Slow Burn

Следующие два дня Сокка думал. Думал за завтраком, рассеянно ковыряя кашу и не замечая, что Суки уже дважды спросила его о чём-то, а он не ответил. В голове крутились обрывки расчётов — он мысленно чертил схемы, перебирал варианты, отметал неудачные и возвращался к началу. Суки помахала ладонью перед его лицом — Сокка моргнул и сказал «да-да, конечно», хотя понятия не имел, о чём речь. Думал, когда Тоф требовала пойти с ней в сад. Шёл рядом, кивал в нужных местах и даже отпускал какие-то шутки — видимо, удачные, потому что Тоф фыркала, — но мыслями был далеко. Проблема была ясна: искры, жар, риск ожога — всё это Сокка уже знал. Но теперь он пытался понять механизм. Если огонь идёт из дыхания — значит, нужно работать с дыханием. Если триггер — прикосновения его рук, значит, нужно исключить руки из уравнения хотя бы на первых порах. Если эмоции зашкаливают — нужно найти способ расслабить Зуко настолько, чтобы возбуждение не перехлёстывало через край. Слишком много «если». Слишком мало данных. Он прикидывал варианты. Можно ли использовать мокрую ткань, чтобы охлаждать ладони? Или перчатки из негорючего материала? Или отвлекать Зуко чем-то — например, завязать ему глаза, чтобы убрать визуальный контакт и снизить градус напряжения? Или связать руки, чтобы он не боялся случайно коснуться и причинить боль? Сокка делал наброски на клочках бумаги: схематические рисунки ладоней, стрелочки, обозначающие направление жара, вопросительные знаки в тех местах, где не хватало информации. Один листок он случайно оставил на столе в гостиной, и Тоф, проходя мимо, провела по нему пальцами. — Ты что, изобретаешь новую подводную лодку? — спросила она, склонив голову набок. — Тут какие-то линии, кружочки… Или это план битвы? — Вроде того, — ответил Сокка, забирая листок обратно и складывая его в карман. Сердце заколотилось так, будто его застали за чем-то неприличным. — Врёшь. — Тоф хмыкнула и постучала пальцем по его груди. — У тебя пульс частит. И пахнет от тебя… Она принюхалась, и Сокка мысленно выругал её магию земли, которая позволяла ей чувствовать всё, включая чужое сердцебиение. — Нервами. И ещё чем-то. Сандалом, что ли? Сокка выставил её за дверь, сославшись на усталость и необходимость отдыха после ранения. Тоф ушла, но её слова засели в голове. Она была слепой — а видела больше, чем кто-либо другой. Он думал постоянно. Непрерывно. Все его мысли — даже самые отвлечённые, даже про теплопроводность материалов и вентиляцию, — всё равно сводились к одному — к Зуко. К тому, как он лежал под ним той ночью, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. К тому, как его пальцы дрожали, а от ладоней исходил жар — ровный, мощный, едва сдерживаемый. К тому, как он сказал «я боюсь, что обожгу тебя» — и в этом признании было столько уязвимости, столько лет одиночества, что у Сокки до сих пор что-то сжималось в груди при воспоминании. Думал о том, что хочет снова оказаться рядом с ним. Что хочет прикоснуться — по-настоящему, без страха, без ограничений. Что хочет дать Зуко то, чего у него никогда не было. Однажды они столкнулись в узком коридоре — буквально плечо к плечу. Оба замерли. На секунду — одну бесконечную секунду — они просто стояли, ощущая тепло тел друг друга, пока воздух между ними нагревался, как перед грозой. Сокка видел, как расширились зрачки Зуко, как дёрнулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак. А потом Зуко резко выдохнул, пробормотал «прости, дела» и ушёл — быстрым шагом, почти бегом. К вечеру второго дня Сокка понял: ему нужны вводные. И — он чувствовал это где-то глубоко, в том месте, где стратегические расчёты уступали место простому человеческому желанию, — ему нужно было попробовать. Перейти от теории к практике. Сделать хоть что-то. Он снова постучал в дверь поздно вечером. И Зуко снова не спал. На этот раз он сидел за столом, просматривая бумаги, но Сокка видел: он не читает. Глаза скользят по строчкам, но мыслями тот где-то далеко. Когда Сокка вошёл, Зуко поднял голову, и в его золотых глазах промелькнуло что-то среднее между надеждой и тревогой. Как будто он хотел этого разговора и боялся одновременно. — Мне нужна информация. — Сокка прикрыл дверь и прошёл в комнату. Остановился у стола, но садиться не стал — слишком много энергии бурлило внутри. — Информация? — Зуко приподнял бровь. В его голосе проскользнула тень привычной иронии. — Да. — Сокка опёрся руками о стол, нависая над бумагами. — Я много думал, перебирал варианты. Но мне не хватает данных. Не могу решить задачу, не зная всех переменных. Расскажи мне, как это работает. Зуко отложил свиток, который держал в руке, и выпрямился на стуле. Его лицо стало напряжённым. — Что именно ты хочешь знать? — Всё. — Сокка наконец сел — на стул напротив, так, чтобы их лица были на одном уровне. — Когда начинается жар? В какой именно момент ты теряешь контроль? Ты говорил, магия идёт из дыхания, — значит, когда ты дышишь чаще, огонь сильнее? Есть ли разница, кто касается — ты или тебя? Какие прикосновения самые опасные? Любая мелочь может быть ключом. Зуко смотрел на него, и Сокка видел, как он борется с собой. Это был допрос — интимный, неловкий, невозможный в своей откровенности, — и каждое слово давалось Зуко с трудом. Но он, кажется, понял, зачем это нужно и начал отвечать. Он говорил медленно, запинаясь, подбирая слова и часто замолкая, чтобы перевести дыхание. Сокка не торопил. Просто слушал — внимательно, как слушал когда-то доклады разведчиков перед битвой. Жар, по словам Зуко, начинался не в ладонях — то было обманчивое впечатление. На самом деле он зарождался в солнечном сплетении — тёплая, тяжёлая волна, — и оттуда расходился вверх: к груди, к плечам, к локтям, к кончикам пальцев. Когда он был спокоен, эта волна оставалась внутри, и он мог контролировать её, как контролируют дыхание. Но когда возбуждался — когда сердце начинало биться чаще, а мысли путались, — волна становилась сильнее. И выход находился через руки. — То есть, — уточнил Сокка, — если ты не касаешься никого руками, опасность меньше? — Да, но не всегда. Если я… если эмоции слишком сильные, искры могут сорваться даже без прикосновения. — А если не ты касаешься, а тебя? Зуко отвёл взгляд. — Меньше. Но я всё равно чувствую жар. Мне придется постоянно держать его внутри. Это… тяжело. Но возможно. — А что насчёт мыслей? — Сокка наклонился чуть вперёд. — То, что у тебя в голове, — это влияет? Зуко поднял глаза, и в них мелькнуло что-то беззащитное. — Да. Если я думаю о… — Он осёкся. — О чём? — О тебе. — Его голос стал совсем тихим. — Если я думаю о тебе, становится хуже. То есть лучше… То есть горячее. Сокка кивнул. Каждое слово Зуко отпечатывалось в памяти с чёткостью гравюры. — Ты сказал, что с Мэй ты потерял контроль, когда коснулся её рукой. А до этого? Вы целовались, и всё было нормально? Или уже тогда чувствовался жар? — Жар был всегда. — Зуко говорил теперь, глядя куда-то в сторону, на стену, на лампу, куда угодно, только не на Сокку. — Но я держал его. Мне казалось — получается. А потом я коснулся её, и… — Он сжал пальцы в кулак. — Ожог был не сильный, но она испугалась. Я — тоже. — И после этого — только поцелуи? — Да. Сокка помолчал, переваривая, потом встал и подошёл к окну. В голове выстраивалась схема: жар идёт из центра, через руки, усиливается от эмоций и мыслей. Самый опасный момент — когда Зуко касается кого-то своими ладонями. Если убрать руки — снижается риск. Если убрать визуальный контакт — возможно, снизится напряжение. Если дать Зуко почувствовать, что он в безопасности, что он не может никому навредить… Сокка повернулся. — Я понял достаточно, чтобы попробовать. — Попробовать что? — Практику. — Он обошёл стол и встал перед Зуко. — Ты сказал, что опаснее всего — твои руки. Что ты боишься коснуться меня или чего-то ещё. И что мысли обо мне усиливают жар. Значит, нужно убрать руки из уравнения. И убрать мысли о том, что ты можешь мне навредить — дать тебе почувствовать, что ты в безопасности. Зуко смотрел на него с непониманием — и с тем особенным выражением, которое появлялось у него всегда, когда Сокка начинал говорить как стратег. — Что ты задумал? — Доверься мне. — Сокка огляделся и взял с кресла шёлковый пояс от халата Зуко — длинный, мягкий, но прочный. Потом снял с себя пояс от туники — такой же шёлковый, синий. — Иди сюда. Сядь на кровать. — Зачем? — Будем ставить эксперимент. Зуко помедлил, потом встал и сел на край кровати. Сокка подошёл к нему и осторожно, кончиками пальцев, отвёл волосы с его лица — мягкие, распущенные, они скользнули между пальцев, как вода. Потом взял синий шёлковый пояс и аккуратно завязал Зуко глаза. Ткань легла мягко, без нажима, и Зуко вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. Его губы приоткрылись, а дыхание стало чуть более глубоким. — Что ты делаешь? — Его голос прозвучал напряжённо, но в нём не было паники. — Убираю лишнее. — Сокка проверил, не давит ли повязка, поправил её на переносице. — Когда не видишь — меньше напрягаешься. Зуко сглотнул. Он ничего не сказал, но его дыхание уже изменилось: стало более частым, более поверхностным. Сокка взял его руки. Ладони Зуко были горячими — горячее обычного, — и на кончиках пальцев уже пробегали крошечные, почти невидимые искры. Сокка мягко, но уверенно завёл их за спину и обмотал запястья шёлковым поясом от халата. Он делал это медленно, давая Зуко привыкнуть: сначала один оборот, потом второй, потом узел — не тугой, но надёжный. Зуко вздрогнул всем телом. — Ты в порядке? — спросил он. — Не туго? — Подожди. — Голос Зуко был хриплым, низким, как после долгого молчания. — Ты понимаешь, что делаешь? — Понимаю. — Сокка закончил узел и сел рядом. — Даю тебе возможность расслабиться. — Нет. — Зуко мотнул головой. — Ты даёшь мне… Ты сам понимаешь, чем это может кончиться? Я сожгу верёвку. Я сожгу кровать. Я могу… — Не можешь. Твои руки связаны. Ты никого не коснёшься. — Это не гарантия! — В его голосе прорвалось отчаяние. — Ты не знаешь, как это работает. — Зуко. — Сокка положил ладонь на его плечо и почувствовал, как тот дрожит. — Я знаю, ты боишься. Но я всё продумал: ты связан и не можешь ни до чего дотронуться. Если начнётся пожар — я отойду. Я не буду рисковать. — Зачем тебе это? — Голос Зуко сорвался. — Ты можешь просто… не делать этого. Мы можем остановиться на том, что уже есть. Поцелуи — это безопасно. Я могу контролировать поцелуи. Зачем тебе больше? — Потому что ты хочешь больше. — Сокка провёл ладонью по его плечу. — И я хочу больше. Зуко замолчал. Его грудь вздымалась часто, но он больше не спорил. Сокка чувствовал, как напряжение медленно уходит из его плеч — не всё, но часть. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Зуко глухо, — ты отойдёшь. Сразу. — Обещаю. — И ты не будешь… не будешь геройствовать. Не будешь пытаться меня успокоить, если начнётся огонь. Просто отойдёшь. — Обещаю. Зуко выдохнул — длинно, прерывисто — и едва заметно кивнул. — Хорошо, — сказал он. Сокка на секунду замер, глядя на него. Зуко сидел на краю кровати: глаза завязаны синим шёлком, руки стянуты за спиной, волосы рассыпались по плечам. Связанный, взвинченный до предела, — он был до мурашек хорош. Хорош так, что у Сокки резко пересохло во рту. Он вдруг поймал себя на мысли, что действительно хочет этого. Не абстрактно, не из стратегических соображений, не ради решения проблемы. Хочет увидеть, как Зуко теряет контроль. Хочет доставить ему, другому мужчине, удовольствие. Впервые он чувствовал подобное. Ещё месяц назад он бы не поверил, что окажется здесь. Что будет сидеть в спальне Лорда Огня и смотреть, как тот ждёт его прикосновений — связанный. Что сам будет хотеть этого так, что пальцы дрожат. А теперь это казалось самым естественным в мире. Как будто всё шло к этому с самого начала. Как будто каждая их стычка, каждый спор, каждая искра, сорвавшаяся с пальцев, — всё было лишь долгой прелюдией. Сокка наклонился и коснулся губами того места, где под кожей бился пульс — быстрый, неровный. Зуко дышал глубоко и редко, явно пытаясь контролировать каждую секунду. Сокка чувствовал, как напряжены его мышцы — плечи, спина, живот, — и понимал: Зуко держит себя в узде изо всех сил. Он целовал его шею медленно, внимательно, спускаясь от уха к ключице и обратно. Язык скользил по коже, ощущая солоноватый вкус, и с каждым движением дыхание Зуко становилось чуть более частым — но он молчал. Только пальцы за спиной сжимались в кулаки, и Сокка видел, как побелели костяшки. — Всё нормально? — спросил он тихо. — Я в порядке, — ответил Зуко. Голос был сдавленным, но ровным. Конечно, «в порядке». Туника на груди Зуко натянулась от частого дыхания, мышцы живота напряглись под тканью, бёдра чуть раздвинулись, хотя сам он, кажется, не замечал этого. Но Сокка не спорил — если Зуко нужно держать лицо, чтобы чувствовать себя в безопасности, — пусть держит. Он прикусил кожу над ключицей — не сильно, играючи, — и Зуко вздрогнул всем телом. С губ сорвался короткий звук — не стон, скорее судорожный выдох, который он попытался проглотить, но не успел. От этого звука внутри всё скрутилось в тугой узел. Сокке нравилось, что он может вытянуть из Зуко эти звуки — неожиданные, неконтролируемые, настоящие. Нравилось, что Зуко, который всегда держал себя в кулаке, сейчас дрожит под его губами. Нравилось быть причиной этого. Сокка взял его за подбородок и поцеловал в губы — глубоко, но без спешки, давая прочувствовать каждый момент. Чужие губы были горячими и припухшими — Зуко, кажется, кусал их всё то время, что Сокка целовал его шею. Язык скользнул внутрь, и Зуко ответил мгновенно — без того отчаяния, что было в прошлый раз, но с голодом, который он уже не пытался скрыть. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — сказал Сокка, отстранившись. — Но я всё ещё могу остановиться. Зуко мотнул головой — коротко, резко. — Нет. Не останавливайся. Сокка распустил завязки на его тунике, давая ткани соскользнуть с плеч и открыть тело. Провёл ладонями по груди Зуко — не грубо, а с нажимом, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, как сердце колотится под рёбрами — сильно, гулко. Ему нравилось это ощущение: живое тепло под ладонями, частое дыхание, дрожь, которую Зуко пытался скрыть. Он провёл пальцами по животу — мышцы тут же напряглись, реагируя на прикосновение. Сокка распустил пояс на его штанах и освободил член — полностью твёрдый, влажный у головки, горячий на ощупь. Он провёл пальцами по всей длине, едва касаясь, и Зуко вздрогнул — всем телом, от плеч до колен. С губ сорвался ещё один звук — на этот раз громче, глубже, — и Сокка почувствовал, как внутри всё сжимается от удовольствия. Он обхватил член ладонью и начал двигать рукой — медленно, но уверенно, с каждым движением наращивая ритм. Ладонь скользила по всей длине, большой палец задевал головку, размазывая влагу. Раньше Сокка немного переживал из-за того, у него самого не было никакого опыта с парнями, но на деле всё оказалось проще и даже… привычнее. Голова Зуко запрокинулась назад, открывая шею, на висках выступили капельки пота. Он больше не молчал — с губ срывались отрывистые, сдавленные стоны, которые он уже не пытался сдержать. Сокка слушал их — и чувствовал, как собственное возбуждение нарастает с каждым звуком. — Сокка… — Голос Зуко сорвался. — Я сейчас… Когда он кончил, его тело содрогнулось — сильно, отчаянно. Шёлковый пояс на запястьях вспыхнул и осыпался пеплом. Зуко рухнул обратно на кровать, тяжело дыша. Его руки — теперь свободные — лежали по бокам, и от ладоней всё ещё поднимался лёгкий дымок. Но он не шевелился. Просто лежал и дрожал. Сокка сдёрнул повязку с его глаз. Зуко зажмурился, потом открыл глаза. Они были влажными и ошеломлёнными, и в них читалось столько всего сразу, что Сокка на секунду забыл, как дышать. Облегчение. Удовольствие. И что-то ещё — что-то похожее на горечь. — По-моему это успех, — сказал Сокка. — Ты не обжёг меня. И даже дворец цел. — Дворец цел, — повторил Зуко глухо. Он сел, всё ещё тяжело дыша. — А я — нет. — Что ты имеешь в виду? Зуко посмотрел на него, и в его глазах снова стояла горечь. — Ты едва коснулся меня — а я… — Он покачал головой. — Мои руки всё ещё опасны. Ты видел, что случилось с верёвкой. Я сжёг её, даже не заметив. — Зуко. — Сокка взял его за плечи. — Посмотри на меня. Зуко поднял глаза. В них стояла смесь стыда и разочарования. — Ты слушал, что я сказал? Ты не обжёг меня. Позволил мне прикоснуться к себе — и не причинил вреда. — Но… — Никаких «но». — Сокка чуть сжал его плечи. — Ты знаешь, о чём я думаю сейчас? О том, что я — первый человек, кто сделал для тебя это. И знаешь что? Для меня это — победа. Зуко смотрел на него, и что-то в его лице менялось — медленно, как разгорающийся свет. — Ты говоришь так, будто это военная операция. — Она и есть. И я уже придумываю следующий шаг. Зуко пристально посмотрел на него, а потом медленно — как будто всё ещё не веря, что имеет на это право, — поднял руку. Замер в воздухе, в нескольких сантиметрах от щеки Сокки. Сокка чувствовал жар, исходящий от его ладони. — Я хочу коснуться тебя, — сказал Зуко тихо. — Коснёшься. Сокка поднялся с кровати. Пора было уходить — если он задержится ещё, то уже не сможет остановиться, а они оба знали, что сегодня на этом лимит исчерпан. У двери он обернулся. — Зуко. — Что? — Это только начало. В следующий раз будет дольше. Зуко посмотрел на него и слабо улыбнулся. — Я уверен в обратном, — сказал он. — Вот и посмотрим. Сокка вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он шёл по тёмному дворцу, чувствуя, как внутри всё гудит — не только от возбуждения, но и от чего-то большего. От осознания, того, что он сделал. Что он был первым. Что Зуко, который годами боялся собственного тела, позволил ему прикоснуться — и не обжёг. Зайдя в свои покои, Сокка немедленно сбросил с себя лишнюю одежду и закрыл глаза, подробно вспоминая произошедшее.