Он повернулся к Клэр. Его лицо оставалось жёстким, но в глазах больше не было холода. Только глухая, с трудом сдерживаемая ярость. Не на неё. На того, кто сделал это с ней.   — Твой отец. Он отправил семилетнего ребёнка за Стену. В повозке. Под мешком. Чтобы избавиться. Потому что ты была не его дочерью. И угрожал убить Микасу, если ты пикнешь. Ты поэтому боишься, что Микаса узнает? Думаешь, она будет винить себя?   Он не стал ждать ответа. Снова прошёлся, на этот раз короче — три шага туда, три обратно. Остановился прямо перед ней. — Ты говорила, что учителя нет. Формально — да. У тебя не было человека, который стоял рядом и поправлял стойку. Но у тебя были титаны. У тебя был лес. У тебя были ночные вылазки и наблюдения за разведчиками. Это учителя похуже любых инструкторов, Аккерман. Самые эффективные. Самые безжалостные. Ты не самоучка. Ты — продукт выживания. Это другое. И теперь я понимаю: твоя улыбка, твоя доброта, твоя искренность — это не слабость. Это выбор. Ты прошла через ад и выбрала быть доброй. Это... — он осёкся. — Это больше, чем я могу сказать о себе. Я прошёл через меньшее и выбрал другое.   Он снова сел на скамейку — на этот раз ближе к ней.   — Твой секрет останется здесь. Как я и обещал. Микаса не узнает. Никто не узнает. Но ты должна знать: если когда-нибудь захочешь рассказать ей — она справится. Она сильная. И она любит тебя. Это не изменится, что бы она ни узнала. А теперь — пей воду. И дуй в столовую. Ты заслужила завтрак. И, Клэр... — он впервые назвал её по имени, без «Аккерман», без звания, просто по имени, — ...спасибо. За то, что рассказала. Я знаю, чего тебе это стоило. - Я не хочу ей рассказывать, не потому что боюсь что она будет винить меня. Она любит родителей и я вижу ее взгляд, когда она вспоминает об их смерти. Я не хочу, чтобы ее светлая память о них изменилась… - ответила Клэр, снова опуская глаза. Леви долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно покачал головой.   — Ты защищаешь её память. Память о людях, один из которых пытался тебя убить. Ты прошла через ад, выжила там, где не выжил бы взрослый мужик, и теперь молчишь не ради себя — ради неё. Ради того, чтобы Микаса и дальше помнила родителей такими, какими она их знала.   Он помолчал, глядя на свои руки. Девушка кивнула —показывая, что не хочет больше говорить об этом. Она поднялась со скамейки, и ноги её слушались плохо — ватные.   Она пошла на выход с плаца. Клэр сильно прикусила нижнюю губу — почти до крови, до металлического привкуса. Она сделала так, как и собиралась. Она рассказала правду. Не всю. Но достаточно. Достаточно, чтобы Леви отстал со своим недоверием. Достаточно, чтобы он... признал.   Она не врала. Нет. Всё, что она сказала, было правдой — каждый год, каждый месяц, каждый день за стенами, каждый удар, каждое падение, каждая ночь в дупле старого дерева под звёздами, которые светили так ярко, так равнодушно, будто хотели сказать: «Ты одна. Ты всегда одна».   Но это была не вся правда.   Она добилась того, чего хотела. Леви поверил. Он не просто поверил — он был потрясён, он был впечатлён, он назвал её чудом. А это именно то, что ей было нужно.   Но нужно для чего? Леви остался на плацу один. Он стоял неподвижно, глядя на тропинку, по которой только что ушла Клэр. Ветер шевелил листву над головой, где-то вдалеке перекрикивались часовые, но здесь, в этом закрытом от всего мира месте, было тихо. Так тихо, что он слышал собственный пульс.   Он опустился на скамейку. Не откинулся, не расслабился — просто сел, уперев локти в колени и глядя в землю. Мысли текли медленно, тяжёлые, как ртуть.   «Она рассказала. Не всё — я чувствую, что не всё. Но достаточно. Достаточно, чтобы понять главное: она не враг. Она не шпионка. Она не предательница. Она — жертва. Выжившая. Два года за Стеной. Одна. Ребёнок. Я в семь лет дрался за объедки, а она в семь лет пряталась в дупле дерева от титанов.   Он выпрямился и потёр переносицу. Усталый жест. Он не спал нормально уже которую ночь, и теперь, когда адреналин боя схлынул, усталость навалилась с новой силой.   Он встал, подошёл к столику, налил себе воды. Выпил залпом, не чувствуя вкуса.   «И теперь она молчит. Не потому что боится наказания. Не потому что не доверяет Микасе. А потому что хочет сохранить ей память о родителях. Светлую память. Даже ценой собственного покоя. Даже зная, что Микаса, возможно, никогда не узнает, через что прошла её сестра. Это... это сильно. Я не знаю, смог бы я так. Я бы хотел сказать, что смог бы. Но я не уверен.»   Он поставил кружку и несколько секунд смотрел на восточную стену, за которой скрылась Клэр.   «Она использовала меня. Рассказала ровно столько, чтобы я отстал. Не соврала — ни единого слова лжи, я слышу ложь за милю. Но и всей правды не сказала. Она умна. Очень умна. И это меня не раздражает. Это вызывает... уважение. Странное, неудобное уважение к человеку, который переиграл тебя на твоём же поле. Я хотел узнать её секрет — она дала мне его. И теперь я не могу давить дальше, не ставлю под сомнение её лояльность, не могу... не доверять. Она сделала то, что я сам сделал бы на её месте. Рассказала страшную правду, чтобы скрыть что-то ещё. Что? Что ещё ты прячешь, Клэр Аккерман? И почему я, чёрт возьми, так хочу это узнать?»   Он одёрнул рубашку, поправил воротник. Пора было возвращаться. В штаб, к тренировкам, к Ханджи с её вопросами, к бумагам, которые ждали его на столе. Но прежде чем уйти, он оглядел пустой плац, словно прощаясь с чем-то.   «Ты была здесь. Ты дралась со мной в полную силу. Ты рассказала правду — или её часть. Ты доверяешь мне. А я... я, кажется, начинаю доверять тебе. И это пугает меня больше, чем любой титан.»