Slow Burn

Утро наступило серым и туманным — с моря наползли облака, и дворец погрузился в ту особенную, ватную тишину, какая бывает только перед дождём. Сокка проснулся поздно, и первое, что он почувствовал, была боль. Не та острая, разрывающая боль первых дней после ранения, а глухая, ноющая, растекающаяся от шрама вбок и в спину, будто кто-то приложил к рёбрам горячую ладонь и забыл убрать. Он попытался сесть, и мышцы отозвались таким протестом, что он невольно зашипел сквозь зубы. Зуко. Тренировочный зал. Падение на каменный пол. И то, что было после. При воспоминании о вчерашнем вечере жар прилил к щекам, и Сокка тряхнул головой, отгоняя непрошеные образы. Сейчас не время. Сейчас нужно встать, дойти до умывальника и сделать вид, что всё в порядке. Что он не лежал полночи без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове один и тот же момент: лицо Зуко над ним — слишком близко, дыхание — слишком частое, и эта искра, сорвавшаяся с пальцев… Он как раз успел доковылять до кресла и сесть, морщась от боли, когда дверь открылась и на пороге возникла целительница. — И почему, — произнесла она ледяным тоном, с порога окидывая Сокку взглядом, — мой пациент, который ещё вчера был почти здоров, сегодня снова кривится от боли? — Доброе утро, — слабо отозвался Сокка. — Я тоже рад вас видеть. — Я задала вопрос. — Я просто... неудачно повернулся во сне. — Лжёте. — Она подошла ближе, поставила свою сумку со снадобьями на столик и скрестила руки на груди. — У вас напряжены мышцы спины, вы сидите с перекосом на левую сторону и бережёте правый бок. Такое не случается от «неудачного поворота во сне». Такое случается, когда кто-то, кому прописан покой, решает, что он умнее целителей, и устраивает себе физическую нагрузку. Сокка вздохнул и приготовился к лекции. Сейчас целительница скажет, что его рана заживала хорошо, но глубокие ткани всё ещё уязвимы. Что одно неловкое движение может спровоцировать рецидив. Что он не ценит собственное здоровье и заставляет её тратить время на исправление его глупостей. Она открыла рот, чтобы сказать всё это — и не успела. Потому что дверь снова открылась. Зуко замер на пороге. Он был в простой тунике — не в официальном одеянии, а в той, домашней, в которой обычно читал ему книги по вечерам. Волосы не уложены в церемониальную причёску, только собраны в низкий хвост. И лицо — напряжённое, с теми же тенями под глазами, что и у самого Сокки. Видимо, ночь без сна была у них одна на двоих. — Я... — начал Зуко и осёкся, увидев целительницу. Та перевела взгляд с Сокки на Лорда Огня и обратно. Её губы сжались в тонкую линию, но она была слишком опытна, чтобы комментировать очевидное. Вместо этого она коротко поклонилась. — Лорд Зуко. Я как раз собиралась объяснить вашему гостю, почему тренировочные бои через три недели после сквозного ранения брюшной полости — это неразумно. Зуко побледнел. Сокка видел, как кровь отлила от его лица, оставив только два красных пятна на скулах. Его пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели от напряжения. — Так вот, если вы хотите, чтобы ваш гость поправился, а не остался калекой, советую вам впредь воздерживаться от... — Мы поняли, — перебил Сокка, увидев выражение лица Зуко. — Правда. Я больше не буду. Зуко больше не будет. Все больше не будут. Можно я просто приму лекарство, и мы закончим? Целительница поджала губы, явно недовольная тем, что её лекцию прервали, но спорить с Лордом Огня и его гостем одновременно не стала. Она достала из сумки баночку с мазью и флакон с обезболивающим отваром, поставила на столик и сухо проинструктировала: мазь — три раза в день, отвар — утром и вечером, и никаких физических нагрузок ещё как минимум неделю. После чего, одарив обоих взглядом, который ясно говорил «вы оба меня разочаровали», вышла, плотно закрыв за собой дверь. Повисла тишина. Сокка смотрел на флакон с отваром. Зуко стоял у двери, всё ещё держась за ручку. — Прости, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти мёртвым. — За что? — Сокка попытался пожать плечами, но движение отозвалось болью, и он поморщился. — Я сам согласился на спарринг. Я не ребёнок. — Но я... — Зуко наконец отпустил дверь и шагнул в комнату. — Я должен был помнить. Ты всё ещё выздоравливаешь. А я позволил себе увлечься и... Он осёкся. Слово «увлечься» повисло в воздухе, заряженное совсем другим смыслом, чем тот, который он пытался в него вложить. Сокка видел, как Зуко осознал это — как его адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул, как пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Ты не обязан был помнить, — сказал Сокка. — Я сам о себе должен помнить. — Но ты не помнишь. — В голосе Зуко появилась знакомая интонация — смесь раздражения и отчаяния. — Ты бросаешься в бой, не думая о себе. Ты лезешь под арбалетные болты. Ты соглашаешься на спарринг, хотя тебе ещё рано. Ты... ты не бережёшь себя. Зуко подошёл ближе и остановился у кресла, глядя на Сокку сверху вниз. В утреннем свете, падавшем из окна, его лицо казалось осунувшимся, а шрам — темнее обычного. — Покажи, — сказал он. — Что показать? — Бок. Рана. Где болит. Сокка замер. Просьба была практичной — ничего более. Целительница ушла, кто-то должен был осмотреть ушиб, и Зуко, как человек, который две недели сидел у его постели и видел его в куда более жалком состоянии, имел полное право попросить об этом. Но что-то в его голосе — какая-то низкая, напряжённая нота — заставило сердце сбиться с ритма. — Зуко, это просто растяжение. Ничего серьёзного. Я просто потянул мышцы, когда упал, целители сказали... — Покажи, — повторил Зуко. И добавил тише: — Пожалуйста. Сокка вздохнул и начал расстегивать тунику. Пальцы слушались плохо — то ли от боли, то ли от волнения, — но он справился. Ткань соскользнула с плеч, открывая торс: ещё бледный после долгой болезни, с розовым, не до конца зарубцевавшимся шрамом на правом боку, вокруг которого сейчас расплывался синеватый кровоподтёк. Зуко смотрел. Просто смотрел — долго, молча, — и его лицо было таким, будто он видел не синяк, а открытую рану. Потом он медленно протянул руку и коснулся пальцами края синяка — так осторожно, будто прикасался к драгоценному свитку, который мог рассыпаться от одного неверного движения. — Я сделал это, — сказал он. Его голос прозвучал глухо. — Нет. — Сокка покачал головой. — Я упал на каменный пол. Ты тут ни при чём. — Я сделал подсечку. — Ты не мог знать, что я так неудачно приземлюсь. Хватит. — Сокка накрыл его пальцы своей ладонью, останавливая. Рука Зуко была горячей, почти обжигающей, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Это правда просто синяк. Через пару дней пройдёт. Зуко убрал руку — медленно, нехотя, — и выпрямился. Между его бровей залегла та самая морщинка, которая появлялась всегда, когда он корил себя за что-то. Сокка уже выучил эту морщинку наизусть. — Садись, — сказал Зуко. — Что? — Садись на кровать. Спиной ко мне. Сокка моргнул, но спорить не стал — слишком устал. Он перебрался с кресла на кровать, сел, скрестив ноги, и повернулся спиной к Зуко. За спиной послышался звук открываемой баночки, потом — лёгкий травяной запах, смешанный с чем-то мятным. Мазь. — Я сам могу... — Сиди, — перебил Зуко. — Я просто разомну мышцы вокруг шрама. Это снимет боль. Сокка хотел возразить, но не стал. Потому что Зуко уже опустился на кровать позади него — Сокка услышал, как скрипнул матрас под его весом, — и через секунду горячие, скользкие от мази пальцы коснулись его спины. Первое прикосновение было почти деловым. Зуко нащупал напряжённый узел мышц слева от позвоночника — там, где здоровые мышцы компенсировали слабость повреждённых, — и начал разминать его круговыми движениями. Его пальцы были твёрдыми и точными: он знал, куда нажимать, с какой силой и как долго. Видимо, учился у дворцовых целителей — или у дяди, который, как подозревал Сокка, знал всё на свете, включая массаж. — Больно? — спросил Зуко. Его голос раздался ближе, чем Сокка ожидал, — прямо над ухом. — Нет. Нормально. — Я не про сейчас, а про вчера. — А. Это. — Сокка чуть расслабил плечи, поддаваясь движению его пальцев. — Тоже терпимо. Я падал и хуже. На войне вообще спишь на камнях, так что... — Я не про падение. Пальцы Зуко замерли на полсекунды — ровно настолько, чтобы Сокка понял: он говорит не о физической боли. Потом движение возобновилось, но стало чуть медленнее, осторожнее. Зуко переместил руки выше, к лопаткам, и начал разминать мышцы вдоль позвоночника длинными, плавными движениями. Сокка молчал. Он не знал, как ответить на это. «Я не про падение». Что он имел в виду? Искру? Бегство? Или тот момент, когда их лица были так близко, что Сокка мог сосчитать чужие ресницы? — Ты напряжён, — заметил Зуко. — Расслабься, иначе не поможет. — Пытаюсь. — Плохо пытаешься. Дыши глубже. Сокка попытался. Закрыл глаза, сделал вдох — и тут же почувствовал, как пальцы Зуко скользнули ниже, к пояснице, разминая мышцы вдоль позвоночника. Каждое прикосновение отдавалось в теле волной тепла, которая поднималась от поясницы к груди и дальше — к горлу, к щекам, к кончикам пальцев. И это были не лечебные ощущения. Совсем не лечебные. Зуко не делал ничего лишнего. Его пальцы оставались строго в границах медицинского массажа — никаких поглаживаний, никаких намёков. Но его ладони были горячими — горячее, чем могла сделать мазь, — и Сокка знал эту особенность магов Огня. Знал, что их температура тела чуть выше обычной. — Твоя магия, — сказал Сокка, не открывая глаз. — Ты всегда её контролируешь? — Да. — Точно? Пауза. — Почти. Сокка усмехнулся — тихо, скорее выдохом. Зуко продолжил разминать его спину, но теперь в его движениях появилась какая-то новая осторожность, будто он боялся сделать лишнее движение. И одновременно — не хотел останавливаться. — Вчера в зале, — начал Зуко, и Сокка почувствовал, как его пальцы чуть сильнее нажали на мышцу. — Такого давно со мной не случалось. — Искры из руки. Красиво было. — Сокка открыл глаза, но продолжал смотреть прямо, на стену перед собой. — Я не про красоту. — Голос Зуко стал жёстче. Его пальцы замерли на лопатках Сокки — горячие, напряжённые. — А про что? — спросил Сокка тихо. Он не оборачивался — просто ждал, чувствуя спиной тепло Зуко и тяжесть его ладоней на своих лопатках. В комнате было тихо, и в этой тишине Сокка слышал, как Зуко дышит — неровно, с задержками, будто набирает воздух и не решается выпустить. Он так и не узнал, что ему собирались ответить. Потому что за дверью послышался топот — быстрые, сбивчивые шаги, — и через секунду в комнату ворвался запыхавшийся слуга. Зуко тут же убрал руки, и Сокка почувствовал, как по спине прошёл холодок — там, где только что лежали горячие ладони. — Лорд Зуко! Господин Сокка! — Слуга замер на пороге, хватая воздух ртом. — Прибыли гости! — Гости? — Голос Зуко прозвучал ровно, но Сокка уловил в нём что-то едва заметное — тень раздражения пополам с облегчением, как будто его прервали в самый неподходящий и одновременно в самый подходящий момент. — Девушки, мой Лорд. Две. Только что приехали. Сокка уже натягивал тунику, морщась от того, как ткань задевает всё ещё ноющие мышцы. Он поймал взгляд Зуко — короткий, быстрый, — и увидел, как тот выпрямился, одёрнул рукава, возвращая себе привычную маску Лорда Огня. Момент был упущен. Вопрос повис в воздухе. — Какие девушки? — спросил Зуко. — Госпожа Тоф Бейфонг и госпожа Суки с острова Киоши. Сокка замер на полпути, не успев завязать пояс. — Тоф и Суки, — выдохнул он и, сам не ожидая, улыбнулся. — Катара прислала. Проверить, жив ли я. — Твоя сестра не доверяет моим целителям? — В голосе Зуко промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Она не доверяет никому. Они вышли в коридор. Зуко шагал впереди, задавая темп, и Сокка чуть отставал — не только из-за ноющего бока, но и потому, что мысли всё ещё крутились вокруг неоконченного разговора. Он смотрел на прямую спину Зуко, на то, как ритмично и чётко тот двигается, и думал о том, что он хотел сказать там, в комнате, когда его пальцы лежали на лопатках Сокки, а дыхание сбивалось. В приёмном зале их уже ждали. Тоф стояла ровно посередине, скрестив руки на груди, и легонько притопывала босой ногой по каменному полу — она всегда так делала, когда ей было скучно. Рядом с ней, чуть поодаль, стояла Суки — в простой дорожной одежде, с аккуратно убранными волосами, спокойная и собранная, как всегда. Сокка заметил, что одна из напольных ваз у стены стояла как-то странно — чуть покосившись, — и понял, что слуги уже успели заменить ту, которую Тоф наверняка разбила при входе, но новую поставили криво. — Сокка! — Тоф повернула голову на звук шагов, безошибочно определив его походку среди всех остальных. — Живой, значит. А то Катара уже порывалась сама сюда плыть. Пришлось пообещать, что проверим. — Живой, — подтвердил он. — Почти здоров. Даже хожу. — Ходит он. — Тоф фыркнула и демонстративно склонила голову набок. — А чего хромаешь тогда? — Не хромаю. Это походка такая. — Ага. Походка «меня чуть не убили, но я делаю вид, что всё в порядке». Знаю я эту походку. Ты с ней ещё на войне ходил. Суки тем временем подошла ближе. Сокка смотрел, как она идёт — легко, бесшумно, с той особой грацией, которую он помнил ещё со времён их первой встречи. Её лицо осветилось улыбкой — тёплой, настоящей, той самой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание. Теперь от неё просто становилось спокойно. — Мы волновались, — сказала она негромко и, не дав ему ответить, обняла его — осторожно, явно помня о ране, но при этом крепко, по-настоящему. От неё пахло морем, какими-то травами и ещё чем-то, чему Сокка не мог подобрать название. Чем-то знакомым и далёким одновременно. — Все волновались. Ты даже не представляешь. Сокка обнял её в ответ — привычно, легко. На секунду прикрыл глаза, чувствуя, как что-то в груди отпускает. Он скучал по ней. Не так, как раньше, — теперь иначе, спокойнее. — Да ладно вам, — сказал он, отстраняясь. — Я живучий. Сколько раз уже проверяли. — Знаю. — Суки улыбнулась и легко коснулась его плеча. — Именно поэтому мы и волновались. Ты всегда думаешь, что живучий, и лезешь под арбалетные болты. Сокка хотел возразить — но осёкся. Потому что вдруг заметил, что Зуко молчит. Тот стоял чуть поодаль, у колонны, и со стороны могло показаться, что он просто ждёт, пока гости закончат приветствия. Руки свободно опущены вдоль тела, плечи ровные, подбородок чуть приподнят — безупречная поза правителя, принимающего гостей. Ничего не изменилось. Ничего, что можно было бы предъявить или описать словами. Зуко не хмурился. Не сжимал челюсти. Не скрещивал руки на груди. Он стоял совершенно спокойно, и только Сокка — который провёл рядом с ним последние несколько недель и выучил, кажется, каждую его интонацию, каждый жест, каждую тень, пробегавшую по лицу, — только он заметил. Что-то в глазах Зуко погасло. Не гнев. Не ревность. Ничего такого простого и понятного. Это было другое — глухое, едва уловимое, как будто кто-то прикрутил фитиль в масляной лампе, и свет стал чуть тусклее. Зуко смотрел на Суки — на то, как она касается плеча Сокки, как стоит к нему близко, как они разговаривают в той привычной, лёгкой манере, которая бывает только у людей, знающих друг друга очень давно, — и его взгляд медленно, почти незаметно стекленел. Сокка знал этот взгляд. Он видел его однажды — очень давно, ещё до того, как Зуко стал их союзником. Так он смотрел, когда чувствовал себя лишним. Когда решал, что он здесь не нужен. — Зуко? — позвал Сокка. — Добро пожаловать во дворец, — сказал Зуко ровным, спокойным голосом, в котором не было ни одной фальшивой ноты. Он даже улыбнулся — легонько, уголками губ, ровно настолько, насколько требовал этикет. — Я распоряжусь насчёт комнат и ужина. Располагайтесь. Он кивнул — коротко, скупо — и вышел из зала. Не быстро, не резко. Просто вышел — так, как выходит человек, у которого много дел и мало времени. Шаги затихли в коридоре. Суки проводила его взглядом и перевела глаза на Сокку. Её брови чуть сдвинулись — она тоже заметила. Не то, что заметил Сокка. Но что-то. — Что это было? — спросила она тихо. Сокка всё ещё смотрел на дверь, за которой исчез Зуко. Тоф хмыкнула и вытянула руку в сторону двери: — Ну и приём. Ледяной. В прямом смысле. Вы что, поссорились? — Нет, — сказал Сокка, всё ещё глядя на дверь. — Не ссорились. — Тогда чего он ушёл? Сокка промолчал. Где-то в восточном крыле дворца, в своих покоях, Зуко сидел один или уже занялся очередными отложенными делами— и Сокка не знал, что сказать ему, когда они увидятся снова. Но знал, что разговор больше нельзя откладывать.