За стеной лжи

Леви стоял у окна. В том же месте, где и полчаса назад. Он не двинулся с места, услышав её шаги. Только пальцы, сжимавшие кружку, чуть побелели. Она шла медленно, тяжело, и в этой походке не было ничего от той Клэр, которая утром дралась с ним в полную силу, а вечером пела песни и смеялась над Конни. Так ходят солдаты после боя, из которого они не уверены, что вернулись.   — Аккерман, — его голос разрезал тишину коридора как лезвие. Он не обернулся, продолжая смотреть в темноту за окном. — Ты ходила не в туалет. И не в лазарет. Ты ходила за восточную стену. Я знаю этот маршрут — старая тропа, заброшки, лес. И я знаю, что там ни черта нет такого, что могло бы понадобиться новобранцу в два часа ночи. Так что давай без «тошнит». Что ты там делала? И не ври мне. Я слышал, как ты врёшь. У тебя голос меняется — становится слишком спокойным. Сейчас у тебя голос человека, который только что прошёл через что-то дерьмовое. Говори. Быстро. Пока я не решил, что ты представляешь угрозу для моего отряда.   Девушка сжала зубы. Сердце заколотилось с бешенной силой и теперь стало тошнить по-настоящему. Ну вот блять. Все. Она труп. Можно этой ночью бежать за стену и прыгать в пасть титана. Но она молчала, смотря в пол.  Леви подошел ближе, ещё ближе, и резко, но не больно прижал ее спиной к стене, беря за подбородок и смотря в глаза. — Смотри на меня, — его голос был низким и жёстким, как сталь клинка перед боем. — Я задал вопрос. Ты ходила за восточную стену. В два часа ночи. После того, как соврала мне про тошноту. После того, как весь вечер пела песни и делала вид, что всё в порядке. Твои руки дрожали ещё до того, как ты туда пошла. Сейчас они дрожат сильнее. Ты боишься. Не меня — меня ты не боишься, я видел тебя в бою. Ты боишься того, что я узнаю. Или того, кто был там, за стеной. Так кто это был? И что ты ему рассказала?   Он держал её крепко, но не делал больно — только не давал уйти, только заставлял смотреть в глаза. В его взгляде не было ни тепла, ни сочувствия. Только холодный, острый, как бритва, анализ. И ожидание. Он ждал ответа. И был готов ждать хоть до рассвета.   Девушка негромко выдохнула, когда оказалась прижатой, задрожала, затошнило сильнее, но и предательская волна по телу тоже прошлась: - я.. Я... — Ты. Ты. Что — ты? — Леви чуть сильнее сжал пальцы на её подбородке, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты стоишь тут и мямлишь «я... я...», как провинившийся кадет, хотя утром дралась со мной в полную силу и даже не моргнула. Что случилось, Клэр? Я не отстану. Ты знаешь — я не отстаю. Так что давай, выкладывай. Сейчас. Здесь. Без свидетелей. Что ты скрываешь?   - Там не было никого.. – ее голос слегка дрогнул. — «Никого не было». И ты думаешь, я в это поверю? — его голос стал ниже, опаснее, и в нём появилось что-то новое — не только холод, но и другое, то, что он сам не хотел называть. —Либо ты держишь меня за идиота, либо ты настолько запугана, что боишься говорить. Что из этого правда?   Он прижал её к стене ещё сильнее — теперь между их телами не осталось расстояния. Он чувствовал, как бьётся её сердце. Чувствовал её дыхание, частое и неровное. Чувствовал, как дрожат её плечи под его ладонью. И — чёрт бы всё это побрал — чувствовал, что ему это нравится. Не страх в её глазах. Не дрожь. А то, как она, даже прижатая к стене, даже под его давлением, не отводит взгляд. Не молит о пощаде. Не плачет. Просто смотрит — и молчит.   — Клэр, — произнёс он, и её имя прозвучало в его устах почти как ругательство, — я сейчас в двух шагах от того, чтобы запереть тебя в карцере до выяснения. Но я не хочу этого делать. Скажи мне правду. Кто был там? И что ты ему рассказала? Или клянусь стенами, я пойду туда сам, найду следы и узнаю всё без тебя. Но тогда будет поздно. Для тебя. Для них. Для всех. Выбирай.   - Я мастурбировала. – она сказала это резко. Леви замер.   Не отстранился. Не ослабил хватку. Просто замер — так, как замирает хищник, который ожидал броска, а вместо этого добыча сама легла у его ног и замурлыкала. В коридоре повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то на первом этаже капает вода из незакрытого крана.   — Что, — произнёс он ровно, без вопросительной интонации. — Повтори.   Его пальцы всё ещё держали её подбородок. Их лица были слишком близко — он видел каждую ресницу, каждую точку на радужке, каждую микроэмоцию, пробегающую по её лицу. И он видел, как она сказала эти слова. Не с вызовом. Не с издёвкой. Скорее — как человек, который прыгает с обрыва, понимая, что вода может оказаться ледяной.   — Ты хочешь, чтобы я поверил, — медленно, почти по слогам, — что ты, Клэр Аккерман, солдат элитного отряда, — ты хочешь, чтобы я поверил, что ты пошла за восточную стену, в заброшки, в два часа ночи, чтобы... помастурбировать.   Он замолчал. Потом вдруг издал звук — короткий, резкий выдох через нос, который при других обстоятельствах можно было бы принять за смех. Но он не смеялся. Он всё ещё прижимал её к стене.   — Знаешь что, Аккерман. Я слышал много дерьма за свою жизнь. Я слышал, как врут бандиты, шпионы, политики и титаны. Но это... — он чуть наклонил голову, и в его глазах блеснуло что-то опасно близкое к веселью, — ...это самое неожиданное. Ты меня удивила. Опять. Четвёртый раз за неделю. Это уже не смешно. Это раздражает.   Он чуть ослабил хватку на её подбородке. Но не отпустил. И не отодвинулся.   - Я... Мне... Стыдно… Капитан.. В комнате я не могла... В туалет как то тоже... - она говорила это, а ее щеки все больше краснели.   — В туалете не могла, — повторил он, и голос его прозвучал глухо, будто он всё ещё переваривал услышанное. — В комнате тоже. Потому что там Микаса. И Саша. И ты пошла за восточную стену. Чтобы...   Он осёкся. Пальцы на её подбородке дрогнули и медленно, очень медленно разжались. Он отступил — всего на полшага, но этого хватило, чтобы холодный ночной воздух вклинился между их телами, и он вдруг осознал, насколько близко они только что были. Её щёки горели. Не наигранно, не театрально — настоящий, жаркий румянец заливал скулы и шею, и даже в тусклом свете свечи было видно, как сильно она покраснела. Она не врала. Или врала настолько хорошо, что даже он не мог отличить. Но впервые за этот разговор ему стало... не по себе. Не потому что она его переиграла. А потому что если она говорила правду, то он только что прижал к стене и чуть не довёл до допроса с пристрастием девушку, которая просто хотела уединения.   — Чёрт, — пробормотал он и провёл рукой по волосам, убирая упавшую на лоб прядь. — Чёрт. Аккерман. Клэр. Я... — он осёкся. Извинения никогда не давались ему легко. Особенно когда он был не уверен, должен ли он извиняться вообще, потому что всё это могло быть очередной ложью. Но если нет... если нет, то он повёл себя как последний ублюдок.   — Ладно, — сказал он наконец, и голос его прозвучал устало, но уже без прежней жёсткости. — Ладно. Я... возможно, перегнул. С допросом. С этим всем. Если ты говоришь правду, то я был неправ. А я не люблю быть неправым. Но и ты пойми: ты ведёшь себя подозрительно. С самого первого дня. И эта твоя прогулка — она выглядела дерьмово. Очень. Так что в следующий раз, — он сделал паузу и посмотрел на неё уже спокойнее, — в следующий раз просто скажи, что тебе нужно побыть одной. Я выделю тебе отдельное помещение. Без вопросов. Без допросов. Поняла?   - Отдельное помещение чтобы я там...- девушка запнулась еще больше краснея. Леви моргнул. Открыл рот. Закрыл. Провёл рукой по лицу, и в этом жесте было что-то среднее между крайней степенью раздражения и крайней степенью неловкости — сочетание, которое для Леви Аккермана было настолько редким, что Ханджи, увидь она это, немедленно занесла бы в лабораторный журнал как «аномалию № 47».   — Нет, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, — я не это имел в виду. Я имел в виду, что если тебе нужно уединение — любое уединение, не уточняю, какое именно. Я выделю тебе комнату. Не для... этого специально. Просто комнату. Для всего. Включая... всё. Включая это. Если тебе это нужно. Чёрт. Я запутался.   Он резко развернулся, сделал шаг к окну, снова развернулся обратно. Его уши — те самые, которые Ханджи уже классифицировала как «индикатор редких эмоциональных состояний», — предательски порозовели.   — В общем, — отрезал он, возвращая голосу привычную сухость, — иди спать. Завтра тренировка. И забудь об этом разговоре. Я уже забыл. Всё. Марш в казарму. Это приказ.   Девушка даже, не кивая ему сразу же пошла чуть ли не побежав, закусывая губу и матеря себя в уме. «Блять, блять, блять!» Леви остался в коридоре один. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом, и ещё несколько секунд после этого стоял неподвижно. Потом медленно, очень медленно прислонился лбом к холодному стеклу окна и закрыл глаза.   «Я — капитан элитного отряда Разведкорпуса. Сильнейший боец человечества. Человек, который убивал титанов десятками и не морщился. И я только что предложил своей подчинённой отдельную комнату для мастурбации. Вслух. Серьёзно. С покрасневшими ушами. Четырёхглазая, если ты каким-то чудом узнаешь об этом, я лично скормлю тебя титану. Нет, сначала запру в лаборатории без титанов. А потом скормлю.»   Он отлип от окна, взял с подоконника кружку с окончательно остывшим чаем и сделал глоток. Чай был отвратительный. Холодный. Горький. Но он даже не поморщился.   «Она покраснела. Сильно. Настояще. Если это была игра — она либо гениальная актриса, либо... нет, это не игра. Она действительно смутилась. И убежала. Блять. Я её напугал. Не как капитан — как... не знаю кто. Тот, кто прижимает к стене и дышит в лицо. А она просто хотела... чёрт. Надо выпить чаю. Горячего. И забыть этот вечер. И эту ночь. И это „я мастурбировала“. Забыть. Навсегда.»   Он решительно направился к себе — заваривать свежий чай. Но по пути поймал себя на том, что уголки его губ чуть дёрнулись. Не в улыбке — нет. Но в чём-то очень близком. Леви резко выпрямился на стуле и сжал пальцами переносицу. Мысли, которые он так старательно гнал от себя последние несколько минут, всё равно прорвались. И теперь сидели в голове, как заноза, которую нельзя вытащить.   «Сексуально? Я только что подумал „сексуально“? О подчинённой? О девчонке, которая на четыре дня младше меня по сроку службы, но уже бьёт мои рекорды, берёт меня на захват, и врёт мне в лицо с таким невинным видом, что я почти верю? Я, Леви Аккерман, который за десять лет ни разу не позволял себе даже взгляда в сторону солдата — не важно, мужчина, женщина, это было просто недопустимо, — я думаю о том, как она краснеет и закусывает губу, и называю это „сексуально“? Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она подозрительна. Она опасна. Она что-то скрывает — я нутром чую, что скрывает, и эта ночная прогулка тому подтверждение. И при этом... она единственная, кто заставил меня споткнуться. В бою. В разговоре. В мыслях. Я не знаю, что с этим делать. Нет, знаю. Ничего. Она — солдат. Я — капитан. Есть субординация. Есть миссия. Есть титаны, которые не дремлют. И есть мои личные правила, которые я ни разу не нарушал. Так что всё это — в топку. Завтра будет обычная тренировка. Обычный день. И я буду обычным капитаном. А не... тем, кто думает о своей подчинённой слово „сексуально“ в два часа ночи. Всё. Точка.»   Он взял кружку, сделал глоток. Чай был горячий — он всё-таки заварил свежий. Но даже обжигающая жидкость не могла выжечь из головы образ: Клэр, прижатая к стене, с горящими щеками, говорит «я мастурбировала», и её глаза — испуганные, но не сломленные — смотрят прямо в его. Он поставил кружку на стол. Закрыл лицо ладонью. Через пару секунд он смотрел в потолок невидящим взглядом и чувствовал, как внутри закипает раздражение — не на Клэр, а на самого себя. За то, что он, лучший тактик Разведкорпуса, не может разгадать одну единственную девчонку.   То как она шла, с дрожащими руками и туманным взглядом, а потом вернулась, как будто устала и так же дрожала. Подходит ведь под шпионку, был такой взгляд будто боится что узнают об этом. С другой стороны, если все же правда мастурбировала, так же шла с дрожащими руками и мутным взглядом... Блять... И вернулась с усталым лицом... Стыдясь... Блять, ну тоже подходит!..   Он резко выдохнул и потёр переносицу. Слишком громко в пустом кабинете прозвучал его собственный голос:   — Блять. Аккерман, ты серьёзно? Ты реально сидишь и анализируешь, мастурбировала она или нет? И думаешь об этом. О своей подчинённой. Которая, возможно, шпионка, а возможно — просто смущённая девчонка, которой негде уединиться. И вместо того, чтобы просто запереть её в карцере до выяснения или отпустить ситуацию, ты сравниваешь симптомы. Как Ханджи сравнивает образцы титаньей ткани. Четырёхглазая бы гордилась. Чёрт. Всё. Хватит. Завтра — наблюдение. Усиленное. Если она шпионка — я узнаю. Если нет — выделю ей эту грёбаную комнату для уединения, и пусть делает там что хочет. А сейчас — спать. Или хотя бы попытаться. В это время девушка забежала в комнату и сразу же упала в кровать подушкой в лицо. «Дура, дура, дура... Но сработало же?.. Но дура-а-а… Как ему теперь смотреть в глаза?! Сказать капитану что дрочила... Боже какая же ты идиотка... Так, стоп , он капитан, ему пофиг, он похуже видал и слышал. Пф... Точно да. Всё. Спать... Бля-я-я..» Клэр зарылась лицом в подушку, заглушая стон, который рвался из груди. В соседней койке заворочалась Саша — пробормотала что-то про «булочку с корицей» и снова затихла. Микаса спала неподвижно, как всегда, но Клэр на всякий случай замерла и прислушалась. Тихо. Темно. Только её собственное сердце колотится где-то в горле.   «Он капитан. Он Леви. Он видел столько дерьма, что моя мастурбация — это как... как пылинка на его сапоге. Он забудет. Он уже забыл. Он сказал „я уже забыл“. Значит, забыл. Всё. Завтра он будет смотреть на меня как обычно — холодно, оценивающе, без намёка на… на это. И я буду смотреть на него как обычно — спокойно, с достоинством, без дрожи в коленях. Пф. Да. Так и будет. Определённо. А теперь спать. Спать, Клэр. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Бля-я-я-я...»   Она перевернулась на спину, уставилась в потолок и пролежала так до самого рассвета, прокручивая в голове каждое слово, каждый жест, каждый миллиметр расстояния между ними в этом чёртовом коридоре. И где-то глубоко внутри, под слоями стыда, самообмана и страха, тихо-тихо тлела мысль: «Сработало же. Он отстал. Он поверил. А остальное… остальное неважно. Главное — миссия. Главное — выжить. А стыд… стыд пройдёт. Когда-нибудь. Наверное.» *** Утро выдалось хмурым. Низкие серые тучи затянули небо над плацем, и ветер, порывистый и холодный, трепал волосы и забирался под воротники курток. Отряд стоял в строю, переминаясь с ноги на ногу и тихо переговариваясь.   — Чего это капитан опаздывает? — прошептал Конни, косясь на пустую площадку перед строем. — Он никогда не опаздывает. Он обычно уже за час до нас тут стоит и смотрит, как мы зеваем.   — Может, проспал? — предположила Саша и тут же сама опровергла: — Хотя нет, это же Леви. Он не спит. Вообще.   — Может, чай заваривает, — хмыкнул Жан. — Свежий. Без сахара. Как он любит.   — А может, — тихо произнёс Армин, — он просто задержался. Всякое бывает. Даже с капитанами.   Микаса, стоявшая рядом с Клэр, бросила на сестру быстрый взгляд. Клэр выглядела... обычно. Собранная, спокойная, с тугим хвостом и ровной спиной. Но Микаса заметила лёгкие тени под глазами, которые не смогла скрыть даже утренняя прохлада. Клэр не спала. Или спала плохо. И Микаса, как старшая сестра, мысленно взяла это на заметку.   Дверь штаба открылась, и на плац вышел Леви. Что-то в нём было иначе. Не форма, не походка, не выражение лица — всё это оставалось прежним. Но опытный глаз мог бы заметить: капитан двигается чуть скованнее обычного. И его взгляд, обводя строй, на долю секунды задержался на одной конкретной фигуре. Всего на долю секунды. Но Клэр это заметила. И её пальцы, сжимавшие край куртки, чуть дрогнули.   Леви остановился перед строем и обвёл солдат привычным холодным взглядом. — Сегодня отрабатываем вертикальное маневрирование, — начал он без предисловий, и голос его звучал ровно, как всегда. — Лесной массив за восточной стеной. Работаем в парах. Один — на земле, второй — на деревьях. Смена по свистку. Вопросы?   Вопросов не было. Какие могли быть вопросы, когда капитан смотрел на строй с таким выражением лица, будто любой звук будет расценён как повод для дополнительных кругов.   — Тогда вперёд. Петра, Гюнтер — разбиваете на пары. Аккерман Клэр, — он произнёс её имя без запинки, без паузы, без малейшего намёка на то, что между ними что-то произошло, — идёшь со мной. Вчерашняя тренировка показала, что у тебя проблемы с балансом при резкой смене высоты. Будем исправлять. Все остальные — работать. Разойдись.   Он развернулся и зашагал в сторону восточных ворот, даже не обернувшись. Казалось бы — обычный приказ. Обычное построение. Но Жан толкнул Конни локтем и прошептал:   — Он назвал её по имени. Без «новобранец». Опять.   — И они вчера уже тренировались, — так же шёпотом ответил Конни. — Закрытый плац. Полная сила. Ты думаешь, это совпадение?   — Я думаю, — тихо сказал Армин, поправляя ремни снаряжения, — нам лучше не думать об этом. Капитан сказал — капитан сделал. Пошли.   Девушка тоже пошла, но ее уши стали розоветь. А по телу медленно разливался холодок.  «За восточной стеной? Сука... Значит поди не поверил.. Или поверил, но подозревает. Блять... А если там остались следы?».  Девушка сжала зубы. Нет. Она сделает все, лишь бы он не заметил. Всё. Леви шёл впереди, не оборачиваясь. Его шаг был ровным и размеренным, но Клэр, которая следовала за ним на расстоянии нескольких метров, заметила, что он выбрал не тот маршрут, которым они ходили вчера на закрытый плац. Они шли именно туда, откуда она вернулась три часа назад. К восточным воротам. К заброшкам. К лесу.   Она сжала зубы и заставила себя дышать ровно.   — Трасса проходит по опушке леса, — сказал он ровно, — и уходит вглубь на полкилометра. Там есть старая сторожевая вышка. От неё — разворот и обратно. Никаких заброшенных зданий, никаких складов. Только лес, деревья и вертикальные манёвры. Я пойду первым, покажу маршрут. Ты — за мной. Повторяешь мои движения. Отстанешь — штрафной круг. Обгонишь — два штрафных. Вопросы?   Он даже не намекнул на то, что знает. Но он выбрал именно этот маршрут. Именно это место. И именно сегодня.   Девушка кивнула. Так же, снаружи не показывая свое волнение. Хотя сердце стучало бешено. «Чертов капитан... За что мне это...»   Леви еще несколько секунд смотрел на неё — на безупречно ровную спину, на поднятый подбородок, на пальцы, которые она нарочито расслабленно держала на рычагах УПМ. Никакого волнения. Никакой дрожи. Только лёгкий румянец на ушах — но он мог списать это на прохладный ветер. Или сделать вид, что списывает.   — Хорошо, — сказал он наконец и отвернулся. — Тогда на старт. И не отставай.   Он нажал на рычаги, и тросы с привычным свистом унесли его вверх, к кронам деревьев. Клэр последовала за ним. Лесной массив встретил их шумом ветра в ветках и запахом сырой земли. Леви шёл первым — не в полную силу, но достаточно быстро, чтобы держать её в тонусе. Он петлял между стволами, резко менял высоту, уходил в крутые виражи — и боковым зрением отмечал, что она не отстаёт. Повторяет каждое движение. Держит дистанцию. Ни одной ошибки. Он ждал, что она как-то выдаст себя — бросит взгляд в сторону заброшек, замедлится, ошибётся. Но она не делала ничего. Просто летела за ним, как привязанная, и её лицо оставалось таким же спокойным, как на плацу. Это раздражало. И одновременно — восхищало. Потому что он знал: она что-то скрывает. Но она была настолько хороша в этом, что даже он не мог подловить её на мелочах. Пока.   Они сделали круг, Леви подал сигнал к посадке. Они приземлились на небольшой поляне — той самой, где ночью Клэр стояла перед Райнером и Бертольдом. Леви отстегнул баллоны, сделал глоток из фляги и обвёл поляну взглядом. Клэр замерла. Сердце пропустило удар, а волосы словно встали дыбом и она резко сказала: - Капитан, хватит так на меня смотреть. Я все же девушка и мне неловко! После месячных вообще-то следует овуляция, и если вы будете продолжать смотреть на меня так, то я не сдержусь...   «Давить так давить..» Леви поперхнулся водой. Реально поперхнулся — закашлялся, отвёл флягу в сторону и несколько секунд просто стоял, приходя в себя. Когда он снова поднял глаза на Клэр, в них читалось что-то среднее между «ты вообще в своём уме» и «я должен был это предвидеть».   — Ты... — начал он и осёкся. Потом вытер рот тыльной стороной ладони и сделал шаг к ней. Всего один, но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Ты сейчас серьёзно? Ты мне только что сказала, что у тебя овуляция, и ты можешь «не сдержаться»? Здесь? На тренировке? После того, что ты устроила ночью?   Он говорил тихо, но в его голосе звенела сталь. И что-то ещё — что-то, чему он сам не мог подобрать название.   — Ты давишь, Аккерман. Я вижу. Ты пытаешься сбить меня с толку своими... откровениями. Вчера — «я мастурбировала». Сегодня — «у меня овуляция». Что завтра? Расскажешь мне о своих подростковых фантазиях? Думаешь, я смущусь и отстану? Не выйдет. Я не смущаюсь. Я раздражаюсь. А когда я раздражаюсь, я становлюсь ещё более дотошным. Так что давай, рассказывай. Что ты забыла в этом лесу ночью? И не говори мне про мастурбацию — здесь, — он обвёл рукой поляну, — здесь нет следов. Я проверил. Никаких. А человек, который пришёл сюда, чтобы... уединиться, оставил бы следы. Примятую траву. Сломанную ветку. Что-то. Здесь — ничего. Как будто ты стояла и разговаривала. С кем-то. Кто не оставляет следов. Или очень хорошо их заметает.   Девушка нахмурилась, показывая будто полное изумление и даже злость, что капитан ей не верит, актриса прям «вау»: - Вы хотите посмотреть где я это делала? Хорошо. Леви прищурился. Он ожидал чего угодно — оправданий, молчания, попытки перевести тему, даже агрессии. Но не этого. Не такого прямого, почти вызывающего ответа.   — Что значит «хорошо»? — переспросил он, и голос его прозвучал опасно тихо. — Ты предлагаешь мне пойти с тобой и посмотреть на место, где ты якобы мастурбировала? Ты это серьёзно?   Клэр уже развернулась и шла к краю поляны — туда, где деревья смыкались плотнее и тропа уходила в небольшую ложбину. Она не оборачивалась, но по её походке было видно: она зла. Или делает вид, что зла. Леви не мог определить точно, и это бесило его больше всего.   — Аккерман, стой, — скомандовал он, но она не остановилась. Тогда он догнал её в три шага и схватил за локоть — не сильно, но достаточно, чтобы развернуть к себе лицом. — Ты понимаешь, что если я пойду за тобой и увижу, что ты мне солгала, последствия будут очень серьёзными? Очень. Это не штрафные круги. Это не уборка конюшен. Это трибунал. За шпионаж. За связь с врагом. За предательство. Ты готова к такому? Потому что если ты сейчас скажешь мне правду — здесь, сейчас, без свидетелей, — у тебя ещё есть шанс. Шанс объяснить. Шанс оправдаться. Но если ты продолжишь эту игру и я узнаю правду сам — шанса не будет. Вообще. Выбирай.   У девушки будто загорелись лёгкие. Больно...  Рассказать, зарыдать на его плече... Как же хочется. Она почувствовала, какое бы облегчение получила, бы если бы сделала так. От этого сердце больно сжалось. Да лучше бы он ей шею прямо тут свернул, чем говорить такое... Нельзя. Если она это сделает, то все будет хуже, гораздо хуже блять... Нельзя.   Девушка дёрнула локоть на себя и пошла дальше, пару шагов и она ткнула пальцем на место, дыхание замерло, а потом тихо выдохнула. Она рискнула. Пошла наобум. И ей повезло. Там куда она ткнула были ее следы и смятая трава. Наверное, пока разговаривала с ними, топталась нервно на месте. Их следов не было. Она не знала почему, может повезло, может сами убрали. Но это уже не важно. Важно, что сегодня она будет еще жива.   - Ну? Может мне ещё показать, как именно я это делала?! – она обиженно фыркнула. Леви стоял неподвижно, глядя на примятую траву. Он видел её — смятую, сломанную в нескольких местах, с чёткими очертаниями, которые действительно могли оставить только человеческие ноги. Она не врала. Или врала, но тщательно подготовилась. В любом случае — она предоставила доказательство. Весомое. Осязаемое. И теперь он выглядел как параноик, который довёл своего солдата до того, что она готова показывать ему, как именно удовлетворяла себя.   — Убери палец, — сказал он глухо. — Я вижу.   Он замолчал. Ветер шумел в кронах, где-то далеко стучал дятел. Леви смотрел то на траву, то на Клэр, и в его голове происходила отчаянная борьба. А она смотрела на него — с вызовом, со злостью, с покрасневшими от напряжения щеками, — и в этот момент была так чертовски убедительна, что он почти... почти поверил.   — Ладно, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Я... возможно, ошибся. Возможно, я слишком давил. Но ты, Аккерман, сама дала мне повод. Своим поведением. Своими тайнами. Своей чёртовой манерой уходить от ответа. Я не извиняюсь. Капитан не извиняется за бдительность. Но я... — он осёкся, подбирая слово, — ...принимаю твоё доказательство. И больше не буду поднимать эту тему. Если ты не дашь мне нового повода. А теперь возвращаемся. Тренировка окончена.   -  Извращенец.. - ответила она и повернулась к нему спиной, чтобы уйти, но сама же прикусывая себе язык, блять, переигрывает, дура. Леви замер на месте. В висках застучало. Извращенец. Она назвала его извращенцем. За то, что он проверял её слова и пошёл за ней. За то, что выполнял свою работу. За то, что... ладно, возможно, он действительно перегнул. Но это слово — брошенное через плечо, с такой лёгкостью, будто она не солдату говорит, а соседу по коридору, — задело что-то глубоко внутри. Что-то, о чём он сам не подозревал.   — Стоять, — скомандовал он, и голос прозвучал резче, чем он хотел. — Повернись. Сейчас же.   Когда она обернулась — с этим своим взглядом, в котором смешались дерзость и страх, — он шагнул к ней. Ближе, чем позволяла субординация. Ближе, чем позволял здравый смысл.   — Извращенец, — повторил он, и в его голосе не было злости. Скорее — холодное, почти научное любопытство. — Ты назвала меня извращенцем. Интересный выбор слова. Я не извращенец, Аккерман. Я капитан, который отвечает за безопасность отряда. И если я вижу, что солдат ведёт себя подозрительно, я буду проверять. Это моя работа. И я её делаю. А теперь иди. И будь добра, в следующий раз, когда захочешь уединиться, используй комнату, которую я тебе выделю. Я распоряжусь. Чтобы мне не приходилось больше играть роль извращенца. Всё. Свободна.   - Огромное. Спасибо. - сказала она ему по слогам. На что Леви еще больше оцепенел. Хотел ей что-то сказать грубое, спустить ее с небес на землю. Но она резко нажала на рычаги и взлетела в воздух, добираясь до площадки обратно сама. Леви остался стоять на поляне, глядя вверх, где между кронами деревьев мелькнула и исчезла её фигура. Тросы УПМ свистнули в последний раз, и всё стихло. Только ветер, только дятел где-то вдалеке, только его собственное дыхание — чаще, чем должно быть после простой проверки.   — Огромное спасибо, — произнёс он в пустоту. — По слогам. Сказала. Мне. С сарказмом. С вызовом. С этим её взглядом, от которого у меня руки чешутся то ли свернуть ей шею, то ли...   Он осёкся. Потому что следующая мысль была той самой, которую он гнал от себя с прошлой ночи. Той самой, которую он не позволял себе додумывать. Он резко развернулся и пошёл обратно к плацу — пешком, не используя УПМ. Ему нужно было проветрить голову. И остыть. Потому что, блять, он не знал, что сделает, если сейчас увидит её снова.