Ага́пэ

Наконец, Архи стало легче. Пару дней уже никто не напоминает ему о том, что произошло, и не относится к нему ни как к маньяку, ни как к бедолаге, с которым так несправедливо обошлась судьба. Все просто игнорировали то, что стояло за худощавыми широкими плечами, и позволили ему забыться в том, что он так любил — в репетициях. Мэй больше не заводила с ним диалоги о чем-то, помимо работы, за что ей была отдельная огромная благодарность. Было намного приятнее слушать о том, как она размышляет, куда лучше поставить бутафорскую мебель, чем то, какой виноватой она себя чувствует, и как боится забыть о том, что Архи никого не убивал, и шрамы на её теле — не его вина. Йоахим. О нём позже. Пока остается только игнорировать его взгляды и, всякий раз, дойдя до прямого столкновения — язвить, не показывая перед ним никакой слабости. Впрочем, язвить любил здесь не только он. Мужчина, чьего имени он не запомнил, играющий роль Авантюрина, одного из какой-то там, он тоже не запомнил, межгалактической корпорации, кажется, вжился в роль хитрого подлеца слишком хорошо. До Апокалипсиса ему было, конечно, далеко, но казалось, что он им явно вдохновлялся, о чем тот даже сам упоминал, косо поглядывая на Архи. Была очевидна его неприкрытая неприязнь. Но сам мужчина ничего по этому поводу не думал, он просто знал, и просто привык — учитывая, какая версия событий является основной, вполне себе логично и правильно, что к нему относятся так, как относятся. С презрением, с нежеланием делить одну сцену с уголовником. И он ведь был уголовником, действительно, несколько лет он действительно провел в тюрьме, пока оттуда его не вытащил Элио. Пускай он не отсидел и половину своего срока, такая глава в его жизни тоже имелась. Единственную свою отдушину, на удивление, он нашел в Кафке. Она была невероятно интеллигентной и проницательной женщиной, неудивительно, что Элио считал именно её своей главной гордостью — она общалась с Архи на равных, никогда не заводила разговоры о том, о чем он, очевидно, говорить не хотел, и что важнее — она говорила с ним на одном языке. Не буквально, но она общалась и доносила свои мысли именно так, как Архи привык их воспринимать. С ней было проще, пускай мужчина и не сомневался в том, что справился бы и в одиночку. И он справлялся. У него, несомненно, был талант. Или это просто были годы упорных практик и нескончаемых репетиций, которые люди, незнакомые с искусством, хотят называть чем-то волшебным, данным жизнью на серебряном блюдечке. Другой проблемой было то, что сюжетно он, по сценарию одной очень неприятной сценаристки, взаимодействует в истории, по крайней мере, в большей части актов только с одним человеком — Вельтом, чья роль досталась Йоахиму. Естественно, госпожа-сценаристка настаивала на том, что им нужно работать сообща, в паре, и в свободное время репетировать свои личные сцены наедине, не отвлекаясь на остальных, чьи сцены включают в себя нескольких актеров. О, он был знаком с Нигилюксой. Абсолютная стерва. Именно она пыталась когда-то, много лет назад, завалить его на прослушивании, потому что считала, что им не нужен ещё один актёр такого плана, ведь Отто Апокалипсис был взят немногим раньше в основной штат театральный труппы. Они были похожи с Отто внешне, имели одну манеру речи и поведения, но у Архи было то, чего не было у Апокалипсиса — умения моментально вживаться в роль, проживая её на себе. Но это все равно блекло перед тем, что Отто был сыном из уважаемой семьи, а Архи — приемным отпрыском того же семейства, которого Николас, отец Отто, взял из приюта для того, чтобы продемонстрировать всем, какой он праведный, и что он сможет вырастить достойного человека даже из того, кому не суждено по праву таковым стать. Отношение отца к ним обоим было одинаковое, он не ставил никого выше и не принижал другого — они оба росли в деспотичной строгости и религиозных учениях, найдя свою отдушину только в театре, где можно хотя бы какое-то время не следовать чьим-то невнятным ожиданиям и напускной святости, а следовать сценарию — очевидному, неизменному, кем-то придуманному. Другой вопрос, что на этом выросло их нездоровое соперничество. Они ничего не могли доказать своему отцу и давным-давно перестали пытаться выделиться, заслужить его похвалу, ведь он был всегда непреклонен в вопросах каких-либо свершений — он хотел двух послушных марионеток, у которых есть только вера и желание служить при церкви, и похвалу мог получить тот, кто встанет на полчаса раньше, когда наступало воскресное служение. Вместо того, чтобы сплотиться на фоне жизненных тягот и неизвестного будущего, они стали враждовать, пытаясь выбить себе место под солнцем на сцене большого театра. Хватит о прошлом. Элио очень трепетно относился к будущей постановке, поэтому вся организационная деятельность началась ещё даже до того, как мир увидел окончательный вариант сценария. Это нервировало — не иметь конкретных сроков. Более того, он говорил, что постановка сама будет не одна, а это значит, что весь проект может затянуться на годы. В противовес же его недовольству — Элио много платил; неизвестно, как остальным, но руку самому Архи позолотили так, что он теперь благополучно готов был пресмыкаться даже перед Нигилюксой, которая, кажется, уже забыла о своем былом недовольстве в сторону мужчины. Он хорошо играл и передавал именно те эмоции, которые она хотела видеть, даже строки диалогов произносил с такой интонацией, которую она это воображала в мыслях, когда только-только писала свои черновики — она была очень довольна. К остальным же, в своей манере, она часто подходила со своими правками и критикой — чаще всего, к Йоахиму. Казалось, он вообще не старался. Никакого энтузиазма не было ни в том, что он снова на сцене большого театра, ни в самой его игре. Абсолютно жалкое зрелище. Разница между ним и Архи была в том, что Архи был верен только театру, когда Йоахим не гнушался кинематографа, поэтому со временем он из актера большого театра превратился просто в актеришку на годовом контакте, что многими, в том числе и Архи, воспринималось не очень добродушно. Было какое-то напряжение между теми, кто играет в кино, и между теми, кто выступает на широкую публику прямиком на сцене без возможности поставить на паузу или перемотать. И было какое-то напряжение между ними, несмотря на профессию и её суть. Нигилюкса ничего и никого не гнушалась, когда это касалось судьбы её детища, поэтому ей абсолютно было плевать, что там было одиннадцать лет назад, ей было важно лишь то, что происходит здесь и сейчас, натягивая её нервы как струну, которая вот-вот оборвется и полоснет неумелого музыканта по руке — Йоахима. Собрав в пустом кабинете их двоих — Архи и Йоахима — она тяжело опустила голову, дав очкам отразить недобрый свет в стеклах, и вздохнула: — Вы догадались, почему я позвала вас сюда? — Произнесла она, взглянув на них. Её кабинет отличался от кабинета Элио: в нем не было благодарственных грамот, чистоты и разумного порядка. У неё творился полный хаос, условия которого ей диктовал ее творческий ум. Они стояли в полной темноте, где часть комнаты освещалась только настольной лампой, на столе перед которой лежали листки в хаотичном порядке, словно сама авторка пыталась вспомнить, что именно она пыталась себе донести прошлым вечером, когда пачкала листы своей писаниной один за другим. — Надеюсь, речь пойдет о бездарной игре моего коллеги? — Спросил блондин, зная, что это совершенно не заденет того, кто стоит рядом. — Верно подмечено, — согласно кивает женщина, планирующая отчитать их как дошколят, — вот скажи мне, Архи, считаешь ли ты, что тебе есть чем гордиться, если мы будем обсуждать все в рамках первых нескольких репетиций? Не задумываясь, он отвечает: — Есть, — он скрещивает руки на груди, явно чувствуя себя не настолько уверенно, как хочет казаться, — я считаю, что я играю так, словно у меня и не было никакого перерыва от театра. — Ах, должно быть, тренировки наедине с собой в тюремной камере дали свои плоды? — Женщина, стоит напомнить, все ещё никого не жалела, когда дело касалось её личного сценария. — Вы должны были уже заметить, что ваши персонажи связаны. Она взяла один из блокнотов и зачитала свою пометку: — Вельт может существовать без Архива Пустоты рядом, а Архив Пустоты существует лишь тогда, когда в сцене присутствует Вельт. — Замолчав, она подняла свой взгляд. — Уловили суть? — Не совсем, — признался Йоахим, до этого сохранявший вежливое молчание и фигурирующий в комнате на правах мебели. — Прошу прощения, изволю разжевать для особо одаренных, — она встала и подошла к окну, взглянув на небо через прозрачную светлую занавеску, жаль, из-за света большого города звёзд было совершено не видать. — Ваши персонажи взаимосвязаны. Вельт пытается не подавать виду, что своеобразно бежит от прошлого, а Архив — прямое и самое очевидное напоминание про его прошлое, от которого он, как бы ни хотел, никак и никогда не сможет отказаться. Они влюблены друг в друга, просто у них нет и не будет шанса развить это на сцене. Это должно быть просто известно, как факт, очевидный, но не пихаемый в лицо. — Влюблены? — Довольно резко спрашивает Архи. Ему бы хотелось кинуться и начать ей объяснять, что она неправильно поняла сюжет и персонажей, но… но что? Как она могла неправильно понять свой собственный сюжет и своих собственных персонажей? Она — автор! Она здесь царь и бог, и если она говорит, что какие-то её персонажи влюблены и зависят друг от друга — так оно и есть. — Влюблены, верно, — подтверждает Нигилюкса, обернувшись к мужчинам, — а вы, репетируя сцены, даже не смотрите друг на друга. Даже сейчас вы не переглянулись, пытаясь понять, действительно ли я в себе и считает ли другой, что я несу полнейший бред. Между вами отсутствует химия. Абсолютно и бесповоротно. Я могу выгнать вас отсюда по щелчку пальцев, если захочу — захочу обоих, захочу по-отдельности. Мы уже неделю репетируем, а от вас двоих никакого толку. На ваши роли желающих предостаточно, я смогу позволить себе найти достойную альтернативу, но, к вашей удаче, благородный и всепрощающий Элио хочет видеть на этих ролях именно вас. Сделав глоток воды, она продолжила свой словесный штурм: — Я умоляла его посмотреть другие варианты, но то, что вы находитесь на этих ролях, не совпадение и не судьбы-злодейка, а именно его конкретный указ утвердить вас на именно эти роли, я ясно выражаюсь? — Увидев кивок хотя бы от Йоахима, она вновь присела за стол и устало потерла виски. — Мне абсолютно и глубоко безразлично, что там произошло между вами в прошлом. Пиздострадайте сколько влезет, я не против, просто на сцене делайте это тогда, как я вам говорю. Хватит зачитывать диалоги и стоять друг напротив друга так, словно если вы сделаете шаг вперед и посмотрите друг на друга — вас обоих ударит током и вы помрете, перед этим обоссав брюки. Да, госпожа-сценаристка не жалела слов и оскорблений, все же, не зря была писателем и имела такой всеобъемлющий словарный запас. Про брюки, конечно, было лишнее, но суть действительно дошла. Выпроводив их из своего кабинета, она взяла рабочий телефон и спросила: — Ты же слышал? — Она закинула ноги на стол, став немного веселее, — совсем никакого сопротивления, у них отсутствует энтузиазм буквально во всем. У нас ещё есть достаточно времени, чтобы сменить актёров, может, рассмотришь те варианты, что я отправляла тебе позавчера на почту? На том конце линии раздался смешок. — Дай им время, — Элио был уверен в том, что это того стоит, — Им было сложно. Просто дай им шанс. — Да плевать я хотела, что у них там было, слышишь? Но её уже никто не слышал.

***

— Ты подводишь меня, — блондин кое-как проглотил слово «опять», — в чем твоя проблема? Он выпил уже пару стаканов вина, но успокоиться все никак не получалось — он просто ненавидел, когда его критиковали. Особенно Нигилюкса — она если и делала это, то делала так, что потом месяцами невозможно было отмыться от её оскорблений. Сегодня, пожалуй, она даже проявила некоторое милосердие к ним. А Йоахим молчал. Это уже стало его личной фишкой — молчать. Ему бы хотелось взорваться и сказать, в чем именно его проблема, но это навлечет такой скандал, что их проблемы перестанут ограничиваться тем, что они стоят друг перед другом и просто надеятся, что человек перед ними испарится. — Мы можем попытаться, — с неким шансом на примирение произнес он, а в ответ — громкий удар кулаком по столу. Блондин уже кипел. Ему казалось это все посмертной пыткой. Он ненавидел то, что произошло между ними, но ещё больше — ненавидел собственные неудачи в единственном ремесле, ради которого он жил все это время. Для него было таким счастьем снова вернуться на сцену, а человек, стоящий рядом, портит ему всю малину. Тут никаких денег от Элио не хватит, чтобы лечить свои нервы. — Можем попытаться? — С каким-то отчаяньем засмеялся он. — Ты и я? Попытаться? Йоахим, веришь ты или нет, но я прекрасно знаю, что ты восхитительный актер. По крайней мере, полнейшего уебана ты играешь просто беспрецедентно. И зная это, я знаю, что мы не должны пытаться. Мы должны делать и у нас все получится. Скажи мне, какая у тебя ко мне претензия? Давай разберемся с этим здесь и сейчас, закрыв эту тему навсегда. Претензия? У Йоахима действительно была пара. Например, что тот свалился к нему на голову как снег в апреле. Он потратил много времени, чтобы перестать о нем думать и попытаться забыть, но все, что ему оставалось теперь — просто смотреть на того, кого он пытался мысленно похоронить столько лет. — Я не знал, что ты будешь играть в этой постановке, — солгал он, пытаясь придумать хоть что-то. — И что с того? Тебе тошно меня видеть? Тошно? О, ему было тошно видеть его. Стоило взглянуть на него, он вспоминал про собственную беспомощность и предательство. — Нет, — в очередной раз солгал Йоахим, — не тошно. — Знаешь, не люблю этого признавать, но Нигилюкса права, — он сел на диван, продолжая пить вино, — уже вообще не имеет смысла, что там было раньше. Тебе нужны деньги? Тогда играй так, будто это твои последние деньги. Естественно, Архи кривил душой — ему в первую очередь было совершено не все равно, что там было раньше. Он не гнался за тем, чтобы доказать свою невиновность, и показать всем вокруг, что они были не правы — в этом просто уже не было смысла. Но с этим было тяжело жить. Практически невозможно, если быть точнее И единственный, с кем он бы хотел это все обсудить, сидел прямо перед ним. Хотелось спросить, хотелось обвинить, хотелось высказать все то, для чего он так старательно подбирал слова десяток лет, будто бы зная, что их встрече суждено случиться — но слова просто не выходили наружу. Срок давности дела прошел, ровно как и необходимость разбираться в том, что же именно произошло в ту ночь. Попытавшись собраться, он прикрыл глаза, а затем, словно придумав что-то гениальное, предложил: — Смотри, давай пойдем на компромисс, — он допил остаток вина в стакане, — мы стараемся и великолепно играем эту постановку, а затем, как только закончится мой контракт, я пойду к Элио и скажу, что не буду его продлевать, и попрошу отправить работать меня над другим проектом, где тебе уже не будет. Таким образом все останутся в выигрыше. Согласен? Но Йоахим не был согласен. Пускай воссоединение пока что приносило ему лишь тяготы, он не хотел вновь терять своего друга. В ту ночь, когда все случилось, они полу-пьяные целовались возле опустевшей гримерки, поэтому было весьма неуважительно со стороны Йоахима называть его “другом”, но он просто не мог позволить себе использовать слово, обозначающее нечто большее. Все таки, утекло столько воды. Архи явно уже не испытывает к нему того, что раньше. Вероятно, его чувства уже давным-давно приняли обратный характер. Ненавидеть проще, чем любить. Ненавидеть предателя правильно, а вот любить — кому придет в голову? — Согласен лишь частично. Это и твой проект тоже, тебе не нужно уходить. — С некоторым усилием проговорил Йоахим, не сказав так, как эта мысль звучит в него в голове — “я не хочу, чтобы ты уходил”. — Давай просто… сделаем это.

***

— Почему ты никогда не упоминала, что была там в ту ночь? — Лениво поинтересовался мужчина, протирающий свою трость шелковым платком. Эшвейл не был напрямую связан с труппой, да и фактически не числился сотрудником в штане, но когда было необходимо — приходил и делал все, что было в его силах, от правок по литературной части до настройки оборудования. Таким образом, он всегда был рядом, но никогда достаточно, чтобы кто-то обращал внимание на его присутствие. Кафка лениво потянулась в кресле, с некоторым удивлением взглянув на мужчину перед собой — уж от кого она ожидала такого вопроса, но явно не от него. — Ты меня не спрашивал об этом, — её взгляд тоскливо упал в темную жидкость на дне чашки, пытаясь высмотреть в кофейной гуще какой-то ответ, — ты считаешь, что мне стоит рассказывать это на той стадии знакомства, где я представляюсь человеку? Может, меня там и не было. Откуда тебе знать? Эшвейл знал, что та начнет юлить, поэтому положил на стол фотографию из отчетности полицейского участка, датируемая серединой ноября того года, когда произошла трагедия. На фотографии была искалеченная Босенмори Мэй, рядом с которой и была Кафка, правда, на десять лет моложе той женщины, что сейчас с интересом крутила эту фотокарточку в руках. — Неплохой снимок, м? — Поинтересовался он, словно пытаясь выследить в её реакции что-то нетипичное. Но Кафка оставалась собой в любой ситуации. Она отложила фотографию в сторону, сказав: — У меня есть и симпатичнее, хочешь, подарю для коллекции? У неё и бровь не дрогнула. Да, она была там. Просто никогда не имела необходимости это афишировать — на момент пожара она была в дальнем крыле и могла совершенно беспрепятственно его покинуть, когда дело запахло жареным. Но она решилась пойти ближе к очагу возгорания и, словно что-то чувствуя, пройтись по комнатам, где, по ее мнению, часто задерживаются люди. Она не спасла многих и не стала героиней, но ей для собственного эго было предостаточно факта, что она вытащила хотя бы Мэй, с которой была в довольно неплохих отношениях. Было бы нехорошо, если бы она умерла. Она все ещё не чувствует никакого страха, когда вспоминает об этом, и не разделяет всеобщего ужаса — для неё это был обычный вечер после репетиций, просто немногим более занятный, чем все предыдущие и последующие. Именно её бесконечное спокойствие по этому поводу и заставило Эшвейла думать, что здесь что-то нечисто. Кафка часто думала, что он коп. И он в действительности был копом, которому просто, по стечению обстоятельств, по душе был театр, и он, может, присоединился к труппе, если бы не был абсолютно бесталанным актером. — Что тебя заинтересовало в таком давнем деле? — Поинтересовалась все-таки Кафка, понимая, что эта сцена была не просто так. — Просто пытаюсь понять для себя, — он посмотрел на Кафку очень внимательно, — если он действительно повинен в том, что произошло, то кто бы в здравом уме позволил ему вернуться на сцену, так ещё и в театр, который он собственноручно сжег? Неважно, сколько у Элио денег: если бы Архи был пироманом-убийцей, то он, конечно, мог бы выйти на свободу, когда Элио дал на лапу моему начальству, но потом выйти на сцену и выступать перед людьми, которые могут быть в курсе того инцидента даже при условии, что это дело замяли буквально за пару дней — ни за что. Кафка намеревалась что-то сказать, но мужчина перебил её: — Я знаю, что ты знаешь правду. Или что считаешь, что то, что ты знаешь — правда. — Он забрал фотографию со стола, не сразу сообразив, что та фотография, что он забрал себе, была совершенно не той, что он показывал женщине. — Не рассказывай мне, так будет неинтересно. Затем, обратив внимание, что фотография отличается по качеству от той, что была сделала декаду лет назад, он снова достал её и посмотрел: это была около-эротическая фотография с самой Кафкой в красивом темно-красном платье с вырезами в стиле Голливудского шика. — Для коллекции, я же обещала, — улыбнулась ему та. Он лишь довольно хмыкнул и спрятал её обратно, принимая такой специфической подарок.

***

— Готов? — Все ещё слегка охмелевший, но уже беззлобный мужчина держал несколько листков с текстом. Его партнер кивнул, ощущая, как неприятно сжимаются внутренности от одного только факта, что он наедине с тем, перед кем долго и мучительно извинялся мысленно в голове столько лет, фантазируя, какую душещипательную речь он мог бы толкнуть, чтобы заслужить хотя бы кусочек мнимого прощения, а когда дело дошло до практики — он ничего не мог сделать, поэтому ему оставалось лишь надеяться, что со временем станет легче им обоим. Руководствуясь сценарием, Архи коснулся чужого плеча, сладко произнеся фразу, которая должна была звучать неожиданно, угрожающе и неизвестно, к чему ведущей, если верить пометкам сумасшедшей сценаристки: — Мы снова встретились, мой старый друг, — и в его голосе действительно чувствовалась опасность, заставляя спину Йоахима покрываться холодной, от какого-то невнятного ужаса, испариной. — Ты в очередной раз отказался от моего предложения, и в очередной раз нуждаешься во мне. — Как это возможно? Ты же… — С некоторым испугом Йоахим произнес свою фразу, в этот раз, как они и договаривались, находясь в непосредственной близости и имея возможность смотреть на чужое лицо. — Раз уж мы здесь, почему бы тебе не составить компанию своему старому приятелю? — Архи хорошо вживался в роль, именно это и подкупило Элио в нём когда-то, поэтому сейчас он напоминал змею, которая вьется кольцами вокруг своей жертвы, отвлекая её от такого страшного осознания западни своим сладким голосом и многозначными словами. Фраза за фразой и половина первого листа уже позади. Пытаясь адаптировать их маленькую репетицию под то, что будет на сцене, Архи протягивает мужчине свой недопитый стакан с вином, предлагая разделить выпивку, как это указано Нигилюксой в описании действа. — Я помогу, победа буквально сама упадёт тебе в руки, — так же сладко пообещал он, что Йоахим, забывшись, сделал глоток из стакана, хотя сцена подразумевает, что пьет в ней только Божественный Ключ, когда перед самим Вельтом стоит лишь нетронутый полный стакан с алкоголем. — Мне нужна твоя помощь, первый судья. Глоток вина из чужого стакана прибавил ему уверенности, и он, уже вспомнив о том, что он актёр, с долей агрессии ответил: — Очень соблазнительно, но, боюсь, мой ответ тебе уже известен — нет, — он почти что рыкнул в конце, вынуждая Архи удовлетворённо пощуриться — это уже было больше, чем простая безэмоциональная читка с листа. Продолжая, Йоахим добавляет с такой же неприкрытой агрессией, давая понять, что не собирается ввязываться ни в какие авантюры, не столь важно ради чего запланированные: — Я не собираюсь участвовать в переговорах с трусом, который даже не предстает передо мной со своим настоящим лицом. Он твердо стоит на своем, пускай и знает, что стоит перевернуть лист — и появится единственная слабость его персонажа, ради которой он, в конце концов, готов будет довериться мерзавцу и позволить тому вести себя куда угодно, преследуя безумную идею в его непредсказуемой голове. — Вижу, знаешь, я уважаю тебя за это, — полностью удовлетворённый ответом, произнес он, — но мир превыше твоих убеждений, поэтому я настаиваю на том, что тебе стоит принять мое предложение. Первый лист закончился на этом. Нигилюкса явно бы нашла все недостатки, которые они совершили, проговорив эти несколько фраз, но для них это был большой шаг, который пришлось сделать если не ради друг друга, то ради театра, который они оба любили всей своей душой. Тут уже было больше эмоций, чем Йоахим успел испытать за прошлую неделю, и такая небольшая встряска даже дала ему почувствовать себя немногим лучше, забыв на время, с кем именно он сейчас находился и какие мысли терзают его на ежедневной основе. Архи тоже было спокойнее: если он может играть мерзавца, преследующего благие цели очень сомнительными способами, то может играть и человека, которому больше нет дела до прошлого. Может, так будет правильно, так будет проще, так будет лучше — и ему, и его партнёру. Между ними достаточно немого осознания, что они оба все помнят и знают ту правду, которая просто, как факт, существует. Хотя бы для них двоих. Не быть убийцей в глазах когда-то самого близкого человека — уже больше, чем ничего. Он не надеется, что их отношения когда-то хотя бы приблизятся к чему-то, что было у них до, но иметь возможность хотя бы работать с тем, кем он восхищался все время и кому пытался подражать, уже звучит не так уж печально. Стоило ему подумать о том, что все не так плохо, как в углу гримёрки ему вновь привиделся его вечный спутник с деформированной физиономией. Это был знак, что пора домой. — Куда ты смотришь? — Спросил его Йоахим, заметив, что тот смотрит куда-то, где и смотреть-то не на что было. — Просто задумался, — отмахнулся он, совершенно не стремясь рассказывать хоть кому-то, кроме своего психиатра, что и кто ему видится время от времени. Чувствуя, что ему становится хуже, он начал спешно собирать свои вещи, забыв даже обмолвиться словом о том, что планирует уходить. Для Йоахима это выглядело примерно так — стоял и улыбался ему, затем завис, глядя на какую-то точку, а потом за пятнадцать секунд собрал свои вещи и вышел, не проронив ни слова. Постояв в отупении еще несколько секунд, Йоахим схватил свою куртку и побежал следом, догоняя своего горе-напарника. — Что с тобой? — Стоило им оказаться под хорошим освещением, ему стало очевидно, что Архи побледнел буквально на несколько тонов. И ему стало хуже. Пока он пьет таблетки, ему нельзя даже думать про алкоголь, а он не только думает, но еще и активно употребляет как на работе, так и дома, из-за чего те мало того, что не помогают, так и зачастую дают обратный эффект. Его метод лечения был прост — выпить таблетки, выпить алкоголь, перетерпеть усиливающиеся галлюцинации, а затем провалиться в абсолютно пустой глубокий сон, напоминающий кому. Он и сегодня вечером сделал так, ещё перед тем, как Нигилюкса позвала их к себе, ведь совершенно не планировал сегодня задерживаться. А теперь он стоял здесь, посреди серого длинного коридора, и чувствовал где-то на окраине собственного сознания, что его уже буквально тянут за рукав рубашки, пытаясь привести в чувство. А он, на самом деле, и не стоял: он рухнул на холодную плитку ещё до того, как Йоахим успел догнать его. Перед тем, как провалиться в свое любимое немое нечто, он увидел на редкость хорошо отыгранное обеспокоенное выражение лица, мысленно похвалив его, и сказав самому себе, что, может, даже и обма нулся бы им, если бы не знал, что Йоахиму плевать.