Неожиданная пошлость

В абсолютной темноте, где единственной реальностью были только ощущения, Инк вдруг почувствовал, как чьё-то тело плотно прижалось к его спине. Руки обвились вокруг его талии, сжимая крепко, собственнически, не оставляя ни малейшего шанса вырваться. Горячее дыхание обожгло шейные позвонки за мгновение до того, как влажный, шершавый язык — нет, не один, сразу несколько — медленно, со смаком провёл по всей длине его шеи. От основания до самого подбородка. Инк вздрогнул всем телом, подавляя рвущийся из горла стон. Колени предательски ослабли, а внутри всё скрутило знакомым, жарким возбуждением. — Я скучал по тебе, радуга, — раздался шёпот Фреша прямо над ухом. Его голос был низким, тягучим, пропитанным какой-то больной, извращённой нежностью. — Ты пришёл ко мне. Сам. Ночью. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты мой. Хочешь ты этого или нет. От этих слов, от этого тона, от того, как язык Фреша снова прошёлся по его шее, Инка прострелило острой вспышкой возбуждения. Его тело предало его в который раз, отзываясь на близость этого ненормального радужного придурка. Но вместе с возбуждением пришла и ярость. Дикая, первобытная. Он не игрушка. Не закуска. Не чья-то там собственность. Инк резко вывернулся из хватки, отпрыгивая в сторону, и в ту же секунду в его руках материализовалась кисть — огромная, боевая, с острым, как лезвие, наконечником. — Я тебе не «твой»! — рявкнул он, занимая боевую стойку. — Я пришёл, потому что ты ныл про помощь, придурок! А это, как я погляжу, очередная твоя тупая игра! В темноте раздался смех — тихий, сумасшедший, рассыпающийся эхом от невидимых стен. — Игры — это весело, радуга. Особенно с тобой. Драка завязалась мгновенно. Инк бросился первым, надеясь застать Фреша врасплох, но тот двигался в темноте как рыба в воде. Они сцепились в рукопашную — ни магии, ни способностей, только грубая сила, удары, блоки и звон сталкивающихся костей. Инк бил жёстко, вкладывая в каждый удар всю злость, всё раздражение, весь стыд, который копился в нём с той самой ночи. Но Фреш... Фреш не уступал. Более того, он будто играл. Инк попытался телепортироваться, сбежать, но пространство вокруг него будто сжалось, не давая открыть портал. Что-то в этом доме блокировало его способности. Он был заперт. В ловушке. И единственным выходом было прорваться с боем. Но Фреш был быстрее. В одном неудачном движении Инк пропустил подсечку, и его тело, потеряв равновесие, отлетело в сторону. Он врезался спиной в стену с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух, а затылок с глухим, тошнотворным звуком ударился о твёрдую поверхность. Перед глазами всё поплыло. Разноцветные пятна, вспышки, а потом... силуэт. Фреш подошёл ближе, и теперь Инк наконец увидел его лицо. Очки исчезли. Впервые за долгое время Инк видел его глаза без этих дурацких разноцветных стёкол. И это было страшно. Глаза Фреша горели в темноте — яркие, безумные, с расширенными зрачками. В них не было ни капли той ленивой расслабленности, которую он обычно напускал на себя. Только голод. Чистый, незамутнённый, хищный голод. Фреш наклонился ближе, и его дыхание обожгло лицо Инка. Одна рука легла на шею, сжимая ровно настолько, чтобы перекрыть дыхание, но не сломать. Пальцы были горячими, почти обжигающими. — Знаешь, что я хочу с тобой сделать? — прошептал Фреш, и его голос был полон такого откровенного, пошлого желания, что у Инка внутри всё сжалось. — Я хочу снова услышать, как ты плачешь. Как ты умоляешь. Как ты выкрикиваешь моё имя, пока я трахаю тебя так жёстко, что ты забываешь, как дышать. Ты был такой красивый той ночью, радуга. Я хочу это снова. И снова. И снова. Ты — моя лучшая закуска. Инк попытался ответить, огрызнуться, плюнуть в это безумное лицо, но его тело отказывалось слушаться. Удар головой о стену сделал своё дело. Сознание ускользало, расползалось по краям, как старая краска на холсте. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — это улыбка Фреша. Широкая, безумная, полная обещания. И его рука, всё ещё сжимающая горло Инка, словно воротник дорогой игрушки. — Сладких снов, радуга, — донеслось откуда-то издалека. — Когда проснёшься, мы продолжим. Обещаю, тебе понравится. И темнота поглотила его полностью.

***

Когда Инк наконец пришёл в себя, первое, что он ощутил — это тупая, ноющая боль в затылке. Удар о стену не прошёл бесследно. Он попытался пошевелиться и сразу понял, что не может. Руки были крепко связаны над головой и притянуты к изголовью кровати какой-то мягкой, но невероятно прочной тканью. Ноги тоже были зафиксированы, разведены в стороны ровно настолько, чтобы он не мог сомкнуть бёдра. А на талии, прямо поверх его помятой одежды, красовался огромный, пышный, вызывающе-алый бант. Как на подарке. Как на десерте, который приготовили специально для кого-то. Рот был заклеен. Скотч грубо перекрывал губы, и единственное, что Инк мог выдавить — это приглушённое, возмущённое мычание. Он задёргался, забился в путах, но верёвки держали крепко, а сил после недавнего сотрясения почти не осталось. И в этот момент в комнату вошёл Фреш. Он двигался неторопливо, с грацией сытого хищника, который уже знает, что добыча никуда не денется. Его взгляд, не скрытый очками, был направлен прямо на Инка, и в нём горело то же самое безумие, что Инк успел заметить перед тем, как отрубиться. Голод. Предвкушение. Чистое, незамутнённое желание. — А вот и мой сладкий подарочек проснулся, — промурлыкал Фреш, забираясь на кровать и устраиваясь прямо перед Инком. Их позиция была откровенной до предела: Фреш сидел так близко, что его возбуждённый, горячий пах плотно упирался в зад Инка, и тот почувствовал это в полной мере. Даже сквозь ткань. Даже сквозь собственную злость. Инк втянул воздух через нос, и его скулы начали заливаться краской. Фреш наклонился ближе, проводя кончиками пальцев по бедру Инка, и заговорил. Его голос был низким и интимным, почти ласковым. — Знаешь, радуга, я долго думал. Ну, как долго… пару секунд. И понял кое-что важное. Я всегда хотел тебя. Не просто трахнуть. Не просто поиграться. Ты. Твоё тело. Твои стоны. Твоя злость. Твои слёзы. Всё. Целиком. Я жаждал тебя с того самого момента, как впервые увидел, как ты злишься. Ты такой яркий. Такой… вкусный. Я хочу тебя съесть. Но пока что просто трахну. Инк замычал в скотч, дёргаясь сильнее, но его движения только заставляли Фреша прижиматься теснее, вдавливаясь пахом в чужой зад. Тот снова наклонился и одним резким движением сорвал скотч с губ Инка. Тот судорожно вдохнул, хватая ртом воздух, и уже приготовился разразиться самой яростной тирадой, на какую только был способен. Но Фреш остановил его, мягко прижав палец к его губам. — Тихо, радуга. Дай себе секунду. Скажи честно. Без криков. Без мата. Хотя бы раз. Инк посмотрел на него. На эти безумные, голодные глаза. На эту жуткую, но такую знакомую ухмылку. На алый бант, который до сих пор опоясывал его талию. И вдруг слова застряли в горле. Он закусил губу так сильно, что на ней едва не выступила магическая кровь, и опустил взгляд. — Я… не мог не думать о тебе, — выдавил он тихо, и каждое слово давалось с огромным трудом. — После той ночи. После всего. Ты сидишь у меня в голове, как заноза, и я не могу её вытащить. Я пытался. Пытался ненавидеть тебя. Это просто… это неправильно. Но ты там. Везде. И я… блять, я ненавижу тебя за это. Фреш замер на мгновение. А затем его улыбка стала мягче. Почти нежной. Почти настоящей. — Я знал, — прошептал он. — Я знал, что ты чувствуешь то же самое. А теперь, радуга, раз ты наконец признался… Его руки начали двигаться. Медленно, дразняще, они прошлись по бёдрам Инка, поддевая край его штанов и спуская их вниз. Фреш не торопился. Он ласкал Инка через ткань, затем без неё, наслаждаясь каждым судорожным выдохом, каждым предательским движением бёдер навстречу. Он тёрся своим возбуждённым пахом о тело Инка, давая почувствовать жар даже сквозь одежду, и наблюдал, как тот зажмуривается, пытаясь сохранить остатки гордости. А потом он закинул ноги Инка себе на плечи и просто смотрел. Смотрел, как Инк выгибается навстречу, как его тело само просит продолжения, даже когда губы шепчут ругательства. Это зрелище доставляло ему почти больше удовольствия, чем всё остальное. — Обожаю смотреть, как ты выгибаешься, радуга. Это самое красивое, что я когда-либо видел. Они начали свой процесс. Это было странное, ядовито-сладкое действо, где они то огрызались друг на друга, обмениваясь оскорблениями и матами, то вдруг срывались на хриплый, почти интимный шёпот. Фреш дразнил Инка без остановки, доводя до грани и отступая, заставляя просить, умолять, а потом снова крыть его матом. И в какой-то момент Фреш остановился и сменил позицию. Он перевернул Инка на спину, оставив его связанные руки над головой, а сам встал на колени и стянул с себя штаны. Два возбуждённых, горячих члена оказались прямо перед лицом Инка. Близко. Слишком близко. От них исходил жар и терпкий, одуряющий запах. Фреш улыбнулся сверху вниз и провёл большим пальцем по приоткрытым губам Инка. — Для начала, радуга, попробуй меня на вкус. Я так хочу увидеть эти губки на своём члене. Давай, сладкий, открой ротик. Инк смотрел на него снизу вверх, и внутри него боролись два чувства: унижение от того, насколько это всё было похоже на изнасилование, на то, что его затащили в кровать обманом и силой, и проклятое, предательское возбуждение, которое никуда не делось. Он был зол. Дико зол. Но его тело жаждало. Его тело помнило. И Фреш знал это. — Ты… ёбаный… ты специально всё это устроил, — прохрипел Инк, сверкая глазницами. — Фальшивые сообщения, темноту, драку… только чтобы снова затащить меня в постель, мудак ты конченый. — Ага, — легко согласился Фреш, даже не думая отрицать. — И ведь сработало, правда? Ты здесь. Связанный. С бантиком. Мой. Так что давай, радуга, не заставляй меня ждать. Я хочу слышать, как ты стонешь, даже когда пытаешься огрызаться. Инк выдохнул сквозь зубы и, проклиная всё на свете. Фреш не торопился. Он устроился перед лицом Инка, широко разведя бёдра, и его двойное естество оказалось прямо напротив приоткрытых губ. От него исходил жар — влажный, одуряющий, с терпким запахом мускуса и чего-то неуловимо сладкого, как подтаявший леденец. Фреш обхватил себя одной рукой, медленно проводя от основания к головкам, и улыбнулся сверху вниз, наблюдая за реакцией Инка. — Ну же, радуга, — протянул он, подводя головки к самым губам Инка. — Открой ротик шире. Ты же сам признался, что думал обо мне. Так докажи. Инк смотрел на него исподлобья, и в его взгляде смешалось всё: ярость, унижение, но где-то глубоко внутри — предательское, голодное любопытство. Связанные руки дёрнулись в путах, когда Фреш ткнулся головками в его сжатые губы, размазывая капельку выступившей смазки. — Давай, не упрямься. Ты же сам хочешь попробовать. Я же вижу, как ты смотришь. У тебя зрачки расширены, радуга. Инк хотел было огрызнуться, но Фреш не дал. Он поймал момент, когда губы Инка приоткрылись для резкого слова, и резко, без предупреждения, толкнулся вперёд. Головка одного из членов скользнула в рот Инка, заполняя его горячей, пульсирующей плотью. Инк мычал, захлёбываясь возмущением. Его язык инстинктивно дёрнулся, пытаясь вытолкнуть вторженца, но вместо этого лишь прошёлся по чувствительной головке, и Фреш издал низкий, гортанный стон. Его пальцы вплелись в невидимые волосы Инка и сжали затылок. — О да-а-а... вот так. Я знал, что твой ротик просто создан для этого. Такой горячий... такой мокрый... Фреш начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, давая Инку привыкнуть. Он входил неглубоко, позволяя языку Инка скользить по всей длине, и смотрел, как тот морщится, пытается отстраниться, но не может из-за связанных рук. Это зрелище заводило Фреша до дрожи. Но медленного темпа ему хватило ненадолго. С каждым новым толчком он становился наглее. Глубже. Резче. Его пальцы сильнее сжимали затылок Инка, фиксируя голову на месте, и вскоре он уже не позволял тому отстраниться ни на миллиметр. — Давай, радуга, прими до конца, — выдохнул он и вошёл глубже, намного глубже, чем Инк был готов. Инк подавился. Его горло сжалось вокруг вторгшейся плоти, тело непроизвольно дёрнулось в рвотном рефлексе, и из уголков глазниц брызнули капли влаги. Он закашлялся, замычал, но Фреш не отпускал, удерживая его голову на месте и наслаждаясь тем, как мышцы горла ритмично сжимаются вокруг его члена. Только спустя несколько мучительных секунд Фреш наконец отстранился, выходя изо рта Инка с влажным, неприличным звуком. Тонкая ниточка слюны соединяла его плоть с припухшими, покрасневшими губами. — Ты... ёбаный... — прохрипел Инк, судорожно хватая ртом воздух. Его голос дрожал, но в нём всё ещё звенела ярость. — Ты... больной ублюдок! Я же почти задохнулся, мудак ты конченый! Чтоб ты провалился в самый глубокий Анти-Войд и тебя там разорвало нахуй! Фреш лишь рассмеялся — тихо, хрипло, совершенно довольный собой. Его глаза без очков горели в полумраке спальни. — Обожаю, когда ты материшься, радуга. У тебя так очаровательно дрожат губки. Но не волнуйся, я о тебе позабочусь. Он наклонился и, прежде чем Инк успел снова выругаться, накрыл его рот поцелуем. На этот раз мягче, медленнее, словно извиняясь. Его языки — все пять — скользнули внутрь, сплетаясь с языком Инка в неторопливом, влажном танце. Одна рука отпустила затылок и скользнула ниже, к шее, к плечам, очерчивая контуры костей, а затем спустилась к груди. Фреш начал раздевать Инка. Медленно. Почти нежно. Его пальцы ловко расстёгивали пуговицы, оттягивали ткань, оголяя всё больше и больше белых, гладких костей. Губы следовали за пальцами: поцелуи на шее, на ключицах, на рёбрах. Каждый дюйм открывающейся плоти получал свою долю внимания, и Инк не мог сдержать дрожи, которая прокатывалась по его телу. — Ты такой красивый, — шептал Фреш между поцелуями, проводя языками по выступающим рёбрам. — Самый красивый скелет во всей мультивселенной. И ты мой. Только мой. — Я... не твоя... вещь... — выдавил Инк, но его голос уже не звучал убедительно. Особенно когда Фреш стянул с него штаны и его пальцы скользнули между бёдер, находя самое чувствительное место. — Конечно, не вещь, — согласился Фреш, надавливая именно там, где Инк не мог сдержать стона. — Ты моё сокровище. Моя радуга. Мой сладкий, злой, прекрасный хаос. Он приподнял бёдра Инка, подкладывая под них подушку, и устроился между разведённых ног. Его члены — оба — прижались к входу, горячие и уже влажные от смазки. Фреш наклонился к уху Инка и прошептал: — Сейчас я буду тебя любить. Жёстко. Так, как ты просил в прошлый раз. Помнишь? Ты плакал и умолял, чтобы я не останавливался. Сегодня я тоже не остановлюсь, пока ты не сорвёшь голос. Инк втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как головки начинают проталкиваться внутрь. Его тело сопротивлялось и одновременно жаждало, и этот внутренний конфликт разрывал его на части. — Будь ты проклят, — выдохнул он, но тут же застонал, когда Фреш одним плавным, но глубоким движением вошёл до самого конца. — Уже, радуга, — улыбнулся Фреш, начиная двигаться. — Уже. И комната наполнилась звуками: скрипом кровати, рваным дыханием, сдавленными стонами и яростным, но беспомощным шёпотом, в котором Инк проклинал Фреша самыми грязными словами, какие только знал, но при этом выгибался навстречу каждому толчку и сжимал связанными руками так, будто боялся, что он остановится.