За стеной лжи

Ребята сидели в столовой за ужином. Клэр смотрела в тарелку ковыряя еду. В ней почему-то не было того страха что утром, того осознания, что завтра начнется и закончится все. Она была опустошена. Эрен, сидевший напротив, заметил это первым. Он отложил ложку и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.   — Ты сегодня убила восьмерых титанов, — сказал он негромко, но за столом сразу стало тише. — Спасла Петру и Конни. Дралась так, что даже Леви не нашёл к чему придраться. Это был твой первый вылет за Стену в составе Разведкорпуса. И ты сидишь с таким лицом, будто это был просто вторник.   — Может, для неё это и правда просто вторник, — тихо предположил Армин, но тут же осёкся под взглядом Микасы.   — Я не это имел в виду, — быстро добавил он. — Просто... Клэр, ты сегодня была... я даже не знаю, как описать. Ты двигалась так, будто делала это сотни раз. И при этом ты спасла всех, кого могла. Ты не просто солдат. Ты... что-то другое. Что-то большее. И я не знаю, что с тобой происходит, и ты явно не хочешь говорить — я не давлю. Просто знай: что бы ни случилось, мы тебя не бросим. Никто из нас. Ты сегодня доказала, что мы для тебя важны, и мы докажем тебе то же самое. Когда угодно. Где угодно.   Микаса со стуком поставила кружку на стол и обвела всех взглядом:   — Клэр устала. Она сделала больше, чем кто-либо из нас. Дайте ей поесть спокойно. Завтра будет новый день, а сегодня она заслужила отдых. И тишину. Ясно?   Никто не стал спорить. Клэр подняла глаза на сестру и чуть заметно улыбнулась — бледно, устало, но искренне. Микаса кивнула в ответ и больше ничего не сказала.   Девушка все же ответила, не подымая взгляда: - Я просто ненавижу их... За то, что они так смотрят... За то что тянут свои грязные руки к вам... И я бы хотела сейчас пойти туда обратно и порезать их еще раз, так, чтобы их куски можно было натянуть на шампур для шашлыка... Потому что вас никто не тронет, никого. - она чуть сжала ложку сильнее смотря на свою тарелку. Будто говорила это не им, а кому то. Эти слова услышали все в столовой. Эти слова она посветила всем, кто дышал в этом чёртовом Разведкорпусе. В столовой повисла тишина. Даже повара, разливавшие суп, замерли с половниками в руках. Солдаты за соседними столами переглядывались — кто-то с опаской, кто-то с изумлением, кто-то с немым восхищением. Эта девушка две недели назад появилась из ниоткуда, а теперь сидела здесь и говорила о титанах так, будто они были не монстрами из ночных кошмаров, а просто... мусором. Грязью, которую нужно убрать. И никто — никто в этой столовой — не усомнился, что она способна сделать именно то, о чём говорит.   Конни медленно, очень медленно положил ложку. Жан сидел с приоткрытым ртом, не в силах отвести взгляд. Саша прижимала булочку к груди, как талисман. Армин не записывал — просто смотрел на Клэр с выражением, в котором смешались понимание, тревога и что-то очень тёплое. И только Микаса смотрела на сестру с тихой гордостью, в которой не было ни капли осуждения. Эрен тихо выдохнул:   — Знаешь, Клэр, после таких слов я уже не уверен, кто кого должен защищать — мы тебя или ты нас. Но одно я знаю точно: я рад, что ты с нами. Очень рад. И если кто-то попробует тебя тронуть, то мы... ну, ты сама сказала. На шпажку.   — На шампур, — поправил Жан, и Конни нервно рассмеялся, разряжая обстановку. За столом снова стало шумно и почти уютно, но слова Клэр повисли в воздухе невысказанным обещанием. И все, кто их слышал, запомнили этот вечер. *** (Для погружения в дальнейшую атмосферу, советую включить на повтор Hit Me With Your Best Shot – ADONA ) Девушка стояла под душем. Капли стекали по ее лицу, ее лицо было спокойным, без эмоций, но одной рукой она держала себя за плечо, будто обнимая. Горячая вода смывала кровь, пот и пыль, но не могла смыть того, что было внутри. Она стояла под душем уже несколько минут, не двигаясь, просто позволяя струям бить по плечам и спине. Пальцы, которые сжимали собственное плечо — держались мертвой хваткой, просто чтобы чувствовать, что она всё ещё здесь. Всё ещё жива. Всё ещё человек.   Завтра. Завтра приедет Хистория. Завтра начнётся совет. Завтра Райнер и Бертольд получат её записку и будут ждать сигнала. И она должна будет сделать то, ради чего её сюда отправили. Она прикрыла глаза и представила лица друзей — Конни, Жана, Саши, Армина, Эрена, Микасы. И Леви. Его глаза, когда он смотрел на неё после боя. Его голос, когда он сказал: «Я подам рапорт на твоё повышение».   — Простите, — прошептала она одними губами, и вода унесла это слово в слив.   Она закрыла кран, вытерлась, надела чистую рубашку и прошлась по мокрым волосам полотенцем. Посмотрела на себя в запотевшее зеркало. Оттуда на неё смотрела Клэр Аккерман — солдат элитного отряда, которая сегодня убила восьмерых титанов и спасла четверых товарищей. Завтра она станет кем-то другим. Но пока — пока она всё ещё здесь. Коридор был пустым и тихим — настолько, что шаги Клэр, мягкие, почти бесшумные, отдавались от каменных стен глухим, приглушённым эхом. Она шла медленно, не поднимая головы. Взгляд её был устремлён в пол — на холодные каменные плиты, на тёмные щели между ними, на собственные пальцы, сжимающие край рубашки. По спине расползалось влажное пятно от волос, холодное и неприятное, но Клэр не обращала на него внимания. Капли воды, не стряхнутые после мытья, срывались с кончиков волос и падали на каменный пол. Леви стоял у двери своего кабинета, когда увидел её. В полумраке коридора, освещённого лишь несколькими факелами, она выглядела иначе — не как солдат, только что вернувшийся с боя, а как человек, который слишком устал, чтобы продолжать притворяться.   Он оттолкнулся от косяка и шагнул вперёд, преграждая ей путь. Не агрессивно. Просто встал так, что она не могла пройти мимо.   — Аккерман, — произнёс он негромко, глядя ей в лицо, — ты сегодня сражалась так, что я... — он осёкся и сжал зубы, — ... так, что я не мог отвести взгляд. Но сейчас ты идёшь по коридору, как призрак. Что с тобой? И не говори «ничего». Я уже слышал это. И не верю. Клэр медленно подняла на него глаза.   Её лицо было бледным.  Глаза — тёмные, глубокие. Губы, обычно тронутые лёгкой улыбкой, были сжаты в тонкую, почти невидную линию.   Она смотрела на него — и не видела. Или видела слишком хорошо. Слишком остро. Слишком больно.   Он даже не подозревал.   Ничего. Ни о завтрашнем дне. Ни о том, что весь корпус — все они — думают, что страшное позади. Что эта вылазка была последним испытанием, а завтра просто будет обычный день.   Но это не так.   Клэр знала. Она знала всё. О том, что должно случиться. Скоро. Очень скоро. Она держала их тайну в груди, как горящий уголь. Леви смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот взгляд — пустой, но не безразличный, а скорее потухший, будто за теми глазами, что ещё утром горели яростью в бою, сейчас кто-то погасил свет., которому завтра причинят боль.   — Клэр, — произнёс он, и голос прозвучал ниже обычного, почти хрипло, — что происходит? Я не слепой. Видел, как ты смотришь на титанов. Это не ненависть новичка. Это ненависть того, кто слишком много потерял. Ты что-то знаешь. Что-то, о чём не говоришь. Ты боишься? Не титанов. Не вылазки. Не меня. Ты боишься того, что случится завтра. Я прав? Скажи мне. После всего, что между нами было, после того, что ты сегодня сделала для отряда, я имею право знать.   Девушка стала просто проходить мимо его, не кивнув, ничего не ответив. Но капитан схватил ее за руку и завёл в свой кабинет, закрывая дверь. Он прижал её к закрытой двери, но не грубо — скорее от безысходности. Его руки легли на дверь по обе стороны от её головы, запирая в ловушку, из которой она могла бы вырваться, если бы захотела. Но она не двигалась.   — Хватит, — произнёс он глухо, и в его голосе зазвенела сталь пополам с чем-то ещё, — хватит молчать. Я устал гадать. Устал собирать твои взгляды, твои недомолвки, твои исчезновения по ночам. Ты думаешь, я не заметил, как ты изменилась после того, как узнала про совет? Что ты скрываешь? Что должно случиться завтра? Отвечай. Сейчас. Я твой капитан. Я имею право знать, если моему отряду угрожает опасность. Если тебе угрожает опасность.   — Никому ничего не угрожает. Завтра всё будет хорошо.   — Ты врёшь. Я вижу. Твои плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки, дыхание неровное. Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня. Ты что-то задумала и не хочешь говорить. Но я не отстану. Ты готова была умереть за них. Я видел. И теперь ты стоишь здесь и молчишь, а я должен просто... что? Отпустить тебя? Не дождёшься. Говори. Что будет завтра? Она молчала. Секунду. Две. Двадцать. Её пальцы сжимались и разжимались. — Да ничего не будет! — закричала она. Слова вырвались из неё, как пробка из перебродившей бутылки. Громко. Надрывно. В её глазах  будто вспыхнул огонь. Тот самый, который она так долго прятала. Искры, пламя, пожар — всё смешалось в одно. Она сделала шаг — резкий, стремительный, как удар — и в следующее мгновение он уже стоял у стены, прижатый её телом. Её ладонь вцепилась в его шею — широко, жёстко, уверенно — и сжала. Не сильно, но весомо. Так, чтобы он почувствовал: она сильнее, чем кажется. Она опаснее, чем он думал. — Ты можешь уже отстать от меня?! Леви даже не попытался освободиться. Он стоял, прижатый к стене её рукой, и смотрел на неё сверху вниз — на горящие яростью глаза, на побелевшие костяшки пальцев, на вздымающуюся от тяжёлого дыхания грудь.   — Нет, — ответил он спокойно, почти буднично. — Не могу. Убери руку, пока я не сделал тебе больно.   Он не двинулся. Не отвёл взгляда. Только его собственные пальцы медленно поднялись и легли поверх её ладони, всё ещё сжимавшей его горло. Не чтобы убрать. Чтобы удержать.   — Ты можешь орать на меня. Можешь душить. Можешь смотреть с ненавистью. Это ничего не изменит. Я не отстану. — он сжал её пальцы, всё ещё лежавшие на его шее, —  Я не могу просто смотреть, как ты сама себя пожираешь изнутри. Что бы ты ни задумала, что бы ни случилось — я здесь. Я не уйду. Даже если ты меня задушишь. Поняла? Клэр молчала. Её пальцы дрожали — там, где касались его пульса. Она чувствовала, как он бьётся — ровно, сильно, упрямо. Так же, как и сам Леви. Не сдаётся. Никогда. Даже когда её рука сжимается, перекрывая дыхание. Даже когда мир рушится.   Она слегка сильнее сжала ладонь на его шее.   — Не смей мне так говорить, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот, на хрип, на что-то такое, от чего у него внутри всё перевернулось. — Ты обещал. Что если я что-то сделаю — ты меня сам прирежешь. Не смей теперь говорить другое. Леви смотрел на неё, чувствуя, как дышать становится труднее, от ее хватки. — Я помню, что обещал, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, почти рычаще. — Я обещал убить тебя, если ты окажешься предательницей. И я сдержу слово. Если ты враг, если ты угроза для отряда — я сам перережу тебе горло. Без колебаний. Без сожалений. Но это не отменяет того, что было. Того, что я чувствую. Ты спасла моих людей. Ты стояла на спине пятнадцатиметровой твари с ледяным взглядом и сказала, что никому не дашь их тронуть. Это не похоже на предательство, и я не знаю, что должно случиться завтра, чтобы я в это поверил. Но если ты решила, что моё обещание должно меня остановить, — ты ошибаешься. Я упрямый. Я не умею отступать. И я не перестану спрашивать, пока ты мне не ответишь. Даже если завтра ты станешь врагом, а я — твоим палачом. Это ничего не меняет. Поняла? Ничего. — Я ненавижу тебя.. — прорычала она, и в этом рыке не было той силы, что минуту назад, когда она сжимала его шею. Но её взгляд — этот тёмный, горячий, полный противоречий взгляд — упал на его губы. Он перехватил этот взгляд — быстрый, невольный, — и внутри у него всё оборвалось. — Ненавидишь? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Твои глаза говорят другое. Твоя рука всё ещё на моём горле. Ты чувствуешь мой пульс. Он бьётся так же быстро, как твой. Так какая это ненависть, Клэр? Просвети меня.   Он чуть подался вперёд, ровно настолько, чтобы их губы почти соприкоснулись — но не коснулся. Замер на грани, давая ей выбор. И это было страшнее, чем если бы он просто поцеловал её. Она тяжело дышала. Плечи вздымались и опускались, грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём.  Пальцы на его горле держались мёртвой хваткой — не отпускали. Просто держали, чувствуя, как бьётся его жизнь под тонкой кожей.   Она не двигалась. Не приближалась, чтобы убрать последние расстояние. Не отстранялась, чтобы разорвать эту пытку. Стояла, застыв между «да» и «нет», между «хочу» и «нельзя», между тем, кем она была, и тем, кем хотела стать. — Ну же, — прошептал он. — Ты хотела меня задушить. Что мешает? Почему ты стоишь в миллиметре от меня и дрожишь? Чего ты ждёшь? Того, что я оттолкну тебя? Или того, что притяну ещё ближе?   Он сглотнул, чувствуя, как её пальцы на его горле сжимаются в ответ. Тёмные волосы рассыпались по плечам, влажные после душа, капелька воды стекла по виску к скуле. Его руки, всё ещё сжимавшие её пальцы на его шее, чуть ослабили хватку — не убирая, но позволяя ей решать, позволить ему остаться на месте или оттолкнуть.   — Я могу стоять так всю ночь. Только знай: если ты сейчас меня поцелуешь... если ты сейчас ко мне прикоснёшься... я уже не смогу притворяться, что между нами ничего нет. Ты этого хочешь? Чтобы я перестал быть капитаном, когда смотрю на тебя? Чтобы я стал просто мужчиной, который сходит с ума от одного твоего взгляда? Отвечай.   Его голос сорвался на последнем слове. Он не отводил глаз. Он давал ей выбор. Но его собственное тело уже сделало свой — он не отстранился, не убрал её руку. Он ждал. - Не хочу… Он резко, в одно движение повернул ее, не отрывая руку от своего горла, снова меняя их местами. Теперь уже она была прижата к стене, а он нависал над ней, тяжело дыша и глядя сверху вниз.   — Не хочешь, — прорычал он. — Ты стоишь тут, дрожишь, смотришь на мои губы, дышишь так, будто сейчас кончишь от одного моего слова — и говоришь «не хочешь»? Я устал, Клэр. Устал от твоих масок. Устал от твоих стен. Устал от того, что ты позволяешь себе быть настоящей только в бою или когда думаешь, что я не вижу. Я вижу. Я всё вижу. И меня это бесит. Ты сама сказала мне вчера: «Кто кого мучает». Так вот — это ты меня мучаешь. Каждый раз, когда смотришь на меня и отводишь взгляд. Каждый раз когда ты врёшь. И я больше не буду делать вид, что верю. Хватит. — Так прирежь меня прямо здесь, капитан, — ответила она это ему в губы — так близко, что они почти касались. В этом голосе не было страха. Не было мольбы. Была только ярость — на себя. — Думаешь, не могу? — его голос опустился до опасного шёпота. Он не двигался, но каждая мышца в его теле была напряжена до предела. — Думаешь, мне слабо? Ты хочешь, чтобы я сделал это прямо сейчас, потому что боишься завтрашнего дня? Боишься себя? Ты не получишь лёгкой смерти. Не от меня. Если ты враг, я убью тебя, когда придёт время. Но пока ты стоишь здесь, дрожишь и смотришь на мои губы — ты не враг. Ты — моя. Девушка стала еле ощутимо дрожать — мелкой, противной дрожью. Она прикусила губу — сильно, до металлического привкуса крови, до острой, отрезвляющей боли, — но взгляд оставался прежним.   Диким. Бешеным. Больным. Желанным. Он медленно приблизился к её лицу. Не рывком, как минуту назад. Не властно, как в ту ночь на подоконнике, когда мир сузился до их дыхания и лунного света. А медленно. Осторожно. Как подходят к дикому зверю, который может и укусить, и прижаться к руке, и исчезнуть навсегда, если сделать резкое движение.   Его губы коснулись уголка её рта — там, где кровь от прикушенной губы выступила тонкой, алой полоской. Легко. Почти невесомо.   Она замерла. Дрожь усилилась — плечи, руки, даже ресницы дрожали, — но она не отстранилась. Её дыхание — горячее, прерывистое — коснулось его щеки, и он почувствовал этот выдох каждой клеткой своего тела.   И когда она еле заметно поддалась вперёд — всего на миллиметр, на короткий, бесконечный миг, — он накрыл своими губами её.   Он целовал её не так, как раньше. Не было ни жадности, ни голода, ни той дикой, неконтролируемой страсти, которая бросилаих друг к другу в тренировочном зале. Только нежность. Осторожная. Он давал ей время отстраниться, давал себе время поверить. И когда почувствовал как ее рука, которая была все еще на горле, слегка ослабла — он углубил поцелуй. Медленно. Тягуче. Словно пробовал её на вкус впервые в жизни, хотя на самом деле это было в третий раз, и каждый был не похож на предыдущий.   Одной рукой он всё ещё придерживал её за талию, прижимая к стене, но без агрессии — просто удерживая. В другой его ладони лежало её запястье, и большой палец мягко поглаживал тонкую кожу там, где бешено бился пульс. Он не ускорялся, не требовал большего — просто пил её дыхание, её тихий вздох, когда она чуть расслабила губы, впуская его. Его ладонь отпустила её запястье и скользнула выше, к плечу, к шее, к подбородку — большим пальцем поглаживая линию скулы, там, где кожа была влажной то ли от невысохших волос, то ли от слёз, которых она не пролила.   Всё замерло. Не было ни завтрашнего дня, ни предательства, ни Хистории, ни титанов. Только его дыхание, смешанное с её. - Ненавижу...- прошептала она ему губы, но лишь притянула его ближе, сжимая его рубашку на плечах сильнее. — Знаю, — выдохнул он в ответ и снова накрыл её губы своими. На этот раз глубже. На этот раз с той самой жадностью, которую он сдерживал из последних сил. Его руки скользнули вниз, подхватили её под бёдра, и он приподнял её, прижимая к стене всем телом. Она обхватила его ногами — рефлекторно, как в прошлый раз, — и он переместил ее на свой диван. Мебель скрипнул под их общим весом. Старый, потёртый, обтянутый тёмной тканью диван — тот самый, на котором Леви никогда не лежал, потому что считал это непозволительной роскошью для капитана. Но сейчас он даже не думал об этом. Клэр под ним выгнулась навстречу, вжимаясь всем телом, и её пальцы уже не сжимали его рубашку на плечах, а тянули вверх, стягивая ткань, обнажая кожу, требуя большего. Он помог ей — рванул рубашку через голову, отбросил куда-то в сторону. В полумраке кабинета, освещённого лишь одинокой свечой на столе, его тело казалось высеченным из мрамора — широкие плечи, тугие мышцы живота, несколько старых шрамов, белеющих на коже.   Наклонившись, он коснулся губами её ключицы, провёл дорожку вниз, к краю её рубашки. Его дыхание обжигало. Он не торопился — дал себе время, дал ей время, хотя каждая клеточка его тела кричала об обратном. Но он сдерживался. Потому что она стоила того, чтобы не торопиться. Его ладонь, всё ещё дрожащая, скользнула выше, задирая край её рубашки. Медленно. Почти мучительно медленно. Он смотрел на неё — на прикрытые глаза, на приоткрытые губы, на то, как она выгибается навстречу, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она была прекрасна. Не просто красива — прекрасна. В этой дрожи, в этом доверии, в том, как она обхватила его бёдрами и не пыталась больше врать.   Он не знал, что будет завтра. Не знал, что она скрывает, не знал, кем она станет, когда взойдёт солнце. Но сейчас это было неважно. Сейчас были только они двое. Только его губы на её шее, только её пальцы в его волосах, только их дыхание — одно на двоих, — и этот медленный, тягучий ритм, в котором они тонули оба. Без остатка. Без сожалений. Он стянул с неё рубашку — медленно, давая ткани скользнуть по её плечам, по рукам, по запястьям. Когда она осталась обнажённой до пояса, в свете одинокой свечи, он на мгновение замер, просто глядя на неё. В его взгляде не было ни капли холода. Только тёплое, почти благоговейное восхищение, смешанное с тем самым тёмным желанием, которое он больше не пытался скрыть.   Он склонился к её груди и коснулся губами соска — нежно, почти невесомо, — и услышал, как она всхлипнула, как выгнулась навстречу, как её пальцы сжались на его затылке. Дальше всё поплыло. Его губы, его руки, его дыхание — он целовал каждый дюйм её кожи, спускаясь ниже, к животу, к краю брюк. Он не торопился. Даже когда её стоны стали громче, даже когда она сама потянулась к его ремню, он перехватил её руки, мягко, но настойчиво, и вернул их на свою спину. Сегодня. Сейчас. Всё будет так, как должна быть их первая ночь. Медленно, глубоко, до дрожи, до полного растворения друг в друге. Он снял последнюю ее одежду. И спустился ниже, так что его глаза стали на уровне ее живота. Леви замер на мгновение, глядя на неё — обнажённую, распростёртую на его диване, в свете одинокой свечи. Её кожа мерцала в полумраке, грудь вздымалась от частого дыхания, а в глазах, устремлённых на него, плескалась смесь страха, желания и абсолютного доверия. Контраст между тем, какой она была в бою несколько часов назад — ледяная, смертоносная, неумолимая, — и тем, какой она была сейчас: уязвимая, дрожащая, открытая, — этот контраст сводил с ума.   Он склонился ниже, касаясь губами её живота. Медленно. Чувствуя, как её мышцы напрягаются под его губами, как она вздрагивает, как её пальцы запутываются в его волосах. Его дыхание обжигало нежную кожу, а губы прокладывали дорожку ниже — туда, где её тело становилось влажным и горячим, где её желание было так же очевидно, как его собственное.   — Клэр, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо, — ты уверена? Скажи. Один раз. И я либо остановлюсь, либо... уже никогда не смогу. Она лишь еле заметно кивнула. Ему этого было достаточно. Он прислонился губами к ее центру и когда она вздрогнула с громким стоном. Он обхватил руками ее бедра, сжал их сильным рывком, раздвигая шире и слегка приподымая ее таз навстречу ему, не давая отстраниться. Его губы и язык двигались медленно, изучающее, запоминая каждую её реакцию: как она всхлипывает, когда он нажимает чуть сильнее, как стонет, когда он описывает круги, как её пальцы сжимаются в его волосах почти до боли. Свеча на столе догорала. Тени на стенах танцевали. И Леви Аккерман, который никогда никому не позволял прикасаться к себе, стоял на коленях перед этой девушкой и чувствовал, как она разбивается на куски под его губами. И это было самым правильным, самым настоящим, что он делал за долгое, очень долгое время. Её стоны становились громче, тело выгибалось навстречу, а пальцы в его волосах то сжимались, то тянули — она уже не контролировала себя. Он чувствовал, как она приближается к краю, как её дыхание становится рваным и частым.   И когда она сорвалась — с его именем на губах, с дрожью, пробежавшей по всему телу, — он не остановился. Держал её, пока она содрогалась, пока её стоны не стали тише, пока её пальцы не разжались, обессиленные.   Только тогда он поднял голову, глядя на неё снизу вверх. Губы блестели. В глазах — ни капли холода. Только голод. И нежность. И обещание — что это ещё не всё. Она лежала перед ним — раскрытая, дрожащая, с припухшими от поцелуев губами и влажными прядями волос, прилипшими к разгорячённым щекам. В мерцающем свете угасающей свечи её глаза казались двумя бездонными омутами, в которых он тонул. Дыхание всё ещё было рваным, грудь вздымалась и опускалась, а бёдра чуть подрагивали от недавней разрядки.   Он поднялся — медленно, позволяя ей видеть, как сильно он возбуждён, как ткань брюк натянулась до предела. Его пальцы легли на ремень. И когда она увидела его взгляд, его тело, его возбуждение, ее сердце ударило где-то в горле, и следом словно растеклост огнем по груди.   — Я хочу быть внутри тебя, — произнёс он низко, почти рычаще, не сводя с неё глаз. — Но если ты передумала — скажи сейчас.   Она не ответила словами. Просто протянула руку, схватила его за ремень и потянула на себя. Ремень поддался с тихим щелчком. За ним последовали пуговицы — одна, вторая. Он не отводил от неё глаз, даже когда ткань упала к его ногам. Теперь между ними не осталось ничего.   Он навис над ней, упираясь локтями по обе стороны от её головы, и она почувствовала его всей собой — твёрдого, горячего, пульсирующего у самого входа. Одно движение — и он остановился.   — Смотри на меня, — попросил он — не приказал, а именно попросил. Так, как не просил никого и никогда. И когда их взгляды встретились, он медленно, очень медленно вошёл в неё.   Она была узкой. Горячей. Влажной. И он чувствовал, как преграда, о которой он узнал вчера, поддаётся под его натиском мягко, но ощутимо. Короткая вспышка боли в её глазах, и он замер, давая ей привыкнуть, наполняя её собой до предела. Её ногти впились в его плечи. Он застонал, опуская лоб на её плечо. Ощущение было невероятным — тугое, жаркое, пульсирующее. Он никогда не чувствовал ничего подобного, никогда не был так близок к кому-то. Не телом. Всем.   — Ты в порядке? — выдохнул он и поднял голову, чтобы заглянуть ей в лицо. И увидел, как блестит кожа на ее щеках. Но глаза были не испуганными — переполненными. Как будто что-то внутри неё наконец сломалось и собралось заново.     Он замер, всё ещё внутри неё, всё ещё пульсируя от желания, которое требовало продолжения. Но важнее этого была она. Её слёзы. Её дрожь.   — Клэр, — прошептал он и коснулся губами её мокрой щеки, собирая солёные капли, — я делаю тебе больно? Мне остановиться?   Она покачала головой — слабо, почти незаметно. Её пальцы всё ещё сжимали его плечи, удерживая на месте, прижимая к себе.   — Нет... не останавливайся... Просто... — она всхлипнула и замолчала. Он не торопил. Просто ждал, гладя большим пальцем её скулу. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал такое. Не просто желание — а что-то гораздо большее, что-то, от чего щемило в груди и сжималось горло. Она отдала ему самую сокровенную часть себя, и он держал её сейчас, такую хрупкую и сильную одновременно, и понимал: что бы ни случилось завтра, этот момент останется с ним навсегда. Потому что сейчас, здесь, она была его. А он — её. Без масок. Без лжи. Без страха.   Он начал двигаться — медленно, осторожно, всё ещё боясь причинить ей боль. Но она подалась навстречу бёдрами, и это простое движение сорвало последние оковы сдержанности. Пальцы сжали ткань дивана так, что побелели костяшки. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она была такой узкой, такой горячей, такой влажной, что каждая клеточка его тела кричала: быстрее, сильнее, глубже. Но он держался — ради неё. Ради того, чтобы этот первый раз стал для неё не болью, а наслаждением.   — Клэр... — её имя сорвалось с губ хриплым стоном. Он ускорился — не сильно, самую малость, — и почувствовал, как она выгибается навстречу, как её ногти впиваются в его спину, как её стоны становятся громче и чаще. Ритм ускорялся, дыхание сбивалось окончательно. Свеча на столе наконец погасла, и темнота обняла их, скрывая от всего мира. Девушка приподняла голову и вцепилась губами в его ключицу.   — Чёрт... — выдохнул он. Нежный, но требовательный поцелуй сменился лёгким укусом, и по его телу прошла дрожь, которую он не смог сдержать. Его пальцы, всё ещё сжимавшие ткань дивана, отпустили её и зарылись в её волосы — влажные, спутанные, пахнущие мылом и чем-то ещё, что было только её. Он толкнулся глубже и застонал в ответ, когда её зубы царапнули кожу на шее. Ритм, который он с таким трудом удерживал, начал ломаться, разгоняясь.    Её поцелуи становились всё более жаркими, всё более беспорядочными, и каждый из них отзывался в нём новой волной возбуждения. Больше не было ни капитана, ни солдата. Только мужчина и женщина в темноте, сплетённые так тесно, что уже не разобрать, где заканчивается он и начинается она. Только жар, только стоны, только его имя, срывающееся с её губ, и её имя, выдыхаемое в ответ, и это невозможное, бесконечное движение, которое уносило их всё дальше от реальности.   - Ещё... Прошу... Глубже...- она заскулила в его шею, оставляя смазанные поцелуи. — Блять... — выдохнул он и, теряя остатки контроля, вошёл до конца — так глубоко, что она вскрикнула.   Он больше не сдерживался. Не мог. Не хотел. Каждый толчок был мощнее предыдущего, каждый вырывал из её груди новый стон, каждый отдавался в нём дрожью, проходящей по позвоночнику. Его пальцы, запутавшиеся в её волосах, сжались крепче, вторая рука скользнула вниз, подхватывая её бедро под нужным углом, чтобы войти ещё глубже.   — Так? — прохрипел он ей в шею. — Скажи... вот так? Она не могла ответить словами — только всхлипывала, царапала его спину, выгибалась навстречу, и её стоны стали громче, когда он нашёл тот самый ритм — быстрый, глубокий, беспощадный. Он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как она выгибается и кричит — уже не сдерживаясь, уже не контролируя себя, — и этот крик, её ногти на его спине, её дрожь — всё это подводило его к самому краю. Он держался из последних сил. Дышал сквозь зубы, замедляясь, когда казалось, что ещё секунда — и он сорвётся.   — Ещё... — прошептал он ей в губы, повторяя то слово, которое когда-то стало их паролем в ту самую ночь. — Дай мне ещё... Я хочу, чтобы ты кончила снова. Сейчас. Со мной. Смотри на меня. Смотри мне в глаза.   И когда она посмотрела — с этим диким, бешеным, абсолютно раскрытым взглядом, — он снова вошёл в неё, на этот раз медленно, глубоко, чувствуя каждую секунду, каждое сжатие, каждую дрожь. Немного остался так и продолжил с новой силой. Диван ходил ходуном под их весом, жалобно скрипя в такт каждому движению, но Леви уже не замечал ничего вокруг. Только её. Он вбивался в неё — глубоко, резко, почти грубо.   Её тело напряглось. Он почувствовал это за секунду до того, как она сорвалась, — то, как её мышцы сжались вокруг него, как её спина выгнулась дугой, как из горла вырвался крик, больше похожий на рыдание. Её внутренние стенки запульсировали, сжимая его в тугом, горячем ритме, и этого хватило. Он резко вышел — за мгновение до собственного пика, — и горячая белая струя излилась на её живот. Раз, другой, третий. Судорога пробежала по его телу, когда он смотрел на белёсые капли на её коже, чувствуя, как последние толчки сотрясают его, оставляя опустошённым и наполненным одновременно.   Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша и глядя в потолок. Несколько секунд оба молчали, только их дыхание — рваное, шумное — заполняло комнату, смешиваясь с запахом секса и догоревшей свечи. Потом его рука нашла её ладонь и сжала, просто сжала, без слов. Леви встал с дивана. Он двигался по кабинету бесшумно. Нашёл салфетки на полке, вернулся к дивану и опустился перед ней на колени. Она всё ещё лежала с закрытыми глазами, грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме, а по телу то и дело пробегала остаточная дрожь. Он осторожно провёл салфеткой по её животу, убирая следы их близости. Тёплая кожа под его пальцами всё ещё подрагивала. Закончив, он не поднялся. Вместо этого наклонился и коснулся губами её живота — легко, почти невесомо, чуть выше пупка. Потом выпрямился, нашёл на спинке стула плед и укрыл её.   — Я сейчас, — тихо сказал он. — Принесу воды.   Он вышел из кабинета, и его шаги стихли в коридоре. Клэр осталась одна в темноте, укрытая пледом. Она открыла глаза и посмотрела в потолок. Завтра она предаст его. Завтра она станет врагом. Но сегодня... сегодня она была его. И он был её. И это стоило всего. Вода была прохладной и чистой — именно то, что нужно после всего. Она сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как жидкость смывает сухость в горле, и без сил упала обратно на диван. Леви взял стакан из её ослабевших пальцев, допил остатки — так же просто, как тогда с флягой на тренировке, — и поставил его на стол. Стекло тихо звякнуло о дерево, и этот звук показался самым громким в тишине кабинета.   Он лёг рядом — узкий диван едва вмещал их двоих, но это никого не волновало. Одним движением он сгрёб её в охапку, притягивая к себе. Его рука легла на её талию, прижимая ближе, её голова оказалась у него на плече, а ноги переплелись под пледом. Без спроса. Без разрешения. Просто взял и притянул, будто имел на это полное право. И она не сопротивлялась — просто закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся под её щекой, ровное и сильное. Как его дыхание постепенно выравнивается, смешиваясь с её. Как его пальцы, всё ещё лежащие на её талии, чуть поглаживают кожу — не требовательно, а скорее успокаивающе.   В кабинете было тихо. Только их дыхание. Только запах секса и догоревшей свечи. Только его рука, обнимающая её так, будто он боялся, что она исчезнет, стоит ему разжать пальцы. Она чувствовала, как напряжение последних недель медленно отпускает её, растворяясь в этом молчаливом, властном, но бережном объятии. И прежде чем провалиться в сон, она успела подумать: «Вот так. Вот так должно быть. Если бы не завтра...»   Леви лежал без сна, слушая её дыхание. Мерное, спокойное, с лёгким присвистом на выдохе — она засопела, как ребёнок, и этот простой, такой обыденный звук перевернул в нём всё. Снова. С новой силой.   Он думал, что после всего, что случилось — после боя, после их безумной, невозможной близости, — его уже ничем не проймёшь. Но этот тихий, мирный звук её сна в его кабинете, на его диване, в его руках... Чёрт. Это было слишком. Слишком правильно. Слишком больно. Слишком приятно. Он прижал её ближе, уткнулся носом в её макушку и закрыл глаза. Завтрашний день никуда не делся. Он всё ещё ждал за стенами этого кабинета со своими вопросами, тайнами и, возможно, бедами. Но сейчас, в этой тишине, прерываемой только её сонным сопением и стуком его собственного сердца, он позволил себе быть просто мужчиной, который держит в объятиях женщину. Всего на одну ночь. Всего до рассвета. Но это была его ночь. И её. Он лежал без сна уже, наверное, час. За окном ещё было темно — рассвет только начинал угадываться где-то за горизонтом. Клэр спала, уткнувшись носом в его плечо, и её дыхание было ровным и спокойным. Он не спал. Не мог.   В голове вихрем проносились мысли — одна безумнее другой. Восемь титанов. Её ледяной взгляд. Её техника, которой не учат ни в одном кадетском корпусе. Её дрожащие губы, когда она сказала «ненавижу», но подалась навстречу. Её слёзы, когда он вошёл в неё. И её слова — «ты обещал, что прирежешь меня». Она знала что-то и не говорила. Он провёл рукой по её рассыпавшимся волосам — осторожно, чтобы не разбудить. Чёрт. Что же ты скрываешь, Клэр? Он прижал её ближе, чувствуя, как внутри закипает глухая, тёмная ярость — не на неё, нет. На того, кто сделал её такой. На того, кто заставил её бояться. На того, кто, возможно, прямо сейчас ждал её за стенами. *** Солнечные лучи щекотали веки, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Леви не открывал глаз — просто лежал, медленно выплывая из глубин сна, и сознание, ещё затуманенное дрёмой, одно за другим возвращало воспоминания. Её дыхание на его плече. Её пальцы, царапающие спину. Её голос, срывающийся в стон. Её губы. Её слёзы. Её...   Он резко распахнул глаза. Диван рядом был пуст. Только смятый плед, ещё хранящий тепло её тела, напоминал о том, что это был не сон. Он сел, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Её не было. На столе, рядом с догоревшей свечой, стояла кружка горячего чая. От неё поднимался пар — тонкий, дрожащий в утреннем свете. Чёрный. Без сахара. Недавно налитый. Для него. Записки не было. Ни единого слова. Ни клочка бумаги. Он встал и начал одеваться — быстро, дёргано, не попадая в рукава рубашки, путаясь в пуговицах. Обычно он застёгивал их идеально, одну за другой, без единой лишней секунды. Сейчас пальцы не слушались. В голове билась только одна мысль: «Где она? Что она сделала? Что, чёрт возьми, случилось, пока я спал?!» Он не стал застёгивать воротник, не проверил, ровно ли сидит форма, не пригладил волосы. Просто вышел в коридор и почти побежал.   В столовой было шумно — обычный утренний гвалт, солдаты завтракали перед построением, обсуждая вчерашний вылет. Леви распахнул дверь и застыл на пороге, тяжело дыша. Сердце пропустило удар. Она сидела за столом. С ними. На своём обычном месте, с идеально заплетённым хвостом, в чистой форме, и слушала Конни с лёгкой улыбкой. Как будто ничего не случилось. Как будто она не плакала в его объятиях несколько часов назад. Как будто завтра не наступило. А он стоял в дверях — растрёпанный, со сбитым дыханием, в не застёгнутой до конца рубашке, — и смотрел на неё так, будто увидел призрака.   Первым его заметил Конни. Он осёкся на полуслове и медленно опустил ложку. Жан проследил за его взглядом и замер с кружкой в воздухе. Саша перестала жевать. В столовой постепенно стихали разговоры — солдаты оборачивались, перешёптывались, и в наступившей тишине Леви осознал, как дико и странно он сейчас выглядит для всех. Капитан Леви — образец дисциплины, человек, который никогда не опаздывает, никогда не суетится, никогда не выходит из себя, — стоял в дверях столовой с таким лицом, будто только что пробежал марафон, и смотрел на Клэр Аккерман так, как не смотрел ни на кого за всю свою службу. Клэр подняла голову и встретила его взгляд. Спокойно. Только пальцы, сжимавшие кружку с чаем, чуть дрогнули. Но никто, кроме него, этого не заметил.   Он захлопнул дверь кабинета, так и не зайдя внутрь и замер, прижавшись спиной к деревянной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, словно он только что пробежал несколько кругов по плацу, хотя на самом деле прошёл всего лишь коридор.   — Идиот, — выдохнул он в пустоту. — Какой же идиот.   Она была там. Живая. Целая. Сидела с товарищами, пила чай, улыбалась. А он ворвался в столовую как безумец — растрёпанный, в мятой рубашке, с таким лицом, будто за ним гнались все титаны мира. И все это видели. Весь отряд. Он провёл рукой по лицу и оттолкнулся от двери. Рванул обратно в свой кабинет. На столе всё ещё стояла кружка чая, который она оставила для него. Он взял кружку в руки и сделал глоток. Чай был ещё тёплым. Его чай. Она заварила его чай. Перед тем как уйти.   Он стоял посреди кабинета, запустив пальцы в волосы и сжимая их почти до боли. В голове билась одна мысль, отдаваясь в висках тупой пульсацией: «Идиот. Идиот. Идиот.»   Как можно было вчера так безоглядно утонуть в ней — в её запахе, голосе, теле, — потерять голову, забыть обо всём. Как можно было лишить её самого сокровенного — того, что она берегла для кого-то особенного, — а наутро, проснувшись в пустой постели, первым делом подумать о предательстве? Побежать, как последний трус, проверять, не исчезла ли она, не оказалась ли вся эта ночь просто ещё одной маской, ещё одним слоем лжи. Он опустился на край дивана и закрыл лицо ладонями. Её запах всё ещё был здесь: на подушке, на пледе, на его собственной коже. Она не исчезла, не предала, а просто сидела в столовой, пила чай и улыбалась Конни. А он — он, Леви Аккерман, капитан элитного отряда, — ворвался туда с таким лицом, будто увидел всех титанов разом, и теперь весь корпус знает, что что-то происходит. И хуже всего было не это, а осознание, которое медленно, но верно просачивалось сквозь стыд и злость на самого себя: он сделал всё это, потому что она стала для него не просто солдатом, а кем-то гораздо большим, и мысль о том, что он может её потерять, была страшнее любого титана. *** В столовой повисла тишина — та самая, оглушительная, которая наступает после того, как кто-то только что стал свидетелем чего-то необъяснимого.   Конни медленно, очень медленно повернулся к Клэр. Его глаза были размером с блюдца.   — Клэр, — произнёс он шёпотом, который в тишине услышали все, — ты это видела? Капитан. Леви. Ворвался в столовую. С голой шеей. В мятой рубашке. Волосы дыбом. С таким лицом, будто за ним гнались все титаны из вчерашнего леса. Он посмотрел на тебя. Только на тебя. А потом резко ушёл. Что это было?!   — Не знаю, о чём ты, — ответила Клэр и отпила чай. — Может, у него просто утро не задалось.   — Утро не задалось? — Жан поперхнулся. — Клэр, я знаю капитана три года. Три. Года. Он ни разу не опоздал на построение. Ни разу не вышел из кабинета с незастёгнутой рубашкой. Ни разу не посмотрел ни на кого так, как он только что посмотрел на тебя. А ты говоришь «утро не задалось»?!   — Жан, успокойся, — тихо сказал Армин, но его собственные пальцы побелели на ручке блокнота.   — Я не успокоюсь! — Жан всплеснул руками. — Потому что я кое-что понял…   — Жан, — тихо произнесла Микаса, и её голос прозвучал как лёгкий щелчок предохранителя, — ты уверен, что хочешь закончить эту фразу?   Жан осёкся, посмотрел на Микасу, перевёл взгляд на Клэр, которая сидела с абсолютно невозмутимым лицом и пила чай, и медленно опустился на стул.   — Я ничего не говорил. Я вообще молчал. Конни, дай мне булочку. Саша, поделись. Я буду просто есть и молчать. Всю оставшуюся жизнь. Девушка слегка улыбнулась. Не было смущения, красных щек или оправданий. Улыбка была только для них. Не для себя.   Больно. Очень.   Но она хотела позавтракать с ними в последний раз улыбаясь. Даже когда они об этом не догадывались. Через пару часов должна приехать в штаб Хистория. И через пару часов ей придется содрать с кровью эту свою маску. Эрен заметил это. Как она просто улыбнулась — мягко, тепло, но как-то... иначе. Как будто эта улыбка предназначалась не для ответа на их подколы, а для чего-то большего. Как будто она прощалась.   — Клэр, — тихо позвал он, и его голос прозвучал непривычно серьёзно, — ты чего? Ты какая-то... странная сегодня. Не в смысле плохая, а... не знаю. Ты как будто... далеко. С тобой всё хорошо?   — Всё хорошо, Эрен, — ответила она и положила ладонь поверх его руки. — Просто вчера был тяжёлый день. Все устали. Я устала. Но завтрак с вами — лучшее лекарство. Честно. Даже лучше, чем булочки Саши.   — Ничего не может быть лучше булочек Саши, — пробормотала Саша, но её глаза тоже смотрели на Клэр с лёгкой тревогой. — Хотя если ты так говоришь, то я почти верю.   Армин ничего не сказал. Он просто смотрел на Клэр поверх своего блокнота, и в его голубых глазах читалось то самое выражение, которое появлялось у него, когда он понимал что-то, чего не понимали остальные. Он видел эту улыбку. Видел, как она сжимает кружку чуть крепче обычного. Помнил, как она вчера сказала «вы вернётесь». И он знал, что сегодня что-то случится. Что-то, о чём Клэр знала заранее. Но он не стал ничего говорить. Просто закрыл блокнот, отложил его в сторону и взял свою кружку.   — За завтрак, — сказал он негромко. — За нас. За «Боевой Клич».   — За «Боевой Клич», — эхом отозвались все, и Клэр вместе с ними, чувствуя, как внутри что-то предательски сжимается.   Ещё два часа. Всего два часа.