препараты плохо влияют

Апрель размывается фиолетовой акварелью цветов сирени под каплями дождя. Их так много, что, кажется, сирень распускается даже сквозь трещины в асфальте. Жизнь прорастает везде, где ее не ждут. Только в Рэйчел она не растёт. Капли срываются с лепестков и разбиваются о лужи, смешивая фиолетовый с серым отражением пасмурного неба. Апрель словно говорит: «Всё будет хорошо...» Но он лжёт. Сирень пахнет тяжело и сладко, почти приторно. Этот запах всегда для людей является запахом надежды, и для Рэйчел тоже – раньше. Но сейчас он душит. Кажется, если сделать глубокий вдох, лепестки прилипнут к горлу изнутри, и Рэй начнет кашлять цветами, задохнётся, а ее губы станут такими же фиолетовым, и кровь окрасится лиловым. Рэйчел стоит под окном больницы. Она знает, что должна уйти. Но ноги цепенеют, как будто сирень вокруг обвивается вокруг нее. В руке Рэйчел зажат телефон. Экран уже несколько раз вспыхнул за те минуты, что она стоит здесь. «Время лечит.» «Так будет лучше.» «Теперь всё в порядке.» Ложь. Сообщения летят к ней через город, через провода, полные той самой фальшивой, апрельской теплоты, от которой хочется кричать. Все ложь. Они все лгут. Рэйчел тоже лжет. Она смотрит на отражение неба в луже, расплывающейся кругами. Серое, пустое, разбитое рябью, как она сама. В лужу упала тяжелая капля с мокрой ветки, и фиолетовый цвет расплылся в воде, как чернила. Ей нужно, чтобы всё сломалось. Прямо сейчас. Чтобы внешнее совпало с внутренним. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев. Всплеск. Телефон лежит на дне, экран всё ещё светится белым пятном, но через секунду по нему пробегают судороги разноцветных полос, и он гаснет. Когда цветёт сирень, Рэй хочет умереть. Всё вокруг так равнодушно оживает, а она умирает. Разлагается заживо. Внутри уже нет ничего человеческого, только бесконечный холодный дождь. Такие же холодные капли стекают по ее волосам, по одежде, по бледной коже, оставляя мокрые разводы, как от слез, но не соленые и без горечи. Она садится на скамейку, пока небо еще больше тяжелеет, сереет, а дождь идет ещё сильнее и ещё громче стучит по крыше больницы, по асфальту, по цветам. В лужах плавают лепестки сирени. Их оторвало с веток, и теперь они кружатся в прозрачной воде, как утопленницы в фиолетовых платьях. Капли бьют по лицу, но могли бы смешиваться со слезами, которые должны были сейчас катится по щекам, но их нет. Мертвые разве могут плакать? Разве она ещё может жить? Она уже точно не живет, не дышит, не верит. Ей остаётся только быть холодной, задохнувшейся, мертвой – и не знать, что с этим делать дальше.