За стеной лжи

После обеда ребята договорились встретиться снова в зоне отдыха. Комната встретила их привычным теплом и уютом. Кто-то зажёг масляные лампы, и их мягкий свет разгонял вечерние тени по углам. Старый диван, пара кресел, скамейка у стены — всё было занято. Конни уже сидел с гитарой на коленях и сосредоточенно пытался зажать аккорд Am, высунув кончик языка от усердия. Жан нависал над ним с видом строгого экзаменатора, хотя сам вчера не мог взять даже этот простой аккорд. Саша пристроилась на подлокотнике с неизменной булочкой в руке — на этот раз, кажется, с корицей. Армин раскладывал на низком столике какие-то листы, явно готовясь к очередной лекции. Эрен сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво перебрасывался шутками с Жаном.   Когда Клэр и Микаса вошли, Конни тут же поднял голову и просиял:   — О! Учитель пришёл! Клэр, смотри! Я сам! Без Жана! Он только орал, но пальцы я поставил сам!   — Я не орал, я инструктировал, — поправил Жан. — Громко. Потому что ты не слышал.   — Я не слышал, потому что ты орал! Это контрпродуктивно! Клэр, скажи ему!   Девушка  улыбнулась и подошла к ним: - Ну покажи. Конни замер, глубоко вздохнул, словно перед прыжком в пропасть, и осторожно поставил пальцы на гриф. Высунул кончик языка, прицелился и провёл большим пальцем по струнам. Раздался звук — не чистый, слегка дребезжащий, но это был определённо Am. Настоящий. Без фальши.   — Получилось! — выдохнул он и поднял на Клэр глаза, полные такого искреннего восторга, что даже Жан перестал ехидничать. — Ты слышала?! Я сыграл аккорд! Сам! Один! Ну, почти сам — Жан орал, но пальцы-то мои! Я музыкант! Официально! Где мой гонорар?! Где моя книжка?!   — Книжка будет, — Клэр присела рядом с ним на диван и легонько пихнула его плечом. — Но сначала экзамен. А до экзамена — ещё куча работы. Ты пока только один аккорд выучил. А в песне их четыре.   — Всего-то четыре?! — Конни драматично закатил глаза. — Да я к завтрашнему вечеру все четыре выучу! И вообще, может, я потом ещё и петь начну! Устроим концерт! «Боевой Клич» даст первый концерт в столовой! Саша, ты будешь продавать билеты! Жан — настраивать гитару! Армин — писать афиши!   — Я согласна продавать билеты, но только если мне заплатят едой, — тут же отозвалась Саша.   — Договорились! — Конни хлопнул по грифу гитары, и струны жалобно загудели. — Ой. Прости, гитара. Я не хотел. Клэр, она не сломается от моих хлопков?   — Если будешь хлопать — сломается. Ты пальцами играй, а не ладонью. Нежно. Как будто... гладишь котёнка.   — Котёнка? — Конни посмотрел на свою руку так, будто впервые её видел. — Ладно. Котёнка. Нежно. Я смогу. Я вообще нежный. Просто вы этого не замечаете за моей мужественной внешностью.   Прошло примерно минут десять. Разговоры, смех, подьебки и тут в Клэр прилетала подушка. Она пару раз проморгалась, убирая ее с лица и подняла глаза. Конни стоял и его улыбка спала с лица.   - Я.. Я хотел кинуть в Сашу... В зоне отдыха повисла тишина. Клэр медленно, очень медленно взяла подушку обеими руками и поднялась с дивана. Её лицо не выражало ровным счётом ничего — ни злости, ни обиды, ни веселья. Пустое. Как у Леви перед тем, как он объявлял штрафные круги.   Конни побледнел и сделал шаг назад, выставив перед собой руки:   — Клэр, я правда в Сашу целился! Она сказала, что мой Am звучит как «вонючий писк», и я хотел... ну, в шутку... я не думал, что попаду в тебя! Ты сидела ближе! Это всё физика! Инерция! Траектория! Армин, подтверди!   — Я не буду это подтверждать, — тихо сказал Армин и предусмотрительно отодвинулся подальше.   Клэр медленно перевела взгляд с Конни на подушку в своих руках, потом снова на Конни. И вдруг — уголок её губ дрогнул.   — Значит, в Сашу, — произнесла она всё тем же пустым голосом. —Ты знаешь, что бывает за покушение на учителя?   — Я... нет? А что бывает? Это что-то страшное? Меня исключат из группы? Отчислят? Сошлют в гарнизон?   Клэр взвесила подушку в руке.   — Будет тебе второй аккорд.   И метнула подушку обратно — прямо в лицо Конни. Тот даже не успел увернуться. Подушка прилетела с характерным мягким «пуф», и Конни, пошатнувшись, рухнул обратно на диван. Саша заржала в голос, Жан зааплодировал, а Эрен, сидевший в кресле, одобрительно кивнул:   — Отличный бросок. Техничный.   - Че хлопаешь? - Конни усмехнулся и кинул подушку в Жана. Жан поймал подушку одной рукой — неожиданно ловко для человека, который вечно жаловался на свою невезучесть — и тут же запустил её обратно в Конни.   — Это тебе за «кошачий концерт», которого не было!   — Был! — крикнула Саша и метнула в Жана вторую подушку, которую стащила с соседнего дивана. — Я слышала! И вообще, ты вчера сказал, что я «слишком громко жую»!   — Так это правда!   — Вот тебе за правду!   Через три секунды зона отдыха превратилась в поле боя. Подушки летали во все стороны, в воздухе мелькали руки, слышался смех, крики «сдавайся!» и «это военное преступление!». Армин, который пытался укрыться за своим блокнотом, получил шальную подушку в плечо и сдался, присоединившись к сражению на стороне Саши. Микаса сидела в углу с кружкой чая и наблюдала за происходящим с выражением «я слишком стара для этого дерьма», но когда подушка прилетела в неё, она медленно поставила кружку, поднялась и метнула её обратно с такой силой, что Конни сбило с ног. И только Клэр сидела на диване, прижимая к груди ту самую первую подушку, и смеялась — в голос, запрокинув голову, забыв на мгновение обо всём.   Она увидела краем глаза Эрена, который закатывал глаза и усмехнувшись, со всей силы кинула подушку ему в лицо. Эрен как раз сделал глоток из кружки, когда подушка прилетела ему прямо в лицо. Вода плеснулась на рубашку, кружка покачнулась, но устояла — в отличие от самого Эрена, который от неожиданности чуть не свалился с кресла.   — Клэр! — возмущённо крикнул он, отплёвываясь и вытирая мокрое лицо рукавом. — Ты чего?! Я же просто сидел! Я даже не участвовал! Я был нейтральной стороной! Жертвой! Пацифистом!   — Пацифистов не бывает на войне подушками! — крикнула Саша, которая в этот момент отбивалась от Жана двумя подушками сразу.   — Это не война, это хаос! — возразил Армин, но тут же получил подушкой от Конни и замолчал.   Эрен поднял подушку, ту самую, которой Клэр его атаковала, взвесил в руке и посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Клэр, и в его зелёных глазах загорелся опасный огонёк.   — Значит, так, Аккерман? Без предупреждения? По мирному населению? — Он встал с кресла. — Ну, держись. Я три года тренировался с Микасой. Думаешь, она меня только рукопашному бою учила?   — Чему ещё? — подозрительно спросила Клэр, всё ещё сжимая вторую подушку.   — Метанию, — ответил за Эрена Жан и тут же получил подушкой в голову.   Эрен размахнулся. Его бросок был точным и сильным — подушка просвистела в воздухе и попала Клэр прямо в плечо. Она покачнулась, но не упала. Вместо этого подхватила вторую подушку и встала в боевую стойку — как на тренировке, только вместо клинков были подушки.   — О, — сказал Конни и попятился, — по-моему, сейчас начнётся настоящий бой. Я ставлю на Клэр. Жан, принимаешь ставки?   — На Клэр, — тут же ответил Жан. — Без вариантов.   — Эрен, не подведи! — крикнула Саша. — Я в тебя верю! Ну, почти!   Эрен усмехнулся и тоже взял вторую подушку. Теперь они стояли друг напротив друга — как на спарринге, только вместо Леви с его холодным взглядом были подушки и смеющиеся друзья вокруг.   - Ну что? Долго будешь стоять? Мирное население, - усмехнулась она. — Мирное население, — повторил Эрен, перебрасывая подушку из руки в руку. — Ну да, конечно. Напала на безоружного, обозвала пацифистом, теперь ещё и подгоняешь? Клэр, ты опасный человек. Тебя надо изолировать. Где там твоя отдельная комната?   — Не твоё дело, — она едва заметно покраснела, но тут же вернула себе боевой настрой.   — Ага, покраснела! — завопил Конни. — Эрен, она покраснела! Бей, пока она смущена!   Эрен не стал дожидаться второго приглашения. Он рванул вперёд, замахиваясь подушкой, целясь Клэр в плечо. Но она ушла в сторону — легко, как на тренировке, — и его удар пришёлся в пустоту. Подушка просвистела мимо, и Эрен по инерции пролетел на шаг дальше, едва не врезавшись в диван.   — Мимо, — констатировала Клэр.   — Я ещё не закончил!   Он развернулся и снова пошёл в атаку — на этот раз серией быстрых ударов, как учила Микаса. Подушка мелькала в воздухе, но Клэр блокировала каждый удар своей подушкой, и звук от их столкновений разносился по всей зоне отдыха — глухие, мягкие «пуф-пуф-пуф», словно гигантский котёнок топал лапами.   — Это как спарринг, только мягкий! — восхитился Армин. — Я записываю!   — Армин, ты всё записываешь! — крикнул Жан.   — Это важно! Это исторический момент! Первый подушечный бой между Аккерман и Йегером!   Эрен сделал обманный манёвр — замахнулся слева, а ударил справа, целясь Клэр в бок. И попал. Подушка с глухим стуком приложилась к её рёбрам. Клэр охнула и отступила на шаг.   — Один-ноль! — объявила Саша. — Эрен ведёт!   — Рано радуешься, — Клэр усмехнулась и вдруг рванула вперёд, сокращая дистанцию. Её подушка описала дугу и прилетела Эрену точно по голове. Потом в плечо. Потом в спину — он попытался развернуться, но уже получил снова по голове.   — Один-три! — пересчитал Конни. — Клэр ведёт! Эрен, соберись! Вспомни, чему тебя Микаса учила!   — Микаса не учила меня драться подушками! — пропыхтел Эрен, уворачиваясь от очередного удара.   — Подушка — это тоже оружие, — спокойно заметила Микаса, наблюдая за боем с безопасного расстояния. — Просто мягкое.   Их бой стал затягиваться, ребята тоже стали заново бороться подушками, кто то уже падал, кто то ржал, а потом получал подушкой по лицу. Клэр уже слегка выдохлась, но все же продолжала бой, в ее волосах уже виднелись перья от подушки: - Знаешь, подушками ты дерёшься лучше, чем на тренировке. - усмехнулась она. По среди этого хауса слышал ее только Эрен. Он усмехнулся, уворачиваясь от очередного удара. Перья из распоротой подушки кружились в воздухе, оседая на его волосах и плечах, но он не обращал на это внимания.   — Спасибо за комплимент, Аккерман. Наверное. Но ты тоже хороша: у тебя явно был опыт уличных драк подушками в подземном городе? Или этому тоже учат за Стеной?   Он сказал это легко, без задней мысли, но Клэр на мгновение замерла — всего на долю секунды, но Эрен заметил. Заметил, как дрогнули её пальцы, как промелькнуло что-то в глазах. И тут же пожалел о своих словах.   — Прости, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Я не хотел напоминать. Просто шутка. Глупая шутка. Забудь.   Вокруг них кипел хаос — Конни с гиканьем гонялся за Жаном, Саша отбивалась от Армина, а Микаса сидела в углу и наблюдала за всем этим с выражением «за что мне это».   — Всё нормально, — Клэр мотнула головой, стряхивая секундное оцепенение. — Ты прав. И за Стеной, и в подземном городе, везде был опыт. Но подушками я там не дралась, так что ты в выигрышном положении.   — Тогда почему ты всё ещё побеждаешь?   — Потому что я Аккерман. Держи!   Она снова замахнулась, но Эрен был готов — блокировал удар и контратаковал, целясь ей в плечо. Их бой продолжился, но что-то изменилось. Что-то неуловимое. Как будто за эти несколько секунд они стали чуть ближе. Чуть понятнее друг другу.   - Ну все! Я начинаю злиться! - девушка побежала на Эрена замахиваясь очередной подушкой. Ударила его по лицу, но он тут же схватил ее за талию одной рукой чтобы повалить на пол, девушка же вцепилась в его плечо и укусила, не больно, но нормально из-за чего они свалились на пол вместе так, что Эрен еле успел выставить локти по сторонам ее лица. Ребята не замечали этого, вокруг царил уж сильный хаус, где все падали и кричали.   Они замерли. На несколько долгих секунд всё, что существовало — это тяжелое дыхание, растрёпанные волосы, перья, застрявшие в складках одежды, и глаза напротив. Широко открытые, удивлённые. Его — зелёные, с золотистыми искорками от света масляных ламп. Её — тёмные, глубокие, в которых сейчас смешались азарт и неожиданность.   — Ты... укусила меня, — произнёс Эрен, и его голос прозвучал хрипло, но без злости. Скорее — с недоверием. — В плечо. Как... как титан. Или как дикая кошка. Я ещё не решил.   — Ты первый начал хватать за талию, — парировала Клэр, всё ещё сжимая его плечо. — Это был тактический ответ. Самооборона.   — Самооборона — это когда блокируешь удар. А кусаться — это... это запрещённый приём!   — В подушковом бою нет запрещённых приёмов.   — Это кто сказал?!   — Я. Только что.   Они смотрели друг на друга ещё секунду, и вдруг Клэр фыркнула. Не сдержалась. За ней — Эрен. И через мгновение оба уже смеялись, лёжа на полу среди перьев, подушек и хаоса, который продолжал бурлить вокруг. Где-то справа Конни с воплем «За родину!» рухнул на Жана. Где-то слева Саша отбивалась от Армина сразу тремя подушками. Но здесь, на маленьком островке тишины между диваном и столом, двое бойцов лежали на полу и смеялись, забыв о войне.   Девушка перестала смеяться и снова посмотрела ему в глаза, почему-то прошептав, хотя итак никто не услышал, бы если она говорила громче: - У тебя такие ресницы длинные... Красиво. Эрен замер. Его смех оборвался, и он просто смотрел на неё — с таким выражением, будто она сказала что-то на совершенно незнакомом языке, который он отчаянно пытался понять. Ресницы. Она сказала, что у него красивые ресницы. Не техника боя, не скорость, не реакция. Ресницы.   — Я... что? — прошептал он. — Ты... ты это серьёзно? Мы только что дрались подушками, ты меня укусила, мы рухнули на пол, вокруг хаос, перья, Конни орёт, а ты... про ресницы?   — А что, нельзя? — она всё ещё смотрела на него. —Я заметила, что у тебя ресницы длинные. У каждого свои таланты.   Эрен открыл рот, закрыл, снова открыл и вдруг — рассмеялся. Тихо, но искренне.   — Ты невыносима, Аккерман. Ты вообще понимаешь, что делаешь с людьми? Сначала Армин, потом Конни, потом Жан, теперь я. Ты хоть осознаёшь, что у нас тут уже, наверное, целая очередь из тех, кто... кто...   — Кто что? — она чуть приподняла бровь.   — Кто не знает, как на тебя реагировать, — выдохнул он. — И я в их числе.   - Мм... - девушка случайно посмотрела на его губы, пару секунд и тут же отвела взгляд, слегка смущаясь. Эрен заметил этот взгляд. Не мог не заметить — слишком близко она была, слишком выразительно скользнули её глаза вниз, а потом резко в сторону. Его сердце пропустило удар. И ещё один. Потому что это был не просто взгляд. Это был тот самый взгляд, который он видел всего пару раз в жизни — и никогда не думал, что увидит от неё.   — Клэр, — тихо позвал он, и голос прозвучал ниже обычного, — ты сейчас... это специально? Потому что если да, то я... я не знаю, что делать. Я не Армин, я не умею красиво говорить. Я не Конни, я не умею шутить в такие моменты. Я просто Эрен. И если ты сейчас скажешь, что это была случайность, я сделаю вид, что ничего не заметил. Но если нет...   Он замолчал, потому что вокруг продолжался хаос: Конни вопил, Саша смеялась, Жан матерился где-то под грудой подушек. Но здесь, в их маленьком мире, всё замерло.   - То что? Эрен сглотнул. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её талии, чуть напряглись. Он смотрел на неё и понимал, что пропал. Пропал ещё в тот момент, когда она показала ему язык в столовой. Или когда сказала «ты важный человек в этом мире». Или когда спела песню, глядя ему прямо в глаза. Или сейчас — когда её взгляд скользнул по его губам и тут же убежал в сторону, а она спросила это «то что?» с таким выражением, будто сама не знала, хочет ли услышать ответ.   — То я... поцелую тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса, без дрожи в голосе. Как факт. Как неизбежность. — Если ты этого хочешь. Если нет — я сейчас встану и принесу тебе чай. И сделаю вид, что ничего не было. Выбирай.   Вокруг орал Конни, визжала Саша, Жан ругался где-то под горой подушек. Но Эрен не слышал ничего. Только её дыхание. Только стук собственного сердца. Только тишину, повисшую между ними.   Девушка вздрогнула, ее щеки покраснели и дыхание чуть изменилось, стало чаще, она посмотрела ему глаза, потом снова в сторону. Прикусила губу, не зная куда себя деть. Не понимая, что вообще происходит. Но тут завопил Конни: - Эрен! Ты что делаешь с моим учителем?!   Эрен зажмурился на секунду, глубоко вздохнул и медленно, очень медленно повернул голову в сторону Конни. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.   — Спрингер, — произнёс он с убийственным спокойствием, — я сейчас встану, и тебе понадобится новый учитель. По выживанию. В лазарете.   — А что я такого сказал?! — Конни попятился, выставив перед собой подушку как щит. — Вы лежите на полу! Вдвоём! Ты нависаешь над ней! У тебя руки где?! Это компрометирующая ситуация! Я как её ученик обязан защищать честь наставника!   — Ты её ученик по гитаре, а не по рукопашному бою, — заметил Жан, который как раз вылез из-под горы подушек и теперь отряхивал перья с волос. — Хотя, судя по тому, как Клэр его укусила, она и по рукопашке может преподавать.   — Она меня не укусила! — возмутился Эрен, всё ещё нависая над Клэр. — То есть укусила, но это был тактический манёвр!   — Ага, тактический, — хмыкнула Саша. — А то, что ты её за талию держишь до сих пор, — это тоже тактика?   Эрен опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё лежала на талии Клэр. Потом на Клэр. Она всё ещё была красной, всё ещё смотрела куда-то в сторону, но уголки её губ подрагивали — то ли от смущения, то ли от сдерживаемого смеха. Он резко убрал руку и сел, отодвинувшись на безопасное расстояние, и пробормотал:   — Тактика. Именно. Отрабатывали ближний бой. Всё. Тренировка окончена. Конни, иди сюда, я тебе сейчас покажу ближний бой.     Конни, который уже попятился к двери, замер на месте.   — Эй, эй, эй! Я же просто заботился о репутации Клэр! Она мой учитель, мой сенсей, мой... мой музыкальный наставник! Я не хотел прерывать ваш... эм... тренировочный спарринг! Клэр, скажи ему! Скажи, что ты меня простила и что он не имеет права убивать меня подушкой!   Клэр наконец подняла глаза. Щёки всё ещё горели, но она уже взяла себя в руки — или сделала вид.   — Конни, — сказала она ровным голосом, — экзамен послезавтра. Я добавлю дополнительный вопрос по теории музыки. За каждый непрошенный комментарий о моих спаррингах.   — Что?! — Конни схватился за голову. — Это нечестно! Это тирания! Это... это... Жан, скажи им!   — Я не вмешиваюсь, — Жан поднял руки. — Я вообще тут случайно. Я просто лежал под подушками и никого не трогал.   — Ты орал оттуда матом!   — Это был тактический ор!   Саша заржала в голос, и напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось. Хаос продолжился — теперь уже с новыми обвинениями, новыми подушками и новыми перьями, летящими во все стороны. Но Эрен, отряхивая форму от пуха, поймал взгляд Клэр, и уголки его губ дрогнули. Она ответила ему тем же — лёгким, едва заметным намёком на улыбку. Они поняли друг друга. Маленькая случайность. Оба понимали, что не хотят портить дружбу таким мимолетным влечением. А потом отвернулась и запустила подушкой в Конни — просто чтобы напомнить, кто здесь главный.   Все свалились без сил на пол от такого трудного, но весёлого боя подушками. Они лежали вповалку, раскинув руки и ноги, словно после настоящего сражения. Перья медленно кружились в воздухе, оседая на волосы, одежду, диваны и пол. В зоне отдыха царил полный разгром: подушки, из которых торчали клочья набивки, перевёрнутое кресло, чья-то кружка, одиноко стоящая на подоконнике, и восемь уставших, но совершенно счастливых солдат, разбросанных по комнате, как после битвы с титанами.   — Это... был... лучший... бой... в моей жизни, — выдохнул Конни, глядя в потолок. — Даже лучше, чем когда я не врезался в столб.   — Ты и сейчас врезался, — пробормотал Жан. — В мой локоть. Головой. У тебя там что, камень вместо черепа?   — Это у тебя локти острые! Клэр, у тебя есть ещё такие приёмы? Ну, как тот укус? Можешь меня научить? Пригодится против Жана.   — Я тебя самого укушу, — пообещал Жан.   — А я тебя! — встряла Саша. — У меня зубы острые, я тренировалась на булочках.   Клэр лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Её волосы, давно выбившиеся из хвоста, рассыпались по полу, в них застряли перья. Она тяжело дышала, но на губах играла улыбка — та самая, настоящая, которую она не натягивала специально.   — Ты как? — тихо спросил Эрен. Он лежал рядом, тоже глядя в потолок. Их плечи почти соприкасались.   — Жива, — ответила она. — Даже почти не устала. А ты?   — Почти. Я вообще-то тренированный.   — Ага, я заметила. Особенно когда ты пытался блокировать мою подушку лицом.   — Это был тактический приём. Я проверял, насколько мягкая подушка.   — И как?   — Мягкая. Но ты бьёшь сильно.   — Спасибо за комплимент.   — Пожалуйста.   Они замолчали. Где-то сбоку Конни и Жан вяло переругивались, Саша что-то рассказывала Армину про «идеальную стратегию подушкового боя», а Микаса сидела в углу с кружкой чая и смотрела на всё это с тем самым выражением, которое Леви называл «почти человеческим». И в этот момент — посреди хаоса, перьев и смеха — всё было правильно. Всё было хорошо.   Она не хотела думать о Райнере, думать о Хистории,  или еще чем то, просто смотрела как перья с подушек все еще порой летают в воздухе. Перья кружились  — мелкие, белые, невесомые. Они поднимались вверх от малейшего движения, от чьего-то смеха, от вздоха, и медленно опускались, как снег. Как тот снег, которого Клэр никогда не видела за Стеной.   Конни попытался поймать одно перо ртом. Жан щёлкнул его по носу. Саша заявила, что перья похожи на муку, из которой пекут хлеб, и тут же начала рассуждать о рецептах. Армин, лёжа на спине, протянул руку вверх и позволил перу опуститься на ладонь — как будто это был редкий научный образец. Эрен тихо рассмеялся, глядя на всё это.   А Клэр просто смотрела. Как перо кружится, подхваченное невидимым потоком воздуха от чьего-то дыхания, как оно поднимается выше, к потолку, а потом плавно скользит вниз. Никаких титанов. Никаких миссий. Только это перо. Только этот момент. Только эти люди вокруг, которые стали ей ближе, чем она могла себе представить.   Она протянула руку и поймала перо — то самое, за которым следила. Зажала его между пальцами и улыбнулась. Просто так. Без причины. Потому что иногда — очень редко, но иногда — жизнь подбрасывает тебе моменты, когда всё хорошо. Даже если ты этого не заслужил. Даже если завтра всё изменится. Сегодня — здесь и сейчас — всё хорошо.   Они вышли в коридор — растрёпанные, в перьях, с красными от смеха лицами. Конни зевал так, что челюсть хрустела. Саша клевала носом, привалившись к плечу Жана, который сам едва переставлял ноги. Армин прижимал к груди блокнот — он и во время боя умудрялся что-то записывать, и теперь на страницах, среди тактических схем, застряли мелкие белые перья. Микаса шла последней, проверяя, все ли вышли.   — Это было... — начал Конни и не закончил.   — Ага, — согласился Жан.   — Подушки, — добавила Саша.   — Много подушек, — уточнил Армин.   — И перьев, — хмыкнул Эрен.   — И укусов, — тихо добавила Клэр.   Эрен бросил на неё быстрый взгляд и усмехнулся.   — Я это ещё припомню.   — Припомни. На тренировке.   — Договорились.   Они разошлись по казармам — кто-то ещё бормотал что-то сонное, кто-то просто махал рукой.   — Завтра — обычный день. Тренировка. Построение. Без подушек. Отдыхай. Ты сегодня... — она помолчала, — ...была счастлива. Я видела. Это хорошо. Спокойной ночи, Клэр.   И ушла, прежде чем Клэр успела ответить.   Все разошлись, Клэр стала медленно идти по коридору в свою комнату, расслабленно. Но все равно с грустным взглядом, она подняла взгляд и увидела Леви, что как всегда стоит облокотившись на подоконник, смотрит в окно, а рядом чай. Девушка слегка напряглась и стала проходить мимо более уверенно. — Аккерман.   Леви произнёс это, не оборачиваясь. Он всё так же смотрел в окно, но его голос прозвучал отчётливо в тишине ночного коридора. Клэр замерла на полпути. Чёрт. Опять. Ну почему он всегда здесь? Почему именно сейчас, когда она расслаблена, растрёпана и в перьях?   — Я не буду тебя допрашивать, — сказал он всё тем же ровным голосом и наконец повернулся. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, но взгляд был не холодным — скорее, уставшим. — Просто хочу сказать: вы сегодня шумели в зоне отдыха. Я слышал. Весь этаж слышал. Спрингер орёт как резаный титан, Кирштайн матерится, Браус визжит. Даже Арлерт, по-моему, кричал что-то про «тактическое отступление». Что вы там делали?   — Подушками дрались, — честно ответила Клэр.   Леви моргнул. Потом поднял кружку с чаем, сделал глоток и снова поставил.   — Подушками, — повторил он. — Вы дрались подушками. Целым отрядом. Включая Микасу. И Арлерта. И Йегера. Который обычно орёт только про титанов. Подушками.   — Там ещё перья были. Много перьев. Ккажется, до сих пор в волосах несколько штук.   Леви провёл рукой по лицу. Потом вдруг — совершенно неожиданно — издал короткий, сухой звук, который при желании можно было принять за смешок.   — Перья, — сказал он. — Ладно. Иди спать. Завтра тренировка. И будь добра, без подушек. - Вы тоже хотели? Могли бы войти к нам, я бы зарядила вам прямо в.. - девушка осеклась, понимая какую чушь несёт и как походу у нее едет кукуха. Леви медленно, очень медленно отставил кружку с чаем на подоконник. Его бровь чуть приподнялась — на тот самый миллиметр, который для него был эквивалентом крайней степени изумления.   — Ты бы зарядила мне прямо в... — повторил он и сделал паузу, которая растянулась на целую вечность. В его глазах мелькнуло что-то опасное — не угроза, нет. Скорее, с трудом сдерживаемое веселье. — Аккерман. Ты сейчас предлагаешь своему капитану... подушкой? В лицо? Или куда-то ещё? Потому что фраза повисла в воздухе, и я хочу убедиться, что правильно её понял. Прежде чем назначать тебе штрафные круги за неподобающее поведение.   Он скрестил руки на груди и чуть склонил голову, ожидая ответа.   - В... Ваше... Прекрасное ... Командирское.. Лицо?..- ответила она, пряча взгляд. — Моё... прекрасное... командирское... лицо.   Леви произнёс это медленно, по слогам, будто пробовал каждое слово на вкус. Потом вдруг резко выдохнул через нос — коротко, шумно, — и отвёл взгляд к окну. Его пальцы, сжимавшие предплечье, чуть дрогнули.   — Аккерман, — сказал он наконец, и в его голосе смешались раздражение и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать название, — ты единственный человек в этом корпусе, который умудряется сначала предложить мне подушкой в лицо, а потом назвать это лицо прекрасным. В одном предложении. За пять секунд. Это какой-то особый талант. Ты им с рождения обладаешь или в подземном городе научилась?   Он всё ещё не смотрел на неё, но в его голосе больше не было угрозы. Только усталость. И что-то очень, очень глубоко запрятанное.   - Сами виноваты. – девушка выдохнула и прикусила себе язык. Леви резко повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах читалось что-то среднее между «ты издеваешься» и «я должен был это предвидеть».   — Я виноват, — повторил он ровно. — В том, что ты назвала моё лицо прекрасным. И предложила зарядить в него подушкой. Я. Виноват. Аккерман, ты вообще слышишь себя со стороны? Ты сейчас стоишь перед капитаном, вся в перьях, с растрёпанным хвостом, после того как полчаса дралась подушками с моим отрядом, и заявляешь мне, что я сам виноват в том, что ты несёшь какую-то... — он осёкся, подбирая слово, — ...какую-то чушь. Прекрасную чушь. В смысле — чушь про прекрасное лицо. Чёрт. Аккерман.   Он замолчал и потёр переносицу. Потом взял кружку, сделал глоток и посмотрел на неё поверх края.   — Иди спать, Клэр. Пока ты не сказала что-нибудь ещё, от чего я не смогу сохранить серьёзное выражение лица. Это было бы катастрофой для дисциплины. Всё. Свободна.   - А вы так можете? - девушка усмехнулась, ей уже стало это приносить удовольствие. Леви поставил кружку на подоконник. Медленно. Очень медленно. Потом повернулся к Клэр всем корпусом, и в его глазах появилось то самое выражение, которое бывалые солдаты называли « сейчас будет либо штрафной круг, либо лекция, либо и то, и другое ».   — Аккерман, — произнёс он ледяным тоном, который, однако, дал трещину на слове «могу», — я много чего могу. Например, я могу назначить тебе десять кругов за неподобающие вопросы к капитану. Или двадцать — за дерзость. Или тридцать — за то, что ты стоишь тут с перьями в волосах и ухмыляешься, как будто ты не солдат элитного отряда, а... — он осёкся, потому что нужное слово никак не находилось. — ...а кто-то, кто меня не боится. Совсем. И это, кстати, отдельная проблема.   Он помолчал, скрестил руки на груди и вдруг добавил — уже тише, почти без прежнего холода:   — Так что да. Я так могу. И я это делаю. Прямо сейчас. Серьёзное лицо. Видишь? Серьёзнее некуда. А теперь иди спать, пока я его не потерял.   Девушка поджала губы, сдерживая смех на фразу «серьёзное лицо, видишь?» и кивнула. Леви заметил, как дрогнули её губы. Заметил, как она поджала их, сдерживая смех. Заметил всё — каждую чёртову деталь, каждое пёрышко, застрявшее в её растрёпанном хвосте, каждую искорку в глазах, которые ещё минуту назад были грустными, а теперь смеялись. Над ним. Вместе с ним. Он сам не понял, как это вышло.   — Аккерман, — сказал он, и голос его прозвучал уже не по-командирски, а как-то... иначе, — ты хоть понимаешь, что ты единственный человек в этом корпусе, который стоит тут и сдерживает смех, глядя на моё «серьёзное лицо»? Остальные бледнеют, либо потеют, либо делают вид, что очень заняты. А ты... ты просто киваешь. И чуть не смеёшься. Это ненормально.   Он взял кружку, сделал глоток уже остывшего чая. Потом вдруг покачал головой — почти незаметно, но Клэр увидела.   — Ладно. Иди. Завтра будет новый день. Без подушек, без перьев и без... этого. Серьёзно. Марш в комнату. Это приказ. (Для погружение в дальнейшие события, советую включить песню «Lullaby – Nickelback» на повтор)   - Капитан... - девушка подошла ближе, потом еще ближе, смотрела прямо в глаза. Ее взгляд не выражал ничего. Леви не отступил. Не отвёл взгляд. Он стоял, прижавшись спиной к подоконнику, и смотрел на неё — на то, как она подходит ближе, ещё ближе, нарушая все мыслимые границы субординации, все правила, все его личные запреты. Её глаза были совсем рядом. В них больше не было ни страха, ни грусти, ни вызова. Только что-то другое. Что-то, от чего у него перехватило дыхание.   — Аккерман, — произнёс он, и голос прозвучал ниже, чем он хотел, — ты нарушаешь дистанцию. Личное пространство капитана. Это минимум пять кругов. Или десять. Я ещё не решил.   Но он не двинулся с места. И его рука, сжимавшая кружку с остывшим чаем, дрогнула.   — Что ты делаешь? — спросил он тихо, и в этом вопросе было всё: недоверие, напряжение, ожидание. И что-то ещё, чему он сам боялся дать имя.   - Вы боитесь меня? - спросила она шёпотом.   Леви не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие кружку, чуть побелели. Он смотрел на неё в упор — на расстояние вытянутой руки, ближе, чем подпускал кого-либо за последние годы, — и молчал. Долго. Слишком долго для человека, который всегда знает, что сказать.   — Боюсь, — повторил он наконец, и голос его прозвучал глухо, без обычного холода. — Интересный выбор слова. Не «раздражаюсь», не «не доверяю», не «подозреваю». Боюсь. Ты спрашиваешь, боюсь ли я тебя.   Он медленно поставил кружку на подоконник — так аккуратно, будто она была сделана из хрупчайшего стекла, хотя на самом деле это была старая жестяная кружка, пережившая десятки вылетов.   — Я тебя не боюсь, Клэр. Я боюсь того, что ты делаешь с моим отрядом. С моими людьми. Со мной... — он осёкся и сжал зубы, — ...ты делаешь всё это, делаешь их счастливее и при этом я до сих пор не знаю, кто ты на самом деле. Вот чего я боюсь. Что ты — не та, кем кажешься. Что однажды всё это окажется ложью. И тогда... тогда мне придётся с тобой что-то сделать. А я не хочу.   Девушка понимала, что у нее походу поехала крыша. Сильно много эмоций, сильно много страха, боли, и любви к товарищам, все это всем будто дало один общий сбой. Но она продолжала.   - И что вы сделаете, если так окажется? Леви смотрел на неё в упор. Она подошла ещё ближе — так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. Чувствовал запах — перья, чай, что-то ещё, едва уловимое. И впервые за долгое время понял, что не контролирует ситуацию. Совсем.   — Что я сделаю? — переспросил он, и голос его прозвучал низко, почти угрожающе, но за угрозой пряталось что-то другое. Что-то, что он сам не хотел называть. — Ты хочешь знать, что я сделаю, если окажется, что ты врала нам всё это время? Что твои песни, твои улыбки, твои объятия и поцелуи в щёку — всё это было игрой?   Он подался вперёд — всего на дюйм, но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Теперь он мог видеть каждую ресницу, каждую точку на радужке, каждую трещинку на губах, которые она прикусывала, когда нервничала.   — Если ты предательница, Клэр, — произнёс он почти шёпотом, — я сам тебя убью. Собственными руками. Быстро. Без боли. Потому что ты заслуживаешь хотя бы этого. А потом... — он замолчал. Его глаза, холодные и острые, как лезвия, вдруг дрогнули. — А потом я, наверное, никогда больше никому не поверю. Ты это хотела услышать?   Она молчала, смотрела в глаза, почти не моргая, лицо было спокойное: - Убьете.. — Да, — ответил он твёрдо, не отводя взгляда. — Убью. Это моя работа. Защищать отряд. Устранять угрозы. Даже если эта угроза... даже если она носит твоё лицо. Я сделаю то, что должен. Без колебаний. Без сомнений.   Он замолчал. Его глаза всё ещё смотрели в её — холодно, жёстко, — но что-то в их глубине дрогнуло. Что-то, что он не мог контролировать.   — Но это не значит, что мне будет всё равно, — добавил он тише, почти против воли. — Потому что, Клэр... чёрт возьми, ты уже стала частью этого отряда. Частью... чего-то большего. И если ты предашь нас, это будет стоить не только твоей жизни. Так что да. Я тебя убью. Но я тебе этого никогда не прощу. Вот такой ответ. Теперь ты довольна?   Девушка просто стояла. Будто ее взгляд расфокусировался. Она медленно моргала и ровно дышала. Ей не было обидно. Нет. Она сама это все знала. Но хотела, как будто -бы это услышать. Леви смотрел на неё и не узнавал. Только что она стояла перед ним — дерзкая, живая, готовая в любой момент либо ударить, либо рассмеяться. А теперь — просто молчала. Просто смотрела сквозь него, куда-то в пустоту, и в этом взгляде не было ни страха, ни боли, ни гнева. Только странное, почти неестественное спокойствие.   — Клэр, — позвал он негромко, и в его голосе больше не было ни холода, ни угрозы. Только глухая, с трудом сдерживаемая тревога. — Ты слышала, что я сказал? Я сказал, что убью тебя, если ты предашь. А ты стоишь и смотришь так, будто... будто ты этого и ждала. Будто ты пришла сюда именно за этим. Что ты хотела услышать? Не от капитана. От меня. Что ты хотела услышать от меня?   Он не двинулся с места, но его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть сжались в кулак.   Клэр подняла на него глаза, потом опустила взгляд на его губы.   Леви перехватил этот взгляд. Медленный, тягучий — от его глаз к губам, — и в груди что-то оборвалось. Не от желания — нет. Она пришла не за приговором. Она пришла... зачем? Проверить его? Проверить себя? Или просто потому, что ночь слишком длинная, а эмоций слишком много? Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри ломаются последние барьеры. Она стояла перед ним — растрёпанная, с перьями в волосах, с тенями под глазами от недосыпа, с этой чёртовой дрожью в пальцах, которую она так старательно прятала весь день. И она смотрела на его губы так, как не должна была смотреть. Как он не должен был позволять.   — Ты серьёзно? — прошептал он, и голос прозвучал хрипло. — После всего, что я сказал? После того, как я пообещал тебя убить? Ты смотришь на меня вот так?   Он поднял руку — медленно, давая ей время отстраниться, — и коснулся тыльной стороной пальцев её подбородка. Едва ощутимо. Почти невесомо. Позволяя ей уйти, если она захочет. Но сам не двигался с места. Ждал.   Когда он взял ее за подбородок она спросила его, так же смотря только на его губы и никуда больше: - Обещаете? Леви замер. Его пальцы, всё ещё касавшиеся её подбородка, дрогнули. Он смотрел на неё — на то, как она не отрывает взгляда от его губ, как её дыхание стало чаще, как она ждёт ответа, который, чёрт возьми, она не должна была ждать от него.   — Ты спрашиваешь, обещаю ли я убить тебя, если ты окажешься предательницей? Или ты спрашиваешь о чём-то другом?   Он чуть сильнее сжал пальцы на её подбородке, заставляя её наконец поднять глаза и посмотреть на него.   — Скажи. Словами. Что именно ты хочешь, чтобы я пообещал? Потому что я не умею читать мысли. Особенно твои. Особенно сейчас.   - Что убьешь. Леви выдохнул — медленно, тяжело, будто этот выдох вырывался откуда-то из самой глубины груди. Его пальцы всё ещё держали её подбородок, но теперь это прикосновение стало мягче. Почти нежным.   — Обещаю, — сказал он глухо. — Если ты предашь нас. Если ты окажешься врагом. Если всё это окажется ложью... я убью тебя. Быстро. Сам. Обещаю. Клэр... зачем тебе это обещание? Зачем ты пришла за ним? Сейчас. Ночью. После всего. Она не ответила словами. Она сделала ещё один маленький шаг — такой маленький, что между ними почти не осталось воздуха. Потом медленно, очень медленно, убрала его руку со своего подбородка. Пальцы её скользнули по его запястью — лёгкие, как крыло бабочки, — и опустились. И тогда она накрыла своими губами его.   Не целуя. Не углубляя. Просто прижалась — слегка, несмело, вжалась в уголок его губ, чувствуя, какие они — неожиданно мягкие, тёплые, совсем не такие, какими казались. Её глаза были закрыты, ресницы чуть подрагивали, и в этот бесконечно долгий миг она была абсолютно беззащитна.   Он замер. Каждая мышца в его теле напряглась, разум кричал остановиться, отстраниться, но тело отказывалось подчиняться. А потом она начала отстраняться — медленно, едва заметно, забирая с собой это невозможное тепло, — и что-то внутри него сломалось.   Его рука сама метнулась к её талии и притянула обратно — резко, властно, без тени той осторожности, с которой она прикоснулась к нему. Он накрыл её губы своими, и это был совсем другой поцелуй — глубокий, требовательный, почти отчаянный. Не нежность, не вопрос, а жажда. Жажда понять. Жажда узнать. Жажда выпить каждый секрет, который она прятала, каждый недосказанный ответ, каждую ложь и каждую правду. Его пальцы на её талии сжались крепче. Он не хотел отпускать. Не сейчас. Не так. Клэр еле слышно простонала в губы — звук, который был бы неприличным в любой другой ситуации, но здесь, в этой темноте, прозвучал как самая честная правда. Она медленно, словно боясь спугнуть, обвела руками его шею. Пальцы её скользнули по затылку, по коротким волосам на висках, по напряжённой линии челюсти — изучили, запомнили, впитали.   Леви услышал этот стон — тихий, почти невесомый, — и остатки контроля рухнули. Она прижалась ближе, приоткрывая губы навстречу. Он ответил мгновенно — без колебаний, без мыслей, без того холодного анализа, который всегда был его щитом. Теперь щита не было. Только она. Только её губы, мягкие и податливые. Только вкус. Его рука на её талии скользнула выше, прижимая её ещё крепче, стирая последние миллиметры между их телами. Другая рука запуталась в её волосах — растрёпанный хвост наконец рассыпался, и длинные пряди упали на его пальцы. Поцелуй становился глубже, настойчивее — он целовал её так, будто пытался найти ответы на все вопросы, которые мучили его с первого дня. Кто ты? Что ты прячешь? Почему ты делаешь это со мной? Но ответов не было — только она, только её дыхание, смешавшееся с его, только её сердце, бившееся где-то у его груди, быстро-быстро, как пойманная птица. Он отстранился на волосок, чтобы глотнуть воздуха, и тут же снова прижался к её губам — не в силах остановиться, не желая останавливаться. Впервые за долгое время Леви Аккерман не думал. Только чувствовал. Он почувствовал, как она обмякла в его руках, как её колени дрогнули, а дыхание стало частым и неровным — не от слабости, нет. От того же, от чего у него самого земля уходила из-под ног.   Он разорвал поцелуй — нехотя, преодолевая желание продолжить. Его ладонь, всё ещё лежавшая на её талии, чуть крепче сжалась, поддерживая, не давая ей упасть. Другая рука осторожно, почти неуверенно отвела прядь волос с её лица. Он заглянул ей в глаза, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом новом, ошеломлённом, дрожащем взгляде, — и понял, что сам дышит так же тяжело, так же часто, так же бесконтрольно.   Он наклонился к ней — медленно, очень медленно, давая себе время одуматься. Но думать не получалось. Его губы почти коснулись её рта, когда он тихо, хрипло, едва слышно выдохнул:   — Ещё. Клэр вцепилась в край его воротника — пальцы побелели, ткань рубашки смялась под её хваткой, и он почувствовал это как удар. Жадно и рвано дыша, не отстраняясь, она смотрела на него — на его губы, блестящие от влаги, на его глаза, потемневшие, ставшие почти чёрными в тусклом свете луны. И когда он сказал «ещё», низ живота резко, но приятно стянуло — будто кто-то невидимой нитью соединил её тело с его голосом, с его желанием, с этим немым «не останавливайся». Дыхание сбилось окончательно — рваное, жадное, она глотала воздух маленькими глотками, приоткрыв губы, всё ещё хранящие его вкус. Её глаза смотрели на него снизу вверх — огромные, потемневшие, с расширенными зрачками, в которых плескалось всё: страх, желание, отчаяние, надежда. Её пальцы, всё ещё сжимавшие его воротник, чуть ослабли и скользнули выше — к шее, к линии челюсти, касаясь подушечками пальцев его кожи. Леви перехватил её руку, прижал к своей груди — туда, где сердце колотилось так же бешено, так же рвано, — и накрыл губами её рот в поцелуе, который украл у обоих дыхание. Глубже чем раньше, дольше, напористее. На грани между нежностью и чем-то куда более первобытным — как битва, которую они вели без оружия, без слов, только двумя парами губ и отчаянным, невозможным притяжением, отрицать которое больше не было сил.   Он подходит ее за бедра, переворачивая и резко усаживая ее на подоконник. Подоконник оказался холодным даже через ткань форменных брюк, но этот холод лишь на мгновение отрезвил её — ровно до того момента, как Леви снова впился в её губы. Она ахнула в поцелуй, когда его ладони легли на её бёдра, притягивая ближе, и её ноги сами раздвинулись, давая ему встать между ними. Теперь она смотрела на него почти сверху — непривычный ракурс, от которого сердце зашлось где-то в горле. А он смотрел снизу вверх, и в его глазах, всё ещё холодных, всё ещё острых, полыхал пожар. Его губы снова накрыли её — жёстко, властно, стирая грань между ними. Рука на её бедре сжалась крепче, другая скользнула по спине, прижимая её ближе, ещё ближе, будто он боялся, что она исчезнет. И она ответила — пальцами в его волосах, тихим стоном в его губы, движением бёдер навстречу, которое вырвалось само, помимо воли. Окно за её спиной запотело от их дыхания. Ночь за стеклом молчала. Весь мир сузился до этого подоконника, до этих губ, до этих рук, которые держали друг друга так, будто завтра не наступит никогда. Клэр почувствовала внутренней частью бедра, как ткань его брюк натягивается — твёрдая, горячая, не оставляющая сомнений в том, что он хочет её так же сильно, как она — его. Это открытие обожгло, заставило живот сжаться в сладком, тянущем спазме, а дыхание сбиться окончательно.   Она оторвалась от поцелуя — резко, будто вынырнула из глубокой воды, — и запрокинула голову назад. Волосы, распустившиеся из хвоста, упали на плечи чёрным водопадом. Леви замер. Её взгляд упал на ее открытую шею — длинную, бледную, залитую лунным светом. Ключицы выступили резче от глубокого, рваного дыхания. А губы... он смотрел на её губы — влажные, припухшие, блестящие в бледном сиянии, — и чувствовал, как последние остатки самоконтроля превращаются в пепел. Он проследил взглядом линию её шеи, туда, где под кожей бился пульс — часто, беспорядочно. Внизу живота всё сжалось. Его ладонь медленно, очень медленно прошла по её бедру выше, к талии. Другая рука отпустила подоконник и легла на её затылок — не давя, просто поддерживая, просто позволяя себе прикоснуться к этим рассыпавшимся волосам, которые серебрились в лунном свете. Он наклонился к её шее — не целуя, лишь касаясь губами, выдыхая горячий воздух на влажную от пота кожу. Замер на грани, чувствуя, как её тело отвечает ему — дрожью, движением навстречу, тихим, почти неслышным звуком, который сорвался с её губ и утонул в ночи. В висках стучало. В голове — ни единой мысли. Только она. Только этот момент. Только эта грань, которую они оба уже переступили. — Ах... — вырвалось у неё рвано, с присвистом, почти беззвучно — так, что этот звук мог бы потеряться в тишине коридора, если бы он не был единственным, что нарушало ночной покой. Её рука легла на его голову — пальцы вжались в жёсткие, короткие волосы на затылке, — и она прижала его лицо к своей шее. Сильнее. Требовательнее. Будто боялась, что он отстранится, что одумается, что холодный рассудок возьмёт верх над этим безумием, которое разгорелось между ними. Леви услышал этот стон — рваный, тихий, почти жалобный, — и его собственное дыхание сбилось окончательно. Он больше не сопротивлялся. Его губы прижались к влажной коже — сначала легко, едва ощутимо, а потом сильнее, жарче, жадно. Он целовал её шею так, как не целовал никого и никогда — без оглядки, без контроля, без мысли о том, что будет завтра. Прямо под ухом, где пульс бился особенно часто. Ниже, к ключицам, к той самой ямке между ними, которая блестела от испарины в лунном свете. Каждое прикосновение губ, языка, горячего дыхания вырывало из неё новые звуки — тихие, сдавленные, сводящие с ума. Его руки скользнули по её бёдрам, притягивая её к себе ещё ближе — насколько это вообще было возможно. Ткань брюк натянулась до боли, и он знал, что она чувствует это. Знал, что она дрожит. Знал, что если не остановится сейчас, то не остановится уже никогда. Но остановиться было выше его сил.   Голова шла кругом, мозг не успевал думать, тело работало само, целуя, кусая, притягивая. Легкие горели, а от каждого прикосновения казалось будто их обливают еще больше горячей водой.  Хотелось еще, полностью, всю ее. Он сходил с ума от того, чтобы даже находясь в одежде, даже не прикасаясь к ее коже полностью, без всех этих тряпок, его тело все равно будто взрывалось. Это было что-то больше страсти, намного больше. Он чувствовал каждый изгиб её тела даже сквозь ткань — чувствовал, как она дрожит, как выгибается навстречу, как её пальцы в его волосах то сжимаются, то расслабляются, посылая электрические разряды по позвоночнику. И он пропадал. Пропадал в ней — в её запахе, в её дыхании, в её тихих, рваных стонах, от которых кровь закипала в жилах. Его губы скользнули ниже — к вырезу рубашки, к тем самым пуговицам, которые она не застегнула в их первую ночную встречу. Теперь они были застёгнуты, и это сводило с ума. Хотелось рвануть ткань, сорвать, убрать все преграды и добраться до её кожи, до её тепла, до неё самой. Но он сдержался — лишь зубами потянул край воротника, лишь кончиками пальцев коснулся той полоски кожи, что открылась над ключицей. Этого было почти невыносимо мало. И в то же время — почти слишком.   Она выгнулась под его прикосновениями, и он застонал — глухо, низко, уткнувшись лицом в её плечо. Запах её кожи сводил с ума. Вкус — солоноватый, чуть горьковатый от чая, — въедался в память. И он понимал, что уже никогда не сможет забыть этот момент. Этот подоконник. Эту ночь. Эту девушку.   Услышав его стон, по телу девушки так же прошлась волна мурашек, а сердце пропустило удар, она выровняла голову и снова притянула его лицо к себе, впиваясь в губы, слегка прикусывая, сдерживаясь чтобы не сжать зубы сильно, чтобы не сделать больно, хотя пальцы, которыми она обхватила его лицо и плечо дрожали. Леви ответил мгновенно — так же жадно, так же неистово. Её зубы прикусили его нижнюю губу, и он тихо рыкнул в поцелуй — не от боли, а от острого, почти невыносимого удовольствия, которое прошило всё тело от макушки до кончиков пальцев. Его руки на её бёдрах сжались крепче, притягивая её к себе ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно — одежда мешала, чёртова одежда, которую он хотел сорвать, но не смел. Он ответил на поцелуй — глубоко, мокро, сминая её губы своими. Его пальцы скользнули вверх по её спине, зарылись в волосы на затылке, чуть сжали, чуть потянули — не грубо, но властно, заставляя её запрокинуть голову и открыться ему ещё больше. Он целовал её так, будто пытался выпить всю, без остатка. Всё тело дрожало — непривычная, чужая дрожь, которую он не мог контролировать. Его пальцы, сжимавшие её бёдра, дрожали. Рука, прижимавшая её спину к холодному стеклу, дрожала. Даже дыхание — горячее, прерывистое, слишком близкое к её губам — дрожало, срывалось, не слушалось.   Он понимал. Где-то на самом краю сознания, за этой пеленой желания и отчаянного «хочу», теплилась крошечная, ледяная мысль: если сейчас не остановиться, если не отпрянуть от неё, не сделать шаг назад, — то ему будет наплевать.   На этот подоконник — холодный, неудобный. На то, что их могут увидеть — кто угодно, в любую минуту, любой солдат, вышедший по нужде или от бессонницы. На устав, на дисциплину, на приказы, на репутацию. На всё. На всех. На себя самого — человека, который всегда, всегда держал дистанцию, потому что знал: близость убивает.   Ему будет наплевать.   Он уже чувствовал, как это «наплевать» поднимается откуда-то из самых глубин, как лава, ломающая корку застывшей породы. Но нет. Не здесь. Не так. Не на подоконнике, как обезумевший кадет, забывший о субординации. Она заслуживала большего. Она заслуживала... Он резко отстранился. Разорвал поцелуй, разжал пальцы на её бёдрах и сделал шаг назад — всего один, но он дался ему с таким трудом, будто он прошёл пешком через всю Стену Марию. Дыхание сбилось окончательно — рваное, хриплое. Рубашка прилипла к спине. Губы горели. В глазах всё ещё стоял туман, но сквозь него пробивалось осознание — холодное, отрезвляющее, как ледяная вода.   — Чёрт, — выдохнул он, проводя рукой по волосам и отворачиваясь. Лунный свет серебрил его профиль, резко очерченные скулы, плотно сжатые губы. Его плечи вздымались от тяжёлого дыхания. — Чёрт. Клэр… Я не могу. Не здесь. Не так…   Он не оборачивался. Боялся, что если увидит её сейчас — растрёпанную, с припухшими губами, с этим взглядом, — то все его благие намерения разлетятся к чёртовой матери.   И вот он не нашел ничего лучше, как развернуться и уйти, быстрым шагом. Леви шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Он не оборачивался. Не мог.   «Чёрт. Чёрт. Чёрт.»   Губы горели, а в голове билась одна-единственная мысль: «Ты капитан. Ты старше. Ты должен был остановиться раньше. Ты должен был... ты должен был...» Но он не остановился. И теперь её вкус стоял у него на губах, её запах пропитал рубашку, и даже на пальцах, которыми он сжимал её талию, казалось, остался след её тепла. Он ускорил шаг, почти бежал. Прочь от этого подоконника. Прочь от неё. Прочь от самого себя, который только что целовал свою подчинённую в лунном свете, на глазах у всей этой чёртовой ночи, и чувствовал себя при этом живее, чем за последние десять лет.   Леви чуть ли не залетел в свой кабинет. Он захлопнул дверь и замер, прижавшись к ней спиной. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось рваными толчками, а пальцы всё ещё дрожали — те самые пальцы, которые минуту назад сжимали её талию, путались в её волосах, касались её губ. В кабинете было темно — только лунный свет пробивался сквозь щели в шторах. Леви не стал зажигать свечу. Темнота казалась единственным союзником в этом хаосе. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть ощущение её кожи, её вкус, её дрожь. Бесполезно. Всё это впечаталось в него, как клеймо. Он отошёл от двери и подошёл к столу, опёрся на него ладонями, опустив голову. В висках стучало. Внизу живота всё ещё горело. В голове — ни одной связной мысли, только обрывки: «она», «подоконник», «её губы», «её стон», «её пальцы в моих волосах», «чёрт, чёрт, чёрт». Он резко выпрямился, сорвал с себя рубашку, бросил её на стул. Потом плеснул в лицо водой из графина, стоявшего на столе. Холодные капли потекли по шее, по груди, но не принесли облегчения. Жар внутри не утихал. Он снова опёрся на стол и закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вернуть себе контроль. Контроль, который она разрушила одним своим шагом. Одним своим взглядом. Одним своим «обещаете?».     Он стоял так несколько минут — с каплями воды на лице и на теле, — и пытался собрать себя воедино. Получалось плохо.   «Я капитан. Я старше. Я должен думать. Я должен...»   Но вместо мыслей — только ощущения. Он застонал сквозь зубы и сжал кулаки.   «Она моя подчинённая. Она под подозрением. Она, возможно, что-то скрывает. А я... я целовал её, как... как...»   «Как будто она моя».   Эта мысль ударила его, как кулак в челюсть. Он резко выпрямился и уставился в тёмное окно, где отражалось только его собственное лицо — бледное, с горящими глазами, с припухшими губами.   «Она не моя. Она ничья. Она сама по себе. И я не имею права. Не имею права хотеть её. Не имею права прикасаться к ней. Не имею права чувствовать это».   Он повторял эти слова, как мантру, надеясь, что рано или поздно они подействуют. Но где-то глубоко внутри он знал: не подействуют. Потому что стоило ему закрыть глаза, как он снова видел её — запрокинутую голову, лунный свет на ключицах, приоткрытые губы. И понимал, что пропал. Девушка сидела на подоконнике, все еще тяжело дышала, перед глазами все будто плыло. Что же она наделала... Дура, дура, дура... Она сползла с подоконника на негнущихся ногах, прижалась спиной к холодной стене и медленно опустилась на корточки, обхватив колени руками. Губы горели. В теле — странная, тягучая слабость, смешанная с остатками того жара, который он в ней разжёг. И стыд. Огромный, удушающий стыд, который накатывал волнами, стоило только вспомнить его лицо за секунду до того, как он развернулся и ушёл. Она стала медленно идти в свою комнату.   «Что ты наделала. Что ты, блять, наделала, Клэр. Ты поцеловала капитана. Ты поцеловала Леви. Ты сидела на подоконнике, обхватив его ногами, и стонала ему в губы, как... как...»   Хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось побежать за ним — но зачем? Что она ему скажет? «Простите, капитан, у меня поехала крыша»? «Я не знаю, что на меня нашло»? «Я просто хотела...» А чего она хотела? Услышать, что он её убьёт? Или почувствовать, что он её хочет? Или просто — хоть на минуту — забыть о том, кто она на самом деле? Эта ночь.. Эта паршивая ночь была — спокойная, равнодушная, совсем не такая, как та, что бушевала у неё внутри. И где-то в конце коридора был он — так же растерянный, так же сбитый с толку. Она это видела. Видела его глаза за секунду до того, как он ушёл. Он не был зол. Он был... напуган? Нет. Скорее — потрясён. Наверное…   «Психопатка... Просто психопатка. Пусть убьет меня, пусть пожалуйста, он это сделает иначе я сойду с ума... Блять... Как вообще так вышло, зачем я это сделала? Что вообще мной управляло в этот момент когда я прикоснулась своими губами к нему...»  Она почувствовала снова волну в теле,  когда вспомнила как он притянул ее к себе обратно. А это его "еще",  о Боже, она думала вообще коньки отбросит, когда он это сказал. «Блять. Блять. блять.» Девушка аккуратно легла на кровать Она лежала в темноте, глядя в потолок. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, губы горели, а тело помнило каждое его прикосновение — его пальцы на талии, его дыхание на шее, его голос, хриплый и низкий: «Ещё».