Ага́пэ

Мир жесток. Мир шоу-бизнеса — ещё хуже. Встрять в театральные внутряковые драмы было равносильно тому, чтобы встать на табуретку и просунуть свою голову через замыленную строительную веревку, а затем с огромным энтузиазмом вытолкнуть эту самую табуретку из-под себя, надеясь, что все страдания на этом окончатся, но затем ты просыпаешься утром и понимаешь, что сегодня вечером тебя ждёт та же самая табуретка, та же самая веревка, и абсолютно отчаянное желание больше не жить. Йоахим знал это чувство. Все знали. С опытом приходит смирение и умение просто вернуться вечером после репетиции и пройти мимо веревки, сесть на кресло, налить себе стакан чего-нибудь и просто наблюдать, как она покачивается, ожидая, когда ты вновь сиротливо вернешься к ней, перестав бороться с приливами и отливами в своей жизни. Он уже не был молодым, поэтому контакты и проекты доставались ему все реже, но, благодаря выслуге лет, если какой-нибудь сценарий и попадал к нему в руки — точно не массовка и не второстепенная маловажная роль в какой-нибудь постановке, на которую не скупят даже четверть билетов, как бывает часто у молодняка. Другой же момент заключался в том, что ему приходилось делить сцену с такими же профи, каждый из которых мнил себя лучшим, и считал, что если место под солнцем не принадлежит им, то место под софитами — явно. И сам Йоахим от них мало чем отличался, все таки, скромности и самомнения ему тоже было не занимать в угоду профессии. Он знал себе цену. И другие эту цену тоже осознавали, поэтому мало кто хотел сталкиваться с ним в прямой конфронтации. — Вы, господин, боюсь, совершенно не понимаете, что от вас требуется в этой сцене, — вежливо, или же пытаясь звучать вежливо, сказал коллега по цеху, с которым Йоахим уже однажды делил проекты, — и это очень не радует, учитывая, что это буквально первая сцена, которую мы начали зачитывать. И пускай лаяли на него крайне редко, все таки находилась изредка какая-нибудь шавка, не боящаяся подать голос без команды хозяина, соответственно, сценариста. Впрочем, Йоахима это более чем устраивало. Женщина же, сидящая неподалеку, с удовольствием потягивала сигарету после долгих репетиций, не осталась в стороне от такого высказывания: — Боюсь, некомпетентно с Вашей стороны делать подобное замечание, — она поднялась с места и прошла к Йоахиму, облокотившись на кресло, в котором он сидел, демонстрируя таким образом, что занимает противоположную сторону назревающего конфликта, — это ведь даже и не репетиция была. Нам только-только выдали сценарий, чтобы мы пробежались по нему глазами, а Вы берётесь судить, понял ли кто задумку персонажа? — Похоже, годы берут своё? — Блондин, не отступая, тоже прикурил. — Ваш персонаж глубокий, сильный и несчастный, но не демонстрирующий этого открыто, а вы — а вы что? Отыграли, не побоюсь этого слова, пенсионера, который совершенно не отсвечивает на фоне остальных. Йоахим лишь хмыкнул. Его видение персонажа явно разнилось с тем, что видел в нем сам обвинитель. Он же видел в нем мудрого наставника, который, имея за плечами столь огромный опыт и череду из огромного нескончаемого пережитого горя, указывает «новому» поколению менее тернистый путь и не мешается под ногами, принимая тот факт, что теперь очередь других звёзд рождаться и сиять. Пенсионер? Пусть так. Женщина, носящая псевдоним Кафка, затушила окурок, и покивала головой, абсолютно не понимая, к чему весь этот диалог, если тот сценарий, который был у них на руках, даже не имел характер окончательного — трудно было судить, какими должны быть персонажи, когда даже сценаристы еще окончательно не договорились друг с другом, постоянно внося правки и вручая актерам все более новые версии, каждый раз носящие ярлык окончательной. И блондин, тоже, вероятно, использующий псевдоним, Архи — был вполне себе удовлетворен тем, что тот, к кому эта претензия была направлена, не придумал никакого внятного объяснения своей абсолютно бесталанной и непродуманной игре, и молчаливо согласился прятаться за женской юбкой, никак не пытаясь остановить ту от загораживания себя от мизерной критики в его адрес. Было в этом что-то приятное — иметь наглость тыкать собственного кумира лицом в грязь. И блондин отступил, выйдя из гримерки, оставляя после себя только остатки дыма и горьковатый привкус непрошенных замечаний. Оказавшись в одиночестве в опустевшем бетонном коридоре, он с некоторый яростью ударил по стене, размазав по ней ещё даже наполовину не выкуренную сигарету. Была в этом жесте какая-то самозлоба, можно сказать. Он не понимал, зачем вообще стал высказывать свое мнение, но казалось, что теперь, оказавшись на одной сцене с ним, с Йоахимом, спустя одиннадцать лет после последнего проекта, который они делили, у него тоже было право вставлять свои едкие комментарии, ведь это было правильно. Было натурально. Любой профессионал занимается публичным перемыванием косточек, цепляясь за мнимое превосходство. Чем он был хуже? Точнее, он хотел считать так — его терзали совершенно другие вещи и мысли, которые все клином сходились именно на этом человеке, на Йоахиме, его бывшем и нынешнем, по стечению судьбы-злодейки, партнёре по сцене. На секунду ему показалось, что позади кто-то стоит. Он четко видел его периферийным зрением — худощавая долговязая фигура, с виду напоминавшая его самого, словно искаженное отражение в кривом зеркале. Не было ещё ни дня, чтобы эта фигура не ступала по следам, и не напоминала собой все то, что Архи так убедительно умолял себя забыть, простить и отпустить. Но не мог. Сам же Йоахим устало прикрыл глаза рукой, помяв немного переносицу. Он знал, что будет сложно, когда увидев среди утвержденного состава чужое, но такое знакомое уже имя, просто не веря в тот момент своим собственным глазам. В том, что будет сложно — он убедился окончательно, обнаружив на площадке высокого мужчину, блондина, стоявшего спиной и обсуждающего что-то с специалистом по освещению. И сложнее было принять для себя, что даже после стольких лет он все еще опознал бы эту спину из сотен прочих. Сейчас он молчал. Что хуже, тогда, одиннадцать лет назад, он тоже выбрал молчание. Осознанно выбрал промолчать, глядя на то, как карьера человека, с которым они дебютировали в один день, превращается в прах из-за чужой лжи. Осознанно выбрал не рассказывать, что в ту ночь они были вместе. Были рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, и что он знал всю правду, и меньшее, что он мог сделать — рассказать про их алиби. Но он промолчал. Репутация и карьера Архи была уничтожена одним днём. И Йоахим понятия не имел, каким образом тому было дозволено после такого вновь подняться на сцену, но, как факт, в его взгляде на ту спину читался лишь немой ужас и восхищение. Какое-то замечание с его стороны по поводу актерской игры? Пустяк. Он имел полное моральное право наброситься сейчас на него, повалить на пол и выбить из него всю дурь, превратив его тело в кровавое месиво под тяжёлыми ударами кулаков. Имел такое же право выхватить нож с обеденной зоны и вскрыть ему живот, вытащив оттуда все его гнилые внутренности на обозрение остальным коллегам. Имел, но не стал. И Йоахим даже чувствовал некоторое разочарование по этому поводу. Он заслуживал расправы, но отсутствие намеков на месть пугало сильнее, чем жестокая физическая расправа над ним. Дверь в гримерку открылась, но мужчина не посмотрел в её сторону, словно боясь, что там, на пороге, стоит опять он, вернувшийся, чтобы таки высказать и все остальное. Но на пороге стояла красивая высокая женщина, однако лицо её было бледным, словно по пути сюда она увидела покойника, который с ней, к тому же, ещё и поздоровался. Так оно и было, впрочем. — Это правда? — Многозначительно спросила она. — Правда, — он знал, о чем та говорит. Девушка обессиленно рухнула на кожаный диван, только в моменте обнаружив, что здесь была ещё и Кафка. В любом случае, от неё тоже бесполезно было скрывать — она прекрасно знала, что именно случилось одиннадцать лет назад. Другой вопрос, какую именно версию она знала. — Но как? — Спросила она, все ещё пребывая в какому-то шокированном отупении. — Элио, — без подробностей ответила Кафка. Даже при учете, что она была с ним в близких отношениях, тут можно было догадаться и так, что это все реализовано с его подачи — все таки, он был как постановщиком, так и управленцем театра. Если что-то в театре и происходило, то только потому, что он позволял. Аглае не стало легче. Пусть Архи того, может быть, и не знает, а может, знает — но Йоахим не был единственным, кто знал правду. Помимо него, из тогдашнего состава было ещё два человека, и, возможно, Кафка, но было бы странно спрашивать её в лоб об этом. Аглая была одной из трёх людей, которые знали наверняка. Исключая их троих, правда была известна Элио и самому виновнику торжества — Отто. Пускай сам Архи этого не знает, но Элио настаивал на проведении объективного расследования этого дела, но на тот момент в его руках ещё не было такой власти, как сейчас, поэтому все его просьбы и обращения к подкупленным правоохранительным органам так и остались ничем, кроме сотрясания воздуха и бессильной злобы. Сейчас он с лёгкостью мог бы поднять это дело из архивов и докопаться прилюдно до неприглядной правды, но сроки давности этого преступления уже давно прошли, и это уже, вероятно, ничего бы не исправило. Лучшие годы несправедливо обвиненного актера уже позади. Дать ему шанс сейчас наверстать упущенное было равно плевку ему в лицо. В гримёрке повисло вновь виноватое молчание. Йоахим и Аглая просто смотрели друг на друга, пытаясь понять, как все пришло к тому, к чему пришло, а Кафка молча разлила по одноразовым стаканам не очень дорогое вино, которого бы хватило, чтобы запить горечь, терзавшую всех столько лет.

***

— Ты винишь их? — Спрашивает белокурый мужчина, сидящий за большим деревянным столом в своем кабинете, увешанном благодарственными грамотами. Его голос мягкий, без настойчивости, которую он мог бы проявить, будучи непосредственным начальством. — Не особо, — врёт Архи, зная, что так ответить будет правильно. Его обвинения — просто детский лепет, такая же инфантильная обида. Даже скажи они правду, заступившись за него, это ничего бы не исправило и навлекло бы проблемы ещё и на них, поэтому промолчать с их стороны было весьма мудрым решением, в какой-то степени единственно верным. — Я знаю, что у тебя нет никакой обиды на Аглаю и Мэй, — верно подметил Элио, зная, что они обе мало интересовали стоящего перед ним актера что тогда, что сейчас. — Что же до него? Была ли обида на Йоахима? Была. Огромная, жестокая, совершенно непосильная. Больнее было от факта, что перед самим инцидентом, как его звал нежно Элио, они находились вместе. И тогда, будучи наедине с ним, все остальные проблемы казались Архи сущим пустяком — единственное, чего он боялся, так это того, что его сердце будет так часто биться и сокращаться, что он вскоре умрет. Его невзаимная влюбленность была так некстати, когда на носу была последняя репетиция, а дальше уже полноценные выступления с труппой, но даже так ему казалось, что и ей было место. А потом, в ту же ночь, случился пожар, и он помнил, с каким опустошенным взглядом он смотрел на того, кого любил, когда ему зачитывали приговор, вменяя сам пожар и гибель нескольких людей, включая одну из участниц их труппы, отделавшейся страшными ожогами — Босенмори Мэй, которая, в последствии, единственная, если не считать Элио, пыталась донести до всех, что виновником был не Архи, но все просто привыкли считали, что она после трагедии так и оправилась — её стали мучить провалы в памяти, поэтому никто не принимал её слова за чистую монету с тех пор, вписав её в неликвидных свидетелей. В конце концов, он был не единственным в ту ночь, для кого театральная карьера закончилась там же, на пепле погорелого театра. Мэй больше не могла играть по состоянию здоровья и потере эстетических качеств внешности, но осталась на правах мастера по декорациям из жалости сотрудников театра к ней. — Это в прошлом, Элио, — с некоторым раздражением напомнил блондин, — давай хотя бы один наш диалог не возвращаться к этому? Ты пригласил меня сюда играть в твоей постановке или же мучить меня, напоминая, что я все ещё виноват? — Ты не виноват. — Это уже не имеет значения.

***

После вручения сценария прошло несколько дней, которые для Йоахима были весьма гнетущими. Боялся ли он? Нет. Чувствовал ли вину? Однозначно. Она душила его много лет и он уже послушно закрывал глаза и ждал, пока тяжёлые руки пытались сломать ему шею, напоминая, что он тоже повинен в этом преступлении. Он считал себя сообщником, так как не раскрыл всей правды тогда, когда это было столь необходимо. Время не лечило его раны, он вообще права не имел быть раненым и делать вид, что его вообще хоть день в его жизни истязали. Связь с его бывшим партнером по сцене оборвалась резко, буквально в ту же ночь, когда того увезли в полицейский участок. И Вельт тоже был там, в участке. Его допрашивали, а он раз за разом проговаривал, что понятия не имеет, что произошло, и что тот, с кем он работал плечом к плечу, не подавал никакого вида, что собирается совершить нечто подобное. И ему верили. Ему верили, не зная, что он знал о трагедии за час до ее начала. Вот только человек, на которого он смотрел, не знал об этой маленькой детали. Если бы знал, может, ему хватило бы злости, чтобы все таки воздать ему по заслугам? Тем временем, Архи стоял тут. Снова был там, где ему место. В его взгляде читалась явная скорбь — по упущенным годам, которые он мог провести тут. По людям, чьи трупы потом доставали из-под обломков обвалившегося потолка. По своей собственной жизни, которую он похоронил прямо здесь. По первой влюбленности, которая обернулась для него самой роковой ошибкой в его жизни, полностью перечеркнув для него понятие привязанности. — Приятно снова видеть тебя здесь, — тихий голос привлек свое внимание из-за кулис. Длинноволосая девушка сверялась по списку с первичными декорациями для первого акта будущей постановки. Длинная челка прикрывала часть лица, а длинный тёмно-синий бадлон тщательно оберегал её хрупкое тело от лишних глаз, прикрывая длинными рукавами руки и тонкую шею, на белоснежной коже которой было видно буквально пару миллиметров посеревшего пятна-шрама. Несмотря на исхудалое тело, она была высокой и все еще красивой даже после того, что ей пришлось пережить. О пережитой трагедии читалось только в её опустошенном взгляде единственного видного серого глаза. Она отвлеклась от работы, с некоторым милосердием посмотрев на мужчину перед собой. Провалы в памяти беспокоили и гонялись за ней всю ее жизнь после той ночи, но его красивое и такое грустное лицо она помнила прекрасно, поэтому ей не составило труда узнать его — человека, которого она никогда ни в чем не винила и бесконечно жалела. Её сердце трепетало, стоило ей увидеть его там, на сцене, где они впервые и познакомились. — Мэй, — вежливо поприветствовал ее знакомый мужчина, во взгляде которого тоже проскользнула едва уловимая жалость. Он не видел её десяток лет и не знал наверняка, как именно сложилась ее судьба, но он просто был рад сейчас её видеть. Из того состава, пожалуй, он был рад видеть только её одну. — Я слышала, что ты будешь играть в этой постановке, но лучше увидеть один раз, чем просто услышать очередной бред Элио, — она поманила его за собой. Через пару минут они оказались в длинном коридоре, похожем на многие другие в этом здании. Войдя в первую дверь, они оказались в каком-то подсобном помещении. Включив свет, глазам мужчины открылся большой широкий стол, на котором стояли рамки с фотографиями тех, как он понял, кто погиб в ту ночь, а рядом были траурные свечи и остатки засохших цветов, которые уже давно никто не менял на свежие. Подойдя ближе, он обнаружил, что среди погибших была и его фотография, пускай и не в рамке, но просто стоящая рядом в формате той, что идут на документы. Вероятно, взятая из его резюме, которое он подавал на конкурс при попытке пройти его. — Как это понимать? — Спросил мужчина, ощущая, что это как-то было жутко. Он ведь не умер. Зачем его ставить в ряд с теми, кого уже нет? — Не думай много об этом, это мой алтарь, какие делают на моей родине, его никто не видел, — она с некоторой нежностью собрала несколько опавших засохших лепестков, — я поставила твою фотографию здесь, потому что посчитала, что ты такая же жертва этой трагедии, как и все остальные. — Это… — он не знал, как правильно выразить то, что он думает. Благодарность? Нет. По спине у него прошли мурашки от такой траурной жалости к нему. — Прости, это выглядит не так, как я хотела, вкладывая сюда свой собственный смысл, — она убрала опавший мусор, облокотившись об стол, — это всё — просто напоминание мне самой о том, что произошло. Я боялась забыть. Забыть и это тоже. — Забыть? — Уточнил он, не совсем понимая, что та имеет в виду. Взглянув на него, она поняла: он действительно не знает. Его не было десять лет, одиннадцать, если точнее — он не знает, с чем приходится сталкиваться ей на ежедневной основе. — Мне диагностировали тяжёлую степени гипомнезии, — она опустила глаза в пол, но не казалось, что ей тяжело дается рассказывать о собственных травмах, — время от времени я забываю что-то, иногда вспоминаю, иногда — нет. При этом я не чувствую себя так, словно мне чего-то недостает и какие-то фрагменты воспоминаний отсутствуют. Я бы с радостью забыла о том, что произошло тогда, и я действительно мало что уже помню из тех событий, но я боялась забыть про твою непричастность и поверить тем, кто говорит, что ты убийца. Архи с трудом сглотнул ком, вставший в горле. Вот опять. Он не может и шагу ступить, чтобы никто не напоминал ему о том, что произошло. Это было тяжело, но глядя на нее, Мэй, он не мог её судить — она имела полное право помнить и напоминать ему, ведь непосредственно сама пострадала от этого не меньше, чем он сам. Даже больше, можно сказать. — Знаешь, мне никто не поверил, — с ироничной улыбкой на лице сказала она. И мужчина тоже измученной улыбнулся — конечно, никто не поверил. Он со временем и сам начинал верить, что все, в чем его обвинили — чистая правда. Таким образом было проще справиться с ответственностью. — Они считают меня сумасшедшей. Не говорят этого вслух, но этого и не требуется — все относятся ко мне так, словно я душевнобольная, и ко мне требуется особенный подход. Слушая это, он не узнавал в этих безжизненных словах ту, кого знал раньше. Но он не винил её за то, что она стала тенью прежней себя. Раньше она была довольно строгой, сейчас же вместо строгости — смирение. Ей пришлось смириться с ролью душевнобольной, которую держат тут просто из жалости, стесняясь выгнать из театра. Она замолчала. Ей хотелось задать вопрос, который терзал её столько лет. Она не помнила лиц своих родителей, но помнила этот вопрос — «почему Йоахим ничего не рассказал?». Но она молчала, зная, что не имеет права знать ответ на этот вопрос, ведь её напрямую это не касается. Она знала, что они в ту ночь были вместе. Знала, потому что до того, как разойтись после репетиции, они были втроем, отыгрывая раз за разом, доводя до автоматизма, сцену, в которой они участвовали вместе. Она помнит, как своими собственными глазами смотрела им вслед, весёлым и раскрасневшимся после пары банок пива, которые они выпили в качестве награды за хорошо проделанную работу, намеревающихся вернуться обратно в театр и пробежаться по ещё одной сцене уже вдвоём. Это была поздняя осень, холодная ночь, и она стояла в одном лёгком пальто, дрожащей замерзшей рукой размазывая тлеющий окурок по кирпичной стене. Закончив перекур, она вернулись за своими вещами в раздевалку, не поддержав их идеи продолжать репетицию дальше, намереваясь отчалить домой в гордом одиночестве, но было уже поздно. После этого её воспоминания начинают гореть, как некачественная пленка для камеры, и в обрывках неясных воспоминаний она помнит лишь нежную, пробирающую до дрожи, улыбку Отто, который собственноручно запер её в раздевалке, намереваясь дать ей сгореть. Потом — помнит себя и Кафку, которая подоспела раньше, чем Мэй успела задохнуться в этом маленьком помещении. Вытащив её наружу, они успели на продолжение театра одного актера, где Архи уже был повален лицом в промозглую от воды землю, после попытки пожарных потушить очаг возгорания, находясь под наблюдением полиции. Помнит абсолютно опустошенное лицо ещё не до конца протрезвевшего Йоахима. Помнит секундный испуганный взгляд Отто на себе, а дальше — темнота. Если адреналин дал ей возможность ещё хотя бы раз взглянуть в эти зелёные глаза предателя, то потом тело уже перестало справляться с болью. Следующая её встреча хоть с кем-то, кроме врачей и полиции, произошла через несколько месяцев. Она точно не помнит когда, но помнит свои чувства — помнит ужасную горечь и злобу, когда видит перед собой это лицо. Йоахим. Она задала ему тот вопрос, который все так хотела задать Архи, но ответ на него она точно так же не помнит. Помнит лишь то, что он её абсолютно не устроил. Она по сей день не общается с ним, пускай раньше их связывали довольно теплые доверительные отношения, и когда-то она даже допускала мысль, что тот может быть ей симпатичен. Теперь не осталось ни симпатии, ни доверия, ни простого уважения — она делала вид, что они не знакомы, и надеялась, что не болезнь однажды унесет воспоминания о нём тоже. Глядя вслед уходящему блондину, она сказала лишь: — Прости себя. И он хотел отмахнуться, сказать, что уже давным-давно простил и это все дела прошедших дней, которые уже не преследуют его, но выбрал лишь вежливо кивнуть в ответ, понимая, что он ни минуты более не выдержит наедине с ней и своей собственной фотографией, стоящей рядом с покойниками. Дойдя до туалета, он достал из кармана брюк таблетницу, и закинул в рот одну, запив водой из-под крана. Взглянув на свое отражение в зеркале, не узнавая в тех чертах себя, он, не колеблясь, закинул следом ещё две.