За стеной лжи

Утро наступило серое и хмурое, под стать настроению. Дождь барабанил по крыше штаба, стекал по стёклам мутными дорожками, превращая плац в месиво из грязи и воды. Тренировку перенесли в закрытый зал — тесное помещение с низким потолком, где обычно отрабатывали рукопашный бой в плохую погоду.   Клэр вошла в зал одной из последних. Она не спала почти всю ночь, и это было заметно: тени под глазами стали глубже, хвост затянут туже обычного, движения — чуть скованные. Но спина прямая, подбородок приподнят. Никаких следов вчерашней бури. По крайней мере, так она надеялась.   — Ого, — присвистнул Конни, оглядывая её. — Клэр, ты что, опять не спала? У тебя лицо как у Леви после ночного дежурства. Только у него оно всегда такое, а у тебя — впервые. Что случилось?   — Ничего, — ответила она и прошла на своё место в строю. — Просто плохо спала. Дождь мешал.   — Дождь? — Жан с сомнением посмотрел на окно. — Он только под утро начался. Ты вообще спать ложилась?   — Жан, отстань от человека, — вступилась Саша. — Может, ей кошмар приснился. Мне вот однажды приснилось, что булочки закончились. Я потом весь день сама не своя ходила. Клэр, если хочешь, я могу поделиться булочкой. У меня есть запасная. Ну, почти запасная.   — Спасибо, Саша, — Клэр слабо улыбнулась.   Микаса, стоявшая рядом, бросила на сестру долгий, изучающий взгляд, но ничего не сказала. Только чуть ближе придвинулась плечом — молчаливая поддержка, которая была красноречивее любых слов.   Дверь открылась, и в зал вошёл Леви. Его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Никаких следов бессонной ночи. Никаких намёков на то, что произошло несколько часов назад в тёмном коридоре. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, что его взгляд, обводя строй, скользнул по лицу Клэр и задержался на долю секунды дольше, чем следовало. И что его пальцы, сжимавшие край планшета, чуть побелели.   — Сегодня отрабатываем ближний бой в помещении, — начал Леви, и голос его звучал ровно, как всегда. Может быть, даже слишком ровно. — Дождь смыл все планы на открытый плац, так что работаем здесь. Разбиваемся на пары. Рукопашный бой, без оружия, до касания. Первая пара — Спрингер и Кирштайн. Вторая — Браус и Бозад. Третья — Аккерман Микаса и Арлерт. Четвёртая...   Он замолчал на секунду, пробегая глазами список.   — Аккерман Клэр и Йегер.   Эрен, стоявший в строю, чуть заметно вздрогнул. Клэр почувствовала, как внутри что-то сжалось. Ей показалось, или Леви намеренно развёл их? Впрочем, какая разница. Сейчас важно было только одно — не показывать, что она помнит вчерашнюю ночь. Что она вообще что-то помнит.   — Вопросы? — Леви обвёл строй взглядом. Вопросов не было. — Тогда приступайте. Клэр. Йегер. Вы первые. В центр.   Эрен шагнул вперёд, разминая плечи. Он выглядел собранным и серьёзным, но Клэр заметила, как он на мгновение замялся, прежде чем встать напротив неё.   — Давай без укусов на этот раз, — негромко сказал он, и в его голосе слышалась попытка пошутить.   — Посмотрим, — ответила Клэр и встала в стойку. Леви стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Его лицо не выражало ничего. Но что-то в его позе, в том, как он чуть повернул голову, следуя за движениями Клэр, говорило о том, что сегодня он наблюдает особенно внимательно.   Девушка слегка прикусила внутреннюю сторону щеки, замечая это. Она пару раз моргнула, чтобы собраться и подняла глаза на Эрена, как всегда сделав свою фирменную усмешку: - Ну нападай, посмотрим, чему вчера научился. Эрен усмехнулся в ответ и встал в стойку. В его глазах мелькнул знакомый огонёк — смесь азарта и лёгкого раздражения, которое всегда появлялось, когда кто-то бросал ему вызов.   — Чему я вчера научился? Тому, что ты кусаешься, как дикая кошка, и тому, что с тобой нельзя расслабляться ни на секунду. Полезный урок. Ну, держись.   Он двинулся первым — резко, без предупреждения, пытаясь сократить дистанцию и захватить инициативу. Его правая рука метнулась к её плечу — ложный выпад, он надеялся, что она уйдёт влево, где её ждал настоящий удар. Но Клэр не купилась. Она ушла не в сторону, а вниз, присев и развернув корпус, и его рука схватила воздух.   — Неплохо, — бросила она и тут же контратаковала — короткий удар в корпус, который Эрен успел блокировать предплечьем.   — Ты тоже не стоишь на месте. Прогресс.   Они обменялись ещё несколькими ударами — быстрыми, но пока не в полную силу, словно прощупывая друг друга. Эрен стал двигаться иначе — более расчётливо, меньше полагаясь на грубую силу и больше на тайминг. Видимо, вчерашний бой подушками и наблюдение за тем, как Клэр двигается, пошли ему на пользу. Леви стоял в стороне, скрестив руки, и его взгляд метался между бойцами. Он видел всё: как Клэр двигается — плавно, но с той самой скрытой мощью, которую он чувствовал на себе вчера, в коридоре. Как она улыбается, даже когда пропускает удар. Как Эрен старается быть серьёзным, но в его глазах мелькает что-то личное, когда он смотрит на неё. Это замечание отозвалось в груди капитана глухим, неприятным эхом.   - И это всё? Ещё...- девушка сказала последнее слово и тут же слегка покраснела, походу это слово теперь сильно въелось в нее. Эрен заметил, как она осеклась, сразу после этого «ещё», и в его глазах мелькнуло непонимание. Он не стал комментировать. Просто кивнул — коротко, по-деловому — и снова пошёл в атаку. На этот раз жёстче, быстрее, без прежних шуток. Прямой выпад в плечо. Блок. Разворот. Серия коротких ударов, которые Клэр отбивала с привычной плавностью, но что-то в её движениях изменилось — лёгкая заминка, почти незаметная. Эрен заметил. И Леви, стоявший в стороне, заметил тоже. Он видел, как она сказала это «ещё», и его собственные пальцы, скрещенные на груди, сжались крепче. Вчерашняя ночь встала перед глазами: её голос, её губы, её дрожь. И его собственное «ещё», брошенное в темноту коридора. Клэр пропустила удар — лёгкий тычок в плечо, который при других обстоятельствах никогда бы не достиг цели. Эрен замер, опуская руку.   — Ты отвлеклась, — сказал он, но без обычной усмешки. Скорее — с тревогой. — Я попал. Ты в порядке?   — Да, — она выдохнула и потрясла плечом. — Просто задумалась. Ты молодец. Прогресс налицо.   — Это не прогресс, — вмешался Леви, и его голос разрезал воздух как лезвие. — Это случайность. Аккерман отвлеклась — ты попал. В реальном бою такая случайность может стоить жизни. Обоим. Клэр, соберись. Это не тренировка по гитаре и не бой подушками. Это рукопашный бой. Если ты не можешь сосредоточиться, скажи сейчас — я заменю тебя на другого бойца. Он говорил жёстко. Клэр кивнула. Жест короткий, резкий — скорее себе, чем ему. Она выдохнула, встряхнула головой, отгоняя наваждение, и подняла руки в защитную стойку. В её глазах — тёмных, глубоких — мелькнуло что-то новое. В этот раз атаковала она. Она попыталась не думать. О том, что случилось ночью. О подоконнике. О его губах на своей шее. Она стала думать о злости. О той глухой, утробной злости, которая копилась внутри годами и не находила выхода. На всё это. На вселенную, которая с самого детства била её, а она — она только уворачивалась, прикрывалась улыбками и делала вид, что не больно.   Удар. Короткий, рубящий — в плечо Эрена. Он заблокировал, но Клэр уже уходила в сторону, нанося следующий.   Ещё один удар. Злилась на Райнера и Бертольда.   Блок. Разворот. Злилась на отца — за холодные руки, которые засунули её в повозку, за шёпот: «Молчи, или Микаса умрёт».   Ещё два резких удара — в корпус, в бедро. Дыхание сбилось, пульс зашкаливал, а перед глазами будто пелена встала — красная, тёплая, сужающая мир до одной цели: уничтожить. Она не замечала, что Эрен уже почти выдохся, что его блоки становятся всё медленнее, что он удерживается только на чистом упрямстве.   Она не замечала.   Злилась на титанов за стеной — за то, что она провела два года в лесу, дрожа от страха в дупле старого дерева, за то, что до сих пор снились те дни, когда она видела, как они пожирают людей.   Ещё удар. Разворот. Блок — уже почти машинальный, на одних рефлексах. Злилась на подземный город — на грязь, на крыс, на голод, на то, что приходилось воровать, чтобы выжить. Она резко подняла ногу — высоко, почти вертикально, так, что подошва ботинка прошла в сантиметре от плеча Эрена. Он дёрнулся, пытаясь уйти, но Клэр уже переместилась вправо, схватила его за запястье, вывернула — и через прогиб бросила на землю.   Тяжело, с глухим стуком.   Повисла тишина. На площадке, где ещё минуту назад слышались глухие удары и хриплое дыхание, стало пугающе тихо. Конни замер с открытым ртом. Микаса, наблюдавшая со скамейки, чуть подалась вперёд, готовая вмешаться.   Клэр стояла над Эреном, тяжело дыша — плечи вздымались, по вискам стекал пот, руки тряслись. В голове шумело, а перед глазами всё ещё плыла красная пелена — но она уже спадала, медленно, как туман после рассвета.   — Эр... Эрен... — выдохнула она, и голос её сорвался.   Она опустилась на колени рядом с ним. Её руки — дрожащие, ещё не остывшие после боя — коснулись его плеч, проверили, не вывихнуты ли, не сломаны ли. Схватили за руки, осматривая, нет ли крови.   — Ты в порядке? — спросила она, и в её голосе звучала паника — настоящая, неподдельная. — Ты же успевал вроде ставить блок, я не помню... Прости меня, пожалуйста...   Она бормотала, не контролируя поток слов, и её пальцы — те самые, которые только что наносили удары — теперь осторожно, почти нежно, гладили его рукава, его предплечья, его ладони — проверяя, что он цел. Что она не причинила ему вреда. Эрен лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. В голове гудело, в ушах звенело, а перед глазами всё ещё мелькали звёзды от жёсткого приземления. Но он улыбался — криво, но искренне.   — Успевал? — прохрипел он. — Клэр, я даже не понял, что произошло. Ты двигалась так быстро, что я... я просто не успевал. Вообще. Это было... это было как с Леви. Только страшнее. Потому что от Леви я знаю, чего ожидать. А от тебя — никогда. Ты в порядке? Это я должен спрашивать, не ранена ли ты, но учитывая, что на лопатках лежу я, вопрос, наверное, риторический... Леви молча наблюдал. Он видел эту вспышку ярости, эту пелену, которая застлала ей глаза. Видел, как она двигалась — быстрее, чем на их совместных тренировках, жёстче, чем в спарринге с ним самим. Она дралась не с Эреном. Она дралась с кем-то другим — с тенями прошлого, которые преследовали её. Теперь она опустилась на колени рядом с Эреном, и её руки дрожали. Пелена спала, и на её лицо вернулось то самое выражение, которое он видел вчера в коридоре: смесь вины, страха и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Она была машиной для убийств, да. Но она была ещё и человеком. И этот человек сейчас стоял на коленях перед поверженным товарищем и просил прощения за то, что была слишком сильной.   - Блин Эрен... Прости... - она помогла ему подняться. Эрен принял её руку и поднялся, отряхивая пыль с формы. Его плечо ныло от жёсткого приземления, но он старался не показывать этого. Вместо этого он посмотрел на Клэр — на её дрожащие пальцы, на виновато поджатые губы, на глаза, которые всё ещё были где-то не здесь, — и вдруг улыбнулся.   — Эй, — сказал он негромко, почти ласково, — всё нормально. Это был хороший бросок. Честно. Я сам виноват — надо было лучше блок ставить. Ты же не специально, я знаю. Ты просто... увлеклась? Или что-то вспомнила? Я видел твои глаза. Ты была не здесь. Ты была где-то... где больно.   Он осторожно коснулся её плеча, просто чтобы вернуть в реальность, и быстро убрал руку.   — Не извиняйся. Ты меня не ранила. Ну, только мою гордость. А ты... с тобой всё в порядке? Вот что важно.   Девушка будто не слышала что он спрашивал про нее и лишь кивнула больше его словам, что с ним все в порядке: - Хорошо... Ты молодец Эрен. Я сама не поняла почему так вышло. И я рада что ты в порядке. Эрен хотел что-то добавить, но осёкся, заметив, что она смотрит куда-то мимо него. Он снова кивнул, сжав её плечо одной рукой.   — Ладно. Мы в порядке. Оба. А теперь, может, дашь мне пару уроков этого броска? Чтобы в следующий раз я хотя бы понимал, что происходит, перед тем как оказаться на лопатках. Леви, стоявший в стороне, наблюдал эту сцену с непроницаемым лицом. Его пальцы, всё ещё скрещенные на груди, чуть расслабились. Эта девчонка была опасна. Смертельно опасна. Не только для отряда. Для него.   Тренировка продолжилась. Конни и Жан сцепились в неуклюжем, но азартном спарринге, Саша неожиданно ловко уходила от ударов Оруо, который сегодня был на удивление молчалив, только изредка бросая короткие взгляды в сторону Клэр. Армин и Микаса отрабатывали технику, и со стороны это выглядело почти как танец — настолько Микаса была плавной и точной, а Армин старался изо всех сил не отставать.   Леви дал команду меняться, и Клэр отошла к стене, переводя дыхание. Она взяла флягу с водой и сделала несколько глотков, чувствуя, как внутри постепенно всё успокаивается. Пелена ушла, но осадок остался — тяжёлый, горький, смешанный с чувством вины перед Эреном, который вон, уже снова улыбается, хотя наверняка завтра у него будет синяк на всё плечо. Она снова поднесла флягу к губам, когда рядом бесшумно возник Леви.   — Аккерман, — произнёс он негромко, так, чтобы слышала только она. — То, что случилось со Йегером — это было... сильно. Ты потеряла контроль. В реальном бою это может стоить жизни — тебе или твоему товарищу. Но, — он чуть понизил голос, — ты вовремя остановилась. И сразу бросилась к нему. Это важно. Это то, что отличает солдата от машины. Запомни это.   Он забрал у неё флягу, сделал глоток — прямо из горлышка, ничуть не смущаясь, — и вернул обратно.   — Пей. И в следующий раз, когда решишь на ком-то выместить свою злость, приходи ко мне. Я выдержу. В отличие от Йегера. Всё. Свободна на десять минут. Потом продолжим.   Он развернулся и пошёл к остальным, а Клэр осталась стоять с флягой в руке, чувствуя, как его запах всё ещё витает над горлышком.   Когда Леви вышел из зала, давая солдатам время на перерыв к ней сразу же подлетели друзья. Одни спрашивали, что это за дикие атаки такие были, мол чуть Эрена не убила, другие же чуть в обморок не упали от того, что Леви отпил с ее фляги, даже не протерев и не поморщившись, что не похоже на него. — Это было... это было... — Конни запнулся, подбирая слово, — ...эпично! Нет, правда! Ты двигалась как... как будто за тобой гналась стая титанов! Эрен, ты живой вообще? Плечо цело? Она тебя чуть в пол этот не впечатала!   — Всё цело, — пробормотал Эрен, но Жан уже бесцеремонно задрал рукав его рубашки, под которым набухал будущий синяк размером с кулак.   — «Цело», — передразнил он. — Выглядит так, будто ты пытался остановить лошадь голыми руками.   — Я вообще-то пытался блок поставить, но Клэр... Клэр была где-то не здесь. Это был не спарринг, — добавил Эрен уже серьёзнее, — она дралась с кем-то другим. Я просто попал под раздачу.   — И при этом ты улыбаешься, — заметила Саша. — Тебя чуть не убили, а ты улыбаешься. Эрен, ты точно в порядке? Может, тебя по голове ударили? Или это такой новый вид безумия — «синдром Аккерман»? Я заметила, он заразный. Армин уже подхватил, Конни давно болеет, Жан в процессе. Даже Оруо чихает в сторону Клэр с каким-то странным выражением лица. А теперь капитан из её фляги отпил. Члены отряда, это уже не просто заразно — это эпидемия.     — Ладно, стоп, — перебил Жан, поднимая руку. — Давайте по порядку. Пункт первый: Клэр чуть не прибила Эрена, но Эрен жив и даже не в обиде. Пункт второй: капитан Леви, который брезгует даже к собственной кружке прикасаться, если её кто-то трогал, взял у Клэр флягу и отпил. Без салфетки. Без дезинфекции. Без фирменного взгляда «ты что, с ума сошёл?». Просто взял и отпил.   — Это самое страшное, — шёпотом подтвердил Конни. — Страшнее, чем бросок. Я думал, у меня галлюцинации.   — У тебя не галлюцинации, — тихо сказал Армин, который всё это время молчал, но теперь поднял глаза от блокнота. — Я тоже видел. И это действительно... необычно. Капитан Леви не нарушает личных границ. Никогда. Ни с кем. Даже с Микасой. А тут... он не просто отпил. Он сначала что-то сказал ей. Что-то важное. Я видел его лицо — он не приказывал. Он... говорил. Как с равной. Или с кем-то, кому доверяет. Я бы даже сказал — с кем-то, о ком заботится.   Повисла тишина. Микаса, стоявшая чуть поодаль, перевела взгляд на сестру. Та всё ещё держала флягу в руке и смотрела на неё так, будто там было написано что-то, чего она не могла расшифровать. Микаса ничего не сказала. Просто подошла и встала рядом.   -Я... То есть... Не понимаю о чем вы... - начала она. - Он сказал мне чтобы... Чтобы я не вымещала свои эмоции на товарищах и да… Просто взял попил и отдал... — Ага, — Конни прищурился и скрестил руки на груди. — «Просто взял, попил и отдал». Леви Аккерман. Который однажды заставил Жана перемыть пол в столовой трижды, потому что тот случайно задел его кружку. Который носит с собой платок, чтобы протирать ручки дверей. Который смотрит на чужую еду так, будто это биологическое оружие. И ты хочешь, чтобы мы поверили, что он «просто» взял твою флягу? Клэр, я, конечно, не Армин, но логика у меня работает. Тут что-то не сходится.   — Конни прав, — поддержал Жан. — Я три года в корпусе и ни разу не видел, чтобы капитан делил с кем-то питьё. Он даже на общих кружках в столовой никогда не пьёт, всегда со своей ходит. Что между вами происходит? Вы то орёте друг на друга, то он тебе куртку даёт, то чай оставляет, то комнату выделяет, то на плацу гоняет до седьмого пота, а теперь ещё и флягу твою пьёт. У меня мозг закипает.   — Может, он просто хотел пить? — слабо предположила Клэр. — И моя фляга была ближайшей? И он не хотел отвлекаться на поиски своей?   — Не-а, — Саша покачала головой. — В углу зала стоит его фляга. Я знаю, потому что я на неё всегда смотрю — она красивая, серебряная такая. Он мог дойти до неё за десять секунд. Но он подошёл к тебе. Клэр, ты либо лучший в мире гипнотизёр, либо... либо между вами что-то есть. И мы все это видим, даже если ты сама не хочешь признавать. Клэр открыла рот, но в итоге просто опустила глаза и уставилась на флягу в своих руках. И она знала: что бы она сейчас ни сказала, они уже всё поняли. Может, не детали. Но главное — поняли.   - Вы… Вас не переубедишь... Бред сочиняете... - она подняла глаза на Эрена. - Прости меня еще раз. Я правда должна была взять себя в руки, а не... Отключаться причиняя тебе боль... Я не хотела. Эрен встретил её взгляд и мягко улыбнулся — без привычной усмешки, без тени раздражения. Он потёр ушибленное плечо и сделал шаг к ней.   — Клэр, хватит. Ты уже третий раз извиняешься. Я не фарфоровая кукла, я солдат. И ты не причинила мне боль — ну, разве что самую чуточку. Это тренировка. Тут так бывает. Микаса меня тоже роняла. И капитан ронял. И даже Армин однажды умудрился поставить мне подножку, хотя он до сих пор краснеет, когда вспоминает об этом. Это нормально. Так что, если тебе нужно было выплеснуть это на ком-то — я рад, что этим кем-то оказался я. Лучше я, чем кто-то, кто не сможет увернуться. И лучше я, чем ты сама. Потому что то, что ты держишь в себе — это явно тяжелее, чем любой бросок. Так что проехали. Плечо заживёт. А ты... просто знай, что мы все здесь. И если тебе нужно выплеснуть злость — приходи ко мне. Или к Микасе. Или к Конни. Но к Леви не ходи — он потом на нас отыгрывается. Конни подавился смешком, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец рассеялось. Но слова Эрена остались — тёплые, неожиданно мудрые, совсем не похожие на того импульсивного парня, который когда-то кричал только про месть титанам. - Спасибо. - девушка улыбнулась. Ее плечи слегка расслабились. Она осмотрела зал и кивнув ребятам подошла к Оруо. - Привет - улыбнулась она. Оруо, который до этого момента старательно делал вид, что очень занят своей экипировкой, вздрогнул и выронил ремень, который вертел в руках. Он резко выпрямился и посмотрел на Клэр с тем самым выражением лица, которое Конни называл «Оруо пытается быть Леви, но получается Оруо».   — Аккерман, — произнёс он, стараясь говорить сухо, но голос предательски дрогнул. — Я... эм... привет. Хорошая тренировка. Ты хорошо... бросала Йегера. Очень... технично. Я бы даже сказал, в стиле капитана. Почти. Ну, может, на семьдесят процентов. Или на шестьдесят пять. Но это всё равно очень высокий процент. Я не всем такие проценты даю. Вообще никому не даю. Ты первая. В смысле, первая, кому я даю процент. Боевой процент. Не подумай ничего такого.   — Оруо, — тихо сказала Петра, проходя мимо с ящиком снаряжения, — просто скажи «спасибо, что спасла мне жизнь». Это не сложно. Ты уже делал это.   — Я не... я уже говорил спасибо! — возмутился Оруо, но тут же сдулся под взглядом Клэр и пробормотал: — Да. Спасибо. За тот случай на трассе. И за то, что не показываешь мне язык уже... сколько, три дня? Это прогресс. Для нас обоих.   Девушка рассмеялась: - Я показала тебе язык, потому что выглядел мило, когда щурился на меня. А за трассу да, ты уже благодарил. Оруо моргнул. Его рот приоткрылся, и он издал странный звук — что-то среднее между «э» и «хм», — который, видимо, должен был означать крайнюю степень удивления.   — Мило? — переспросил он. — Ты сказала «мило»? Я выглядел мило? Когда щурился? Аккерман... Клэр... Ты вообще понимаешь, что такими словами ты разрушаешь образ элитного солдата? Я тут пытаюсь быть похожим на капитана, а ты говоришь, что я «милый». Капитан не милый. Капитан устрашающий.   — Капитан тоже может быть милым, — заметила Саша, которая проходила мимо с флягой. — Особенно когда чай пьёт и смотрит в окно. Я один раз видела — он был почти умиротворённый. Ну, пока не заметил, что я съела его галету.   — Ты съела галету капитана?! — ужаснулся Конни.   — Это было давно. И я уже искупила. Почти. Неважно. Оруо, признай уже, что Клэр тебя раскусила. Ты не Леви. Ты Оруо. И это нормально. Оруо перевёл взгляд с Саши на Клэр, потом на свои сапоги, потом снова на Клэр и вдруг — впервые за всё время — позволил себе улыбнуться. Не ехидно, не самодовольно, а просто. По-человечески.   — Ладно, — сказал он тихо. — Может, я и не Леви. Но тогда... спасибо. За то, что видишь меня, а не мою причёску. Это... это приятно. Даже если ты потом покажешь мне язык.   А Петра, проходившая мимо со штабелем матов, чуть не выронила свою ношу, настолько её поразила эта сцена. За те годы, что они служили вместе, она ни разу не видела, чтобы Оруо искренне улыбался кому-то, кроме своего отражения.   Девушка кивнула ему, задев рукой его плечо слегка похлопав: - И не слушай их, ты правда отличный солдат и причёска тебе идет.   После этих слов она ушла. Зачем она решила проявить такую доброту к нему, она не знала. Просто замечала часто его взгляд. Не только на ней, а вообще, будто он выебывается, а сам не особо уверен в себе. Если такие поступки помогут ей чувствовать себя не такой тварью, то лучше уж так.   Она подошла к столу к фляге, чтобы попить, тренировка  должна была сейчас продолжиться, но ее рука слегка дёрнулась. Отпил и отдал... Она здесь полторы недели и тоже уже знала, что капитан всегда чистюля и брезгливый. Это... Это из-за их ночного... Девушка слегка покраснела. Но почему он это сделал прям при всех, может не подумал?.. Оруо остался стоять с таким лицом, будто его только что посвятили в рыцари. Он машинально поправил причёску и пробормотал что-то про «надо же, ей нравится моя причёска», но его уже никто не слушал. Клэр стояла у стола с флягой в руке, а мысли крутились вокруг одного-единственного вопроса: почему он это сделал? Леви, который брезгует всем на свете. Леви, который ни разу за все годы службы не прикоснулся к чужой посуде без необходимости. Он взял её флягу. Отпил. И отдал. Не поморщился, не протёр горлышко, не сказал ничего язвительного. Просто попил — как будто это было самой естественной вещью в мире. Её щёки снова начали розоветь. Она быстро поднесла флягу к губам, чтобы скрыть это, и сделала несколько глотков. Вода была холодной, но не могла остудить жар, который разливался где-то внутри — не только от воспоминаний о ночи, но и от мысли, что он сделал это намеренно. При всех. Как будто хотел что-то сказать без слов. Но что? Что он доверяет ей? Что он больше не считает её чужой? Что она... своя? «Идиотка. Не придумывай. Он просто хотел пить. Вода была ближайшей. Может, он вообще не подумал. Ага, Леви — и не подумал. Так я и поверила.»   Она поставила флягу на стол и глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. Леви вошёл в зал — резко, как всегда, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Шум, стоявший во время перерыва, мгновенно стих. Солдаты торопливо заняли свои места в строю, вытягиваясь по стойке смирно. Его взгляд скользнул по лицам — привычно холодный, оценивающий. Ничего лишнего. Никакого намёка на то, что произошло в коридоре или здесь, у фляги. Никакого особого тепла.   — Перерыв окончен, — объявил он. — Продолжаем спарринги. Следующая пара — Бозад и Браус. Остальные — наблюдают и анализируют. Клэр, Йегер — вы уже отработали. Отдыхайте пока. И да, Йегер, зайди потом к Ханджи, пусть посмотрит твоё плечо. Синяк будет знатный, не хочу, чтобы ты потом ныл, что не можешь держать клинок.   — Я не ною, — пробормотал Эрен, но тут же осёкся и кивнул. — Есть, капитан.   Оруо и Саша вышли в центр зала, и тренировка продолжилась, но Клэр всё ещё стояла у стола, чувствуя, как внутри перекатывается странная смесь облегчения и напряжения. Он снова стал капитаном — холодным, собранным, требовательным. Но она помнила, каким он был ночью.   Девушка тряхнула головой. Нет, нет, нет. Он холодный, собранный и так далее. И вообще, дура, блять. По нему сохнет половина женского корпуса, сто процентов. Он взрослый мужчина, даже поди не думает сейчас об этом. Для него это точно пустяк. Девушка кивнула. Самой себе. Но смотря на то как отрабатывают удары Оруо и Саша. К ней подошел Жан, заметив как она кивает в пустоту. Он подошёл бесшумно — для человека, который обычно гремит всем, чем можно, это было непривычно. Он встал рядом, скрестил руки на груди, изображая Леви, и пару мгновений просто смотрел туда же, куда и она.   — Знаешь, — негромко начал он, — Саша уже пятый раз за тренировку уходит от захвата Оруо влево, хотя правый фланг у неё слабее. Это её привычка ещё с кадетского. Я всё жду, когда она наконец это исправит.   Помолчал немного и уже другим тоном добавил:   — Ты киваешь в пустоту. Так обычно делают, когда с кем-то спорят в голове. И проигрывают. Или когда пытаются убедить себя в чём-то, во что сами не верят. Я это знаю, потому что тоже так делаю. Особенно после разговоров с мамой. Она у меня знатная спорщица, даже на расстоянии. Я мог бы сделать вид, что ничего не заметил…   Девушка посмотрела на Жана и слегка смущённо ответила: - Жан, я не замечала, что у тебя такой цепкий взгляд. Жан хмыкнул и, явно польщённый, чуть выпрямился.   — Ну, знаешь, когда не орёшь на весь плац и не пытаешься никого переспорить, можно многое заметить, — он бросил короткий взгляд на неё и тут же отвёл, словно смутившись собственной проницательности. — Я много чего замечаю. Просто обычно предпочитаю язвить, а не говорить об этом. Так проще. Но с тобой... с тобой сложнее. Ты сама всё замечаешь. И то, как Оруо краснеет, когда ты ему комплименты делаешь. И то, как Армин смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. И то, как капитан... — он осёкся и кашлянул. — В общем, ты тоже цепкая. Может, поэтому мы с тобой и не спорим, как раньше. Два цепких взгляда — это уже не спор, а дуэль. А я на дуэли с Аккерманами не хожу. Один раз попробовал — до сих пор куртку твою вспоминаю. Кошмар.   - Ну, ну... Куртку мою, ты потом еще пару дней носил сам, я не заставляла. - улыбнулась она. Жан на мгновение замер, а потом его лицо залилось краской — от шеи до самых ушей.   — Я... это... это был спор! — выпалил он, но голос предательски дрогнул. — Я проспорил! Я должен был! Честь солдата и всё такое! При чём тут «сам»? Просто куртка была... тёплая. И пахла приятно. И я подумал — ну, раз уж проспорил, почему бы не... не поносить ещё пару дней? Для закрепления позора. И вообще, Клэр, ты не можешь вот так просто взять и напомнить мне об этом! Это... это ниже пояса! Конни вон вообще до сих пор свою щёку не моет после твоего поцелуя! Там уже, наверное, бактерии колонию основали и назвали в твою честь. А я просто носил куртку. Два разных уровня позора. Не сравнивай.   Девушка засмеялась от его слов про Конни: -Надо будет тебя тоже поблагодарить, за то что носил мою куртку так бережно и другие дни. Жан открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его лицо, только начавшее возвращать нормальный оттенок, снова залилось краской — на этот раз до самых кончиков ушей.   — Поблагодарить? Меня? За куртку? Клэр, ты... ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты сейчас предлагаешь мне... мне... — он осёкся и судорожно сглотнул. — Я не Конни, я не умею реагировать на такое с достоинством! Я либо начну нести чушь, либо покраснею ещё сильнее, либо и то и другое одновременно! И вообще, что значит «поблагодарить»? Как?  Поцелуем в щёку? Или... или как? У тебя есть система поощрений? Мне нужно морально подготовиться! Я должен знать заранее!   Девушка встала немного на цыпочки и все же правда поцеловала его в щеку: - Спасибо что подошел ко мне, я вижу ваше волнение и от этого... Спасибо большое. Я кстати, когда с тобой познакомилась, думала ты тот еще бука. Жан замер, как соляной столб, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом. Его рука медленно, словно сама по себе, поднялась и коснулась щеки — той самой, на которой только что побывали её губы.   — Ты... ты поцеловала меня, — прошептал он с таким лицом, будто ему только что вручили медаль, повысили до капитана и разрешили неделю не тренироваться. — Я... бука... я был букой... я, Жан Кирштайн, тот еще бука, и ты меня поцеловала... за то, что я подошёл... Клэр, я... — он перевёл на неё взгляд, в котором смешались восторг и паника в равных пропорциях. — Я больше никогда не буду букой! Клянусь! Я буду самым добрым, самым заботливым, самым... я буду приносить тебе воду каждый день! Без споров! Без подколок! Если захочешь — ещё куртку поношу! Хоть неделю! Я серьёзно! Конни обзавидуется! Конни вообще умрёт от зависти, когда узнает!   — Конни, — негромко заметил Армин, который как раз проходил мимо, — и так уже ревнует, что Клэр больше разговаривает с Оруо, чем с ним. А тут ещё ты. Боюсь, к ужину нам понадобится отдельный стол для тех, кого Клэр поцеловала. И отдельный — для тех, кто ждёт очереди.   — Блестящая идея, Арлерт! — Жан всё ещё держался за щёку и сиял как начищенный сапог. — Я записываюсь в первый! Клэр, ты только скажи — мне можно записаться? Или я уже вне очереди? У меня теперь особый статус? «Бука, который перестал быть букой»?   Армин тоже посмеялся этому. Ведь все прекрасно уже давно поняли, что Клэр тактильная и объятия, и поцелуи в щеку для нее выражение привязанности.   Леви стоял у стены в нескольких метрах от них, скрестив руки на груди, и смотрел на спарринг Саши и Оруо, но краем глаза фиксировал каждое движение Клэр. Он слышал каждое слово. Слышал, как она засмеялась словам Жана, как Армин сказал «она показывает это прикосновением», как Жан, дурак, признался, что носил её куртку ещё пару дней просто так, и как она встала на цыпочки. Он даже не обернулся. Просто чуть сильнее сжал предплечья, чувствуя, как внутри что-то стягивается в тугой узел — не ревность, нет, он не позволял себе ревновать к солдатам. Скорее глухое, тяжёлое осознание: эта девушка не просто привязалась к отряду. Она привязала отряд к себе так крепко, что если она вдруг исчезнет, если подтвердятся худшие опасения, то рана останется у каждого.     Тренировка подошла к концу. Леви отпустил отряд коротким «разойдись», и солдаты потянулись к выходу, разминая уставшие мышцы и обсуждая спарринги. Саша клялась, что в следующий раз непременно уложит Оруо на лопатки, а Оруо в ответ закатывал глаза и прикусывал язык, пытаясь не брякнуть лишнего. Конни и Жан, как всегда, пихались плечами в дверях, выясняя, кто выйдет первым. Клэр задержалась в опустевшем зале — поправила флягу, затянула хвост, собралась с мыслями, чтобы выйти в коридор, где её наверняка снова ждали друзья. И, возможно, кто-то ещё.   Но у самых дверей её нагнал Эрен. Он возник неожиданно — отлепился от стены, у которой ждал, пока остальные выйдут, и шагнул к ней.   — Клэр, можно тебя на секунду?   Она обернулась. Эрен стоял перед ней — всё ещё растрёпанный после тренировки, с уже наливающимся синяком на плече, но с тем самым прямым, открытым взглядом, который она запомнила ещё с их первого разговора.   — Я хотел спросить, — начал он и замялся. — Даже не спросить, а предложить. Я знаю, ты любишь бегать. И я подумал — может, как-нибудь вместе? У меня как раз плечо болит, бегать легче, чем драться. И я... в общем, я бы хотел поговорить. Не здесь. Не при всех. Просто... давно собирался. Если ты, конечно, не против.   - Ты серьёзно? У тебя же плечо... Тебе лучше отдохнутью - девушка встала, удивленно смотря на него. Эрен невольно улыбнулся, потирая ушибленное плечо.   — Ты сейчас говоришь как Микаса. Она бы сказала то же самое. Но я серьёзно. Плечо — это ерунда. Ханджи посмотрит, скажет «жить будешь» и прогонит меня из лазарета. А бег... бег — это не драка. Я не буду делать резких движений. Просто лёгкий темп. Вокруг плаца. Или до восточных ворот и обратно. Не ради тренировки. Ради разговора.   Он чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Клэр раньше не видела. Не вызов, не азарт. Скорее — искреннее желание понять.   — Ты в последние дни сама не своя. То смеёшься, то злишься, то витаешь где-то. Сегодня ты чуть не убила меня — а через минуту извинялась. И я не жалуюсь, нет. Просто я вижу, что тебя что-то грызёт.... Если захочешь — я рядом. Буквально. На пробежке. Это проще, чем сидеть и смотреть друг на друга. Меньше давления. Я сам так делаю, когда хочу подумать. Бегаю. Помогает. Иногда даже помогает больше, чем кричать на титанов.   Он слабо улыбнулся, признавая собственную глупость.   - Хорошо, я не против, когда? – улыбнулась она, но взгляд все равно косился на его плечо. Эрен заметил этот взгляд — быстрый, скользнувший по его плечу, — и мягко усмехнулся.   — Да не смотри ты так, правда не болит. Ну, почти. Когда? Да хоть завтра утром, до общего подъёма. В пять. Успеем и пробежаться, и прийти в себя до того, как Леви начнёт орать.   — В пять так в пять, — кивнула Клэр. — Только если твоё плечо будет болеть, ты скажешь. И мы пойдём шагом. Или вообще не пойдём.   — Договорились. — Эрен протянул руку — не для поцелуя, не для объятия, а для того самого короткого мужского пожатия, которым обмениваются солдаты перед вылетом. — Тогда до завтра. И, Клэр... спасибо, что согласилась. Я знаю, ты не всех к себе подпускаешь. Я это ценю. Правда.   Девушка кивнула ему, Эрен вышел из зала, и девушка слегка выдохнула. Она осталась в пустом зале одна. Тишина после ухода Эрена казалась почти осязаемой — только где-то под потолком гудел ветер, залетая в щели старой крыши, да половицы тихо поскрипывали, остывая после долгой тренировки.   Надо было идти. Мыться, переодеваться, ужинать, быть со всеми — Конни наверняка уже придумал новую шутку про «клуб поцелованных Клэр», Саша стащила с кухни что-то вкусное, а Армин подготовил очередную схему. Жизнь шла своим чередом, тёплая, шумная, почти домашняя. Та, к которой она так боялась привязаться — и всё-таки привязалась.   Она коснулась пальцами своих губ, потом быстро отдёрнула руку и направилась к выходу. (Для полного погружения, советую включить на повтор How could u love somebody like me - Artemas ) В проеме она врезалась в чью то твёрдую грудь: - Блять... Она подняла глаза. Леви. Он стоял в дверном проёме, не двигаясь, и смотрел на неё сверху вниз. Он явно не случайно здесь оказался — слишком вовремя, слишком точно перекрыл выход. Его рука машинально метнулась к её плечу, чтобы удержать от падения, и замерла, едва коснувшись ткани формы.   — Аккерман, — произнёс он ровно, но в голосе слышалась та самая нота, которую она уже научилась распознавать, — ты сегодня второй раз врезаешься в людей. Сначала Йегеру плечо чуть не сломала, теперь мне грудь таранишь. Это новая техника атаки или просто день такой?   Он убрал руку с её плеча, но не отступил. Так и стоял, перекрывая выход, и смотрел на неё — как смотрел всегда: внимательно, изучающе. Но сегодня в этом взгляде не было ни холода, ни допроса. Только что-то другое. То, о чём они оба молчали.   Девушка как всегда со своей привычкой прикусила внутреннюю часть щеки: - День такой... Леви чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку — не весёлую, а скорее усталую, понимающую.   — День такой, — повторил он. — Допустим. Но день уже почти закончился, а ты всё ещё врезаешься в людей. Может, тебе стоит сбавить обороты? Или хотя бы смотреть, куда идёшь.   Он помолчал, всё ещё не двигаясь с места, всё ещё перекрывая выход. Потом вдруг сказал — тише, совсем не по-командирски:   — Йегер прав. Тебя что-то грызёт. Я это вижу не первый день. И я не спрашиваю, что именно — ты всё равно не скажешь. Но если ты думаешь, что это незаметно, то ты ошибаешься. Это заметно. Мне. Им, — он кивнул в сторону коридора, где скрылся Эрен. - Да хватит уже, а! - девушка рявкнула, Леви слегка нахмурился, но не двинулся. - Поняла я уже. Что привязала к себе людей, что сама привязалась, что дура, блять! Леви выслушал её вспышку не шелохнувшись. Когда она замолчала, тяжело дыша и сжимая кулаки, он сделал шаг вперёд. Не большой. Ровно столько, чтобы она почувствовала — он не отступает.   — Закончила? — спросил он холодно. — Хорошо. А теперь послушай меня, Аккерман. Думаешь, я слепой? Знаешь, что я думаю? Ты не дура. Ты просто не умеешь быть с людьми иначе. Ты либо на расстоянии, либо вот так — вся, без остатка. Это не глупость, это... — он осёкся, подбирая слово, — ...это ты. И хватит называть себя дурой. Меня это раздражает. Если ты дура, то какого чёрта я... — он замолчал и сжал зубы. — В общем, прекрати. И не рявкай на меня. Я не Йегер, я в ответ не улыбнусь.   - А было бы неплохо, - рыкнула она – Удивил бы улыбкой. Он шагнул вперёд, вынуждая её отступить на шаг, потом ещё на один, пока её спина не упёрлась в стену. Теперь он стоял вплотную, и его лицо было совсем близко — то самое лицо, которое она ночью назвала прекрасным. Сейчас оно было жёстким. — Тебе было бы неплохо, если бы я улыбался? Если бы я гладил тебя по голове и говорил, что всё будет хорошо? Этого ты хочешь? Этого ты ждёшь от меня? Зря. Я не умею улыбаться, когда меня бесят. А ты меня бесишь. Своими тайнами, своим рявканьем, тем, как ты смотришь на меня — сегодня, вчера, каждую чёртову минуту. Ты меня бесишь, и я не буду улыбаться. Поняла?   - Раз я тебя бешу так сильно, то почему ты вчера так впивался в мои губы, посадив на этот чертов подоконник?! - после этих слов она резко осеклась, посмотрела в другую сторону. Леви замер так, будто ему врезали под дых. Его лицо побелело, потом потемнело, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то в дальнем конце коридора дует ветер из трещин окна.   — Значит, мы заговорили об этом, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал низко, почти угрожающе тихо. — О том, что было вчера. О том, что ты сама начала, между прочим. Ты подошла. Ты первая прикоснулась. И после всего этого ты стоишь здесь и орёшь на меня, будто это я во всём виноват. А теперь ты злишься. На себя? На меня? На то, что это случилось, или на то, что это не повторится? Отвечай. Ты начала этот разговор — имей смелость закончить.   Он не отступил. Не отвёл взгляд. И Клэр чувствовала, как воздух между ними накалился до предела. - Вот именно, правильно  ты сказал, что не повториться. - она бросила это и посмотрела глаза, вздёрнув подбородок , хотя то, как она прижалась к стене не особо подходило под этот взгляд. Леви смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное — не злость, нет. Хуже. Желание. Смешанное с раздражением, с досадой, с тем самым электрическим током, который пробегал по телу каждый раз, когда она вот так смотрела — вздёрнув подбородок, прижавшись спиной к стене, бросая ему в лицо его собственные слова.   — Правильно сказал, — повторил он, и голос прозвучал ниже обычного. — Не повторится. Это было ошибкой. Слабостью. Я не должен был. Ты не должна была. И это. Не. Повторится.   Он чеканил каждое слово, разделяя их короткими паузами, словно убеждал не только её, но и себя. Но тело предавало. Его рука, лежавшая на стене рядом с её плечом, чуть сжалась в кулак. Он не отодвинулся. Не ушёл. Не отвёл взгляда от её глаз — тех самых, которые смотрели на него сейчас с вызовом, упрямством и чем-то ещё, что он не хотел называть.   — Так почему, — произнёс он почти шёпотом, — почему ты всё ещё стоишь здесь? Если это не повторится, то какого чёрта ты не уходишь? И какого чёрта я тебя не отпускаю?   - Не знаю. Я в этом корпусе почти две недели, и ты всегда был чудоковатым. - ответила она, не убирая взгляд, хоть чуть съехала спиной вниз по стенке, еле заметно, но съехала. Леви заметил это движение — как она чуть сползла по стене, будто её собственное тело больше не слушалось приказов.   — За две недели ты назвала меня душнилой, извращенцем, а теперь ещё и чудоковатым. У тебя богатый словарный запас для солдата, Аккерман. Раньше меня называли по-другому. «Холодный ублюдок». «Безжалостный капитан». «Человек, у которого вместо сердца — лезвие». А ты — «чудоковатый». Даже оскорбления у тебя какие-то... мягкие. Почти ласковые. Он чуть склонил голову, изучая её лицо, всё ещё бледное, всё ещё запрокинутое к нему. Сам не заметил, как упёрся ладонью в стену рядом с ней. Не для того, чтобы запереть. Просто чтобы удержать равновесие.   — А знаешь, что самое странное? Я слышал всё это — и мне было плевать. А ты назвала меня душнилой — и меня это задело. Не как оскорбление. Как... что-то другое. И это странно. Ты странная. - Потому что ты есть душнила, - она рыкнула и сразу же отвела взгляд, слегка прикусывая язык.   — А ты есть наглая, неуправляемая, скрытная заноза в заднице, — отрезал Леви. —И знаешь что? Если ты думаешь, что после вчерашнего у тебя есть какая-то привилегия оскорблять меня в лицо, то ты глубоко ошибаешься. Привилегий нет. Ни для кого. Даже для той, кто сидел на этом чёртовом подоконнике, как ты сказала, и стонал мне в губы. Так что закрой рот, встань ровно и прикуси свой язык сильнее. Я твой капитан. И если ты забыла об этом — я напомню. Прямо сейчас. Либо ты успокаиваешься и идёшь в казарму, либо я тебя отправляю туда принудительно. Выбирай. Быстро. - Напоминай сколько хочешь! – прошипела она. – Только отстань уже! — Значит, так тому и быть, — проговорил он низко, почти рыча.   Не дав ей опомниться, он резко подхватил её за бёдра, приподнял и впечатал спиной в стену так, что она коротко ахнула, теряя опору под ногами. Всем весом, всем напряжением своего тела он вжался в неё, не оставляя и сантиметра расстояния между их бёдрами. Одна его рука жёстко держала её ногу у себя на поясе, вторая ладонью врезалась в стену рядом с её головой. Глаза напротив пылали холодной яростью, дыхание стало тяжёлым, а на скулах проступил румянец — не от смущения, а от того самого жгучего, тёмного чувства, которое он так упорно давил в себе после их ночи в коридоре. Его пальцы на её бедре сжались до предела.   - От.. Отпусти меня! – ее глаза округлились. — Отпустить? — переспросил Леви, и в его голосе зазвенела сталь, смешанная с чем-то низким, почти рычащим. — Ты только что орала на меня, провоцировала, называла чудаком и душнилой, а теперь — «отпусти»? Нет, Аккерман. Ты хотела моей реакции — ты её получила. Теперь терпи.   Его пальцы на её бедре сжались ещё крепче, а дыхание стало тяжёлым и рваным. Он не отводил глаз от её лица, ловя каждую вспышку эмоций: страх пополам с вызовом, гнев пополам с чем-то ещё, чего сама Клэр, кажется, до конца не понимала.   — Ты думаешь, можно врываться в мой отряд, в мою жизнь, в мою голову, а потом рявкать «отпусти» и ждать, что я послушаюсь? Ты серьёзно? После всего, что ты мне устроила за эти две недели? После того, как ты смотрела вчера на мои губы, после того, как стонала мне в рот, — ты хочешь, чтобы я просто отпустил? Не выйдет. Ты сама заварила эту кашу. Теперь расхлёбывай. Говори. Что тебе нужно? Зачем ты всё это делаешь? Зачем ты меня мучаешь? Молчишь? Тогда я не отпущу. Я буду стоять здесь и ждать, пока ты не начнёшь говорить правду.   - Я не мучаю тебя!.. — Нет? — Леви горько усмехнулся, и от этой усмешки у Клэр мурашки побежали по спине. — Тогда что ты делаешь? Как это называется? Если это не мучение, то что? Научи меня. Дай определение. Я подожду.   Он всё ещё держал её — крепко, не давая соскользнуть, не давая отстраниться. Но его голос, всё ещё твёрдый, всё ещё командирский, дал трещину. Только на секунду. Только в одном слове. Но Клэр услышала.   Девушка слегка прикусила губу и ее бёдра предательски обхватили его торс чуть сильнее, держась в этой позе. – Я это делала не специально!.. - она сжала его рубашку на плечах сильнее. — Не специально, — повторил Леви. — Ты целовала меня не специально. Ты сейчас обхватила меня ногами — тоже не специально? Аккерман, ты либо врёшь мне, либо врёшь себе. И то, и другое меня бесит.   Он чуть сместил вес, и теперь его бёдра прижались к ней ещё плотнее — так, что скрыть реакцию собственного тела было уже невозможно. Да он и не пытался. Пусть чувствует. Пусть знает, что она с ним делает.   — Твои ноги говорят громче, чем твой рот, — произнёс он почти шёпотом, наклоняясь ближе к её лицу. — Ты можешь орать на меня, называть душнилой, просить отпустить. Но твоё тело... твоё тело хочет другого. И я это чувствую. Так же, как ты чувствуешь меня. Хватит врать. Хватит притворяться. Либо ты говоришь мне правду — здесь и сейчас, — либо я ухожу. И на этот раз не возвращаюсь. Выбирай.   Почувствовав его возбуждение, девушка резко запрокинула голову назад, громко вдохнув воздух и выдохнув его через зубы, сжимая пальцы на его плечах сильнее. Сама, не ожидая от себя сейчас такой реакции. Леви увидел, как она запрокинула голову — шея открылась, беззащитная, бледная, с бешено бьющимся пульсом, — и этот резкий вдох, эти пальцы на его плечах, это непроизвольное движение бёдрами разрушили всё. Всю выдержку. Всю дисциплину.   Он впился губами в её шею — жадно, почти грубо. Его собственное дыхание стало рваным, шумным, заглушающим все мысли, кроме одной: «Ещё. Ближе. Полностью.» Его пальцы на её бёдрах сжались до предела, и он глухо застонал в её кожу, когда она схватила его за волосы. Не от боли — от удовольствия, острого, почти невыносимого. Его бёдра качнулись вперёд, вжимаясь в неё, и он почувствовал, как она отвечает — движением, дрожью, ещё одним тихим, сдавленным звуком, который сорвался с её губ. Он оторвался от её шеи и посмотрел на неё — запрокинутую голову, закрытые глаза, приоткрытые губы. Никогда в жизни он не видел ничего более красивого. И ничего более опасного. Его ладонь скользнула вверх по её бедру. Медленно. Давая ей время остановить его. Но она не остановила. Дрожащими пальцами он провёл выше, задирая край её рубашки — осторожно, почти невесомо, хотя внутри всё клокотало от желания сорвать, стянуть, убрать все преграды. Тёплая кожа под его ладонью была гладкой и нежной, и от этого контраста — её мягкость, его грубые, мозолистые пальцы — у него перехватило дыхание.   Она не открывала глаз. Только дышала — рвано, часто.   Его губы снова нашли её шею, ключицу, то самое место, где начинался вырез рубашки. Он целовал, прикусывал, выдыхал горячий воздух на влажную кожу, а его рука поднималась всё выше, пока не замерла на рёбрах.   Она сжала его волосы чуть сильнее, кожа под его ладонью горела. Прикусывала свою губу уже почти до крови, а тело покрылось мурашками.   И его ладонь двинулась дальше. Выше. Туда, где под тканью быстро-быстро билось её сердце. Он накрыл грудь ладонью — не грубо, но властно, чувствуя, как она вздрагивает, как выгибается навстречу, — и его собственное дыхание сбилось окончательно. Их тела прижимались друг к другу так, что не осталось ни миллиметра свободного пространства. И целый мир за стенами этого зала перестал существовать.   - Блять... Боже... - девушка простонала и ее туловище чуть выгнулась, навстречу ее руке. Она отпустила одной рукой его плечо и положила свою ладонь на его, сжимая сильнее.   Он сжал её грудь крепче, чувствуя, как внизу живота всё скрутилось в тугой, почти болезненный узел. Ткань брюк натянулась до предела.   Второй рукой он всё ещё удерживал её за бедро, не давая соскользнуть со стены, но пальцы дрожали. Он вжался в неё бёдрами — сильнее, жёстче, позволяя ей почувствовать всё, что она с ним делала.   — Клэр... — прохрипел он ей в шею и зажмурился, пытаясь удержать остатки рассудка. - Боже.. Мне кажется мои легкие сейчас сгорят... Ты... Говоришь я тебя мучаю, да?.. Кто еще кого мучает... — Кто кого мучает, — выдохнул Леви ей в шею, и его голос прозвучал низко, почти рычаще, — ты серьёзно спрашиваешь? Ты, которая стоишь тут, дрожит в моих руках, выгибается навстречу, стонешь так, что у меня крышу сносит, — и спрашиваешь, кто кого мучает?   Он резко перехватил её за талию, отрывая от стены, и в два шага оказался у ближайшего стола. Смахнул с него какие-то бумаги, планшеты — всё полетело на пол с грохотом, которого никто из них даже не заметил. В следующий миг она уже сидела на краю стола, а он стоял между её раздвинутых ног, тяжело дыша, глядя на неё снизу вверх.   — Это ты меня мучаешь, — он притянул её к себе за бёдра, вжимаясь в неё так, что она не могла не почувствовать, насколько сильно он её хочет. — С первого дня. Каждым взглядом. Каждым словом. Каждым чёртовым приёмом, которым ты меня чуть не завалила. А теперь сидишь тут и спрашиваешь, кто кого?   Он накрыл её губы своими — жёстко, глубоко, сминая, кусая, выпивая каждый её стон. И его рука снова легла на её грудь, на этот раз смелее, требовательнее.   Она ответила на поцелуй с той же жадностью — приоткрыла губы, впуская его глубже, и её пальцы снова запутались в его волосах, сжали, потянули. Не от боли — от невозможности быть ещё ближе.   Их дыхание смешалось, стало одним на двоих — рваным, жарким, заполняющим всё пространство между ними.   Стол под ней скрипнул, когда она подалась вперёд, прижимаясь к нему всем телом. Её колени сжали его бёдра, притягивая ближе, ещё ближе — хотя куда уж ближе, они и так были единым целым, разделённым только слоями одежды.   Девушка не сдержалась и потянулась дрожащими руками к его рубашке, ныряя под нее и проводя ладонями по прессу. Леви резко втянул воздух сквозь зубы. Мышцы под её пальцами напряглись, и он на мгновение замер, прикрыв глаза. Её прикосновение обожгло, как огонь.   — Клэр... — выдохнул он хрипло, и его рука накрыла её ладонь, прижатую к его прессу. Не для того, чтобы остановить. Для того, чтобы почувствовать это прикосновение ещё острее.   Он подался вперёд, вжимаясь в неё, и его губы снова нашли её шею — на этот раз ниже, к ключице, оставляя влажный след. Его собственная рубашка мешала, и он рванул её вверх, помогая ей добраться до кожи — до плеч, до груди, до всего, что она хотела трогать.   — Если ты сейчас не остановишься, — прошептал он между поцелуями, — я уже не смогу.   - Я уже не могу... - прошептала она в ответ. Это было последней каплей. Леви рванул вверх её рубашку, стягивая через голову, и отбросил куда-то в сторону. В прохладном воздухе зала она осталась лишь в тонкой сорочке, влажной от пота. На секунду он замер, глядя на неё — растрёпанную, с припухшими губами, с бешеным румянцем на щеках, тяжело дышащую, — и в груди что-то перевернулось.   — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — выдохнул он, но это не был упрёк. Это была капитуляция.   Он притянул её к себе. Кожа к коже. Горячая, влажная, дрожащая. Его губы нашли её грудь через тонкую ткань, и он услышал её новый стон — громче, отчаяннее, и этот звук сводил с ума. Дальше мысли исчезли, остались только инстинкты, только ритм двух тел, только тепло и дрожь, и стон, и сбитое дыхание — и мир, сузившийся до этого стола в пустом тренировочном зале, где не было ни капитана, ни солдата, ни миссий, ни титанов. Только мужчина и женщина, которые слишком долго сдерживались.   Когда он обхватил губами ее грудь, она снова вцепилась пальцами в его волосы. Он почувствовал, как она выдохнула — тихо, сдавленно, — и этот звук прошил его насквозь. Он провёл языком по ткани, влажной от его дыхания, и ткань стала почти прозрачной, облепив напряжённую вершинку. Его рука накрыла вторую грудь, сжала — не грубо, но требовательно, — и большой палец прошёлся по затвердевшему соску, заставляя её всхлипнуть и запрокинуть голову. Он оторвался от неё на секунду — только для того, чтобы сорвать мешающую сорочку через голову, отбросить её туда же, где уже валялась его рубашка. Теперь между ними не было ничего. Только кожа. Только жар. Только её грудь, бледная в тусклом свете, с тёмными вершинками, которые манили его, как магнит. Он снова склонился к ней, на этот раз без преград, и когда его губы сомкнулись вокруг голого соска, когда его язык коснулся напряжённой плоти, он услышал её стон — на этот раз громкий, полный, бесстыдный, — и собственное имя, сорвавшееся с её губ, как молитва.     Её вкус, её запах, её голос, срывающийся на стоны, — всё это заполнило его до краёв, вытесняя остатки разума. Он целовал её грудь жадно, почти исступлённо, переходя от одной к другой, обводя языком затвердевшие вершинки, слегка прикусывая — ровно настолько, чтобы она всхлипывала и сильнее вцеплялась в его волосы.   Одной рукой он всё ещё сжимал её грудь, чувствуя, как сосок упирается в его ладонь. Вторая скользнула вниз по её животу, по рёбрам, по талии — туда, где край форменных брюк всё ещё отделял его от неё. Он потянул за пояс, и она подалась навстречу, позволяя, приглашая. Пуговица поддалась. Потом ещё одна. Его пальцы скользнули под ткань, и он замер, глядя ей в глаза. В его взгляде читался немой вопрос — последний, который он мог задать. Она ответила движением бёдер, прижимаясь к его ладони, и стоном, в котором не было ни страха, ни сомнения. Только желание. Только доверие. И он больше не спрашивал.     Его пальцы скользнули ниже, туда, где жар её тела стал почти невыносимым. Она была влажной, готовой, и когда он коснулся её там — легко, почти невесомо, — она выгнулась ему навстречу с таким стоном, что у него на мгновение потемнело в глазах.   Он двигался медленно, изучая её, запоминая каждую реакцию: как она вздрагивает, когда он касается её там, как её дыхание сбивается, когда его пальцы проникают глубже. Её руки на его плечах то сжимались, то скользили вниз по спине, оставляя следы ногтей. Она была горячей, узкой, и каждое его движение отзывалось в ней новой волной дрожи. Он целовал её — в губы, в шею, в плечо, туда, где бешено бился пульс, — шептал что-то бессвязное, чего сам не слышал за шумом крови в ушах. А она стонала, запрокидывая голову, ловила ртом воздух и двигалась вместе с ним, навстречу ему, всё быстрее, всё отчаяннее. А потом её тело сотрясла дрожь, и она вскрикнула, сжимаясь вокруг его пальцев. Он держал её, пока она дрожала в его руках, — крепко, надёжно, не давая упасть. Её дыхание всё ещё было рваным, сердце колотилось где-то у горла, а пальцы, вцепившиеся в его плечи, постепенно расслаблялись.   Леви прижался лбом к её лбу, всё ещё держа ладонь там, внизу, всё ещё чувствуя, как её тело пульсирует вокруг его пальцев. Его собственное дыхание было таким же сбитым, сердце колотилось так же бешено. И тишина, наступившая после, была громче любых слов.   Девушка все еще сжимала пальцами его спину, немного царапая, подталкивала ближе к себе. Ее дыхание вперемешку со стонами были громкие, но почти скулящие пока ее охватывала новая волна. Но Леви застыл. Он почувствовал то, что по сути не должен был ощущать. Его пальцы, всё ещё влажные от неё, остановились, и он медленно, очень медленно поднял глаза на её лицо. Она всё ещё дрожала, всё ещё прижималась к нему, всё ещё царапала спину, но он уже не двигался. Его дыхание выровнялось, хотя внутри всё ещё горело.   — Клэр, — произнёс он, и голос прозвучал ниже, чем обычно. Не холодно. Не раздражённо. Но с той особой интонацией, которая появлялась у него, когда он сталкивался с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. — Ты... ты девственница.   Это был не вопрос. Констатация факта. Его пальцы всё ещё чувствовали эту преграду — нежную, нетронутую. Он не пытался её преодолеть, остановился у самого входа, и теперь смотрел на Клэр с выражением, в котором смешались замешательство, недоверие и что-то ещё — что-то тёмное, почти болезненное. Она была дикой, необузданной, страстной. Они целовались так, будто горели заживо. И всё это время он даже не думал, не предполагал, что у неё никого не было. Её стоны, её движения, её губы — всё говорило об обратном. И это открытие теперь пульсировало в его сознании, смешиваясь с остатками возбуждения и странным, почти благоговейным чувством.   Девушка смотрела на него туманным взглядом, ее щеки будто стали еще розовее, она молчала, но дышала все так же рвано. Пальцы, всё ещё лежавшие на её бедре, дрогнули. Он медленно, почти благоговейно убрал руку. Ткань её брюк осталась расстёгнутой, сам он всё ещё был возбуждён до боли, но что-то в нём переключилось.   — Почему ты не сказала? — спросил он, и голос прозвучал глухо. Не грубо, но требовательно. — Я же мог... если бы я не остановился... Клэр, какого чёрта? Ты целовала меня так, будто... будто у тебя был опыт. Ты стонала так, что я терял голову. Ты обхватывала меня ногами, прижималась,  и всё это время...   Он осёкся. Потому что ответ был перед ним. В её глазах, в её дрожащих губах, в том, как она вцепилась в его плечи — не от страха, а от желания. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что это был её первый раз.   Девушка поджала губы, отводя взгляд, не зная, что ответить. Она отвернулась, пряча лицо, но он не позволил. Его пальцы легли на её подбородок и мягко, но настойчиво вернули обратно.   — Смотри на меня. Он смотрел в ее глаза и чувствовал, как внутри что-то ломается.   — Я не злюсь. Просто скажи мне: ты сама этого хотела? Не для того, чтобы отвлечь меня, не для того, чтобы спрятать свои тайны, не для того, чтобы... не знаю. Ты хотела меня? Так же, как я тебя?   Его голос дрогнул на последнем слове. Он держал её лицо в своих ладонях, большими пальцами стирая влагу с её щёк, и ждал ответа так, как не ждал ничего в своей жизни.   - Ты.. Ты ... Придурок...- девушка стала бегать глазами по его лицу, она отстранилась, резко. Все еще красная. Прикрывая стыдливо грудь рукой. Быстро сползла со стола и накинула на себя свою рубашку. Не смотря на него, просто застегивая обратно пуговицы штанов: - Ты спрашиваешь хотела ли я с помощью этого спрятать свои тайны, или отвлечь тебя, когда только что понял, что я действенница?.. Ты псих... - она открыла дверь зала и вышла хлопнув. Громко. Грубо. Леви остался стоять посреди зала — босой, в расстёгнутой рубашке, всё ещё возбуждённый, всё ещё чувствующий её вкус на губах. Дверь хлопнула, и звук эхом разнёсся по пустому помещению.   Он медленно опустился на край стола — того самого, на котором она только что дрожала в его руках, — и закрыл лицо ладонью.   «Придурок. Псих. Она права. Я спросил её, не хотела ли она отвлечь меня, когда мои пальцы только что были в ней. Когда она была готова отдать мне то, чего не отдавала никому. Когда её тело отвечало мне так, что я сам чуть не кончил от одних только её стонов. А я спросил про тайны. Про шпионаж. Про то, что не имеет никакого отношения к тому, что между нами только, что было. Гениально, Леви. Просто гениально. Лучший тактик человечества. Разведчик. Капитан. Придурок.»   Он просидел так несколько минут, слушая, как за окном шумит дождь. Потом встал, подобрал с пола свою рубашку, накинул на плечи и направился к двери. Не за ней — нет. Он знал, что сейчас ей нужно побыть одной. Просто... надо было проветрить голову.