Пепел над Слоями

Второй круг встретил их ветром. Он налетел сразу, как только они ступили на землю не порывами, а сплошным, непрекращающимся потоком, который дул отовсюду сразу. Ты едва устояла на ногах, пригнулась, прикрывая лицо рукой. Песок бил по коже, залеплял глаза, забивался под одежду. Габриэль стоял прямо, как скала. Ветер трепал его волосы, заставлял крылья трепетать, но он не шелохнулся. Копьё воткнул в землю, опёрся на него. — Это наказание? — прокричала ты, перекрывая вой. — Да, — ответил он, не повышая голоса, но ты услышала. — Бесконечный ветер. Грешников носит по равнине без остановки. Ни отдыха, ни надежды упасть. — А где они сами? Он кивнул вверх. Ты подняла голову и увидела. Тысячи тел кружились в сером небе, как листья в урагане. Их несло, швыряло друг о друга, поднимало и бросало снова. Мужчины, женщины, все с пустыми глазами и открытыми ртами. Они не кричали. Ветер вырывал звуки раньше, чем те успевали родиться. — Они страдают? — спросила ты. — Так им и надо, — ответил Габриэль. — За то, что позволяли желаниям управлять собой. Это круг для тех, кто променял разум на похоть. — А что считается похотью? — Ты поравнялась с ним, стараясь держаться так, чтобы ветер не сбивал с ног. — Где граница? Человек может хотеть другого человека — это грех? Габриэль покосился на неё. В его глазах мелькнуло раздражение. — Ты задаёшь слишком много вопросов. — А ты не слишком много убивал, чтобы не отвечать? Он усмехнулся — невесело, почти зло. Но ответил. — Похоть — это не желание. Это когда желание становится важнее всего остального. Когда человек перестаёт быть человеком и превращается в животное, которое думает только об одном. Тех, кто просто любил и хотел — здесь нет. Здесь те, кто предал, разрушил, уничтожил ради утоления своей страсти. — А если человек просто… фантазирует? — спросила ты, чувствуя, как щёки заливает краской. — О том, чего нет. О вымышленном персонаже. О том, кто не существует. Габриэль остановился. Посмотрел на неё — долго, пристально. — Фантазии — это мысли, — сказал он. — Мысли не наказывают. Если они не ведут к действию. Если человек не начинает жить в выдуманном мире, забывая о реальном. Небеса судили по делам. Ад по страданиям, которые ты причинил другим. Фантазии редко причиняют боль кому-то, кроме самого фантазёра. — Значит, не грех? — Я не сказал «не грех», — отрезал он. — Я сказал, что за это не отправляют в Ад. Есть разница. Грех — это нарушение порядка. Порядок Ада — это страдание, которое должно соответствовать злу, которое ты совершил. Если твои фантазии никому не навредили, то здесь тебе не место. — А секс? — спросила ты, не унимаясь. — Обычный секс. Мужчины и женщины. В браке. Это грех? Габриэль замер. Его пальцы сжали древко копья. — Секс для продолжения рода — не грех, — сказал он, и в голосе послышалось что-то новое. Не раздражение — усталость. — Так говорят Небеса. Так говорят книги, которые я читал. Но если секс становится самоцелью, если человек теряет себя в нём — тогда это уже похоть. — А если двое одного пола любят друг друга? — спросила ты. — Мужчина мужчину, женщина женщину. Это похоть? Габриэль нахмурился. Ветер трепал его волосы, и в этом хаосе его лицо казалось высеченным из камня. — Для Небес — это грех, — сказал он. — В книгах, которые вы называете священными, об этом написано. Но Небеса молчат. А я — не судья больше. Скажу так: если двое любят друг друга, не причиняя боли третьим — какой в этом грех? Ад не забит влюблёнными одного пола. Здесь те, кто разрушал семьи, насиловал, предавал доверие ради похоти. Не те, кто просто любил. — Значит, не грех? — переспросила ты. — Для меня — нет, — ответил он. — Для Небес — да. Но Небеса молчат, так что выбирай сама. — А если просто хочется? — спросила ты. — Без цели, без размножения. Просто… близость? И не важно, какого пола партнёр. Он повернулся к ней. Ветер трепал его волосы, в глазах горело золото. — Люди сами придумали себе правила, — сказал он. — Я — ангел. У меня нет пола, нет желаний, нет похоти. Я не могу судить, что для вас грех, а что нет. Но я знаю одно: Ад полон теми, кто думал, что их желания не причиняют вреда. Они ошибались. — А любовь к ангелу? — Ты спросила это почти шёпотом, но ветер не заглушил слова. Габриэль замер. Крылья дёрнулись, рассыпая искры. — Что? — Любовь к ангелу. Это грех? Он смотрел на неё. Нить пульсировала его ярость, его растерянность, и что-то ещё, чему она не могла дать имя. — Никто не писал об этом, — сказал он. — Потому что это невозможно. Ангелы не влюбляются. У них нет для этого ни сердца, ни гормонов, ни желаний. Любовь к ангелу — это любовь к статуе. К мечу. К тому, что не может ответить. — А если отвечает? — спросила ты. — Не может, — отрезал он. — Даже я. Даже сейчас. Я не знаю, что чувствую. Может, привязанность. Может, привычка. Может, нить, которая держит нас вместе. Но не любовь. — А что тогда? — Не знаю, — сказал он и отвернулся. — И не хочу знать. Идём. Здесь не место для разговоров. Он зашагал вперёд, быстрее, чем раньше. Ты едва поспевала. Ветер выл, швырял песок, но ты не закрывала лица. Смотрела на его спину, на сломанные крылья, и чувствовала, как нить внутри пульсирует — его страх, его злость, его отчаянное нежелание отвечать на вопросы, на которые у него нет ответов. — Габриэль, — крикнула ты. — Что. — Ты злишься, что я спрашиваю? — Я злюсь, что ты заставляешь меня думать. — Разве это плохо? Он резко остановился. Обернулся. Шагнул к ней, так близко, что ты чувствовала жар его брони. — Я — оружие, — сказал он, и в голосе зазвенела сталь. — Оружие не думает. Оно исполняет. А ты заставляешь меня сомневаться. В правилах. В себе. В том, что я делал тысячелетиями. — Может, это к лучшему? — Не твоё дело, — сказал он и отвернулся. Они шли дальше. Вокруг простиралась равнина, усеянная обломками зданий — останками города, который когда-то был построен, чтобы защитить грешников от ветра. Стены, башни, арки — всё было разрушено, повалено, искорёжено. — Что это? — спросила ты. — Город, — ответил Габриэль. — Построил Минос, король этого круга. Он решил, что бесконечный ветер — слишком жестокое наказание. Возвёл стены, чтобы защитить грешников. Сделал этот слой почти… человечным. — А что с ним случилось? Габриэль помолчал. — Я убил его, — сказал он. — По приказу Совета. За реформацию, за ересь, за то, что посмел ослушаться. Его тело теперь висит в центре города, а паразиты управляют им, наказывая грешников вместо меня. — Ты жалеешь? Он не ответил. Ты смотрела на разрушенные стены, на останки города, который когда-то был надеждой для тех, кого он должен был мучить, и думала о том, что Минос, наверное, был не таким уж чудовищем. — Габриэль, — сказала ты. — Что. — Спасибо, что не убил меня тогда, в коридоре. Он промолчал. Ветер стих, когда они подошли к центру. Впереди, на фоне багрового неба, возвышалась огромная фигура. Труп короля Миноса. Его глаза как два прожектора, горели, освещая руины. Паразиты кишели внутри, под кожей, заставляя тело шевелиться. — Не смотри на него, — сказал Габриэль. — Иначе он заметит тебя. — Заметит? — Он ищет грешников. Живая плоть для него как маяк. Ты отвела взгляд, но чувствовала на себе тяжесть этих глаз. Нить пульсировала не тревожно, а как-то иначе. Будто предупреждала. — Габриэль, — прошептала ты. — Идём, — сказал он. — Нам нужно пройти мимо. Не останавливайся. Он взял тебя за руку — в первый раз за долгое время. Не нежно, не заботливо, просто схватил, как вещь, которую нужно унести из огня. И потащил вперёд. Ты бежала, спотыкаясь, чувствуя, как труп Миноса скользит по тебе взглядом. Нить пульсировала быстрее, быстрее. И когда вы выскочили из круга похоти в трещину, ведущую вниз, ты выдохнула. Габриэль отпустил руку. Отвернулся. — Не задавай больше таких вопросов, — сказал он. — Каких? — О любви, — ответил он. — К ангелам. К тем, кто не может ответить. Ты хотела сказать, что он уже ответил. Но не стала. Только пошла следом, в трещину, в третий круг, в темноту, которая пахла гнилью. Нить пульсировала ровно, устало. Как он. Как ты. Как их бесконечное путешествие вниз.