Slow Burn

Весь следующий день они не пересекались. Зуко с самого утра загрузил себя делами — и каждый раз, когда Сокка пытался его найти, оказывалось, что Лорд Огня только что покинул помещение. Слишком систематично, чтобы быть совпадением. Сокка перестал искать встречи с ним. Вместо этого он отправился прямиком в его покои, сел в кресло у окна и ждал. На низком столике перед ним стояла принесённая с собой бутылка рисового вина и две чашки. Окно было приоткрыто, и в комнату вплывал прохладный ночной воздух, смешиваясь с запахом старого дерева и сандала. Ждать пришлось долго. Сокка успел выпить половину первой чашки и разглядеть каждую трещинку на потолочных балках, прежде чем за дверью послышались шаги. Тяжёлые, медленные — так ходит человек, который устал настолько, что даже собственная спальня кажется ему полем боя. Зуко замер на пороге, увидев его. Распущенные волосы были влажными после купальни. Под глазами залегли тени — он явно не спал прошлой ночью, — а на скулах всё ещё держался слабый румянец, то ли от усталости, то ли от горячего пара. — Преследуешь меня? — спросил он. Голос прозвучал ровно, почти сухо, но Сокка уловил в нём тень чего-то другого — не злости, скорее усталой иронии. — Вроде того. — Сокка не встал, только чуть развернулся в кресле, чтобы видеть его лицо. — Ты весь день от меня бегал. Решил, что проще поймать тебя здесь. — У меня были дела. — Дела у тебя были до полуночи. Сейчас — почти час после. Ты ходил кругами вокруг собственной спальни и надеялся, что я уйду. Зуко ничего не ответил, и это само по себе было ответом. Он прошёл в комнату и закрыл дверь — медленно, почти нехотя. Потом повернулся и посмотрел на Сокку. Его взгляд скользнул по бутылке, по чашкам, по расслабленной позе Сокки в кресле — и вернулся к лицу. — Я хотел извиниться, — сказал Сокка, поднимаясь. Он поставил чашку и сделал шаг навстречу. Зуко нахмурился. — За что? — За вчерашнее. — Сокка остановился в паре шагов от него. — Это моя вина. Нужно было быть осмотрительнее. Зуко смотрел на него, и в его глазах медленно разгоралось что-то тёмное — не гнев, а скорее горькое недоумение. — Ты извиняешься, — сказал он медленно. — Передо мной. За то, что я тебя обжёг. — Ну, технически… — Технически — это я коснулся тебя. А ты стоишь тут и говоришь, что это твоя вина? — Я говорю, что мне нужно было думать головой. — Сокка пожал плечами. — Ты предупреждал меня. Я не послушал. В следующий раз буду умнее. — В следующий раз? — Зуко горько усмехнулся. — Твоя неосмотрительность, — произнёс он раздельно, будто пробуя слово на вкус, — не оправдывает ожога. Ты можешь быть сколько угодно беспечным — это не делает меня менее опасным. То, что ты сам полез под удар, не означает, что удара не было. Сокка посмотрел на него и вдруг усмехнулся — легко, почти беззаботно. — Зуко, я недавно валялся с дырой в боку. — Он развёл руками. — А это был всего лишь несильный ожог. — И что? — Зуко шагнул ближе, и его голос прозвучал ниже, жёстче. — Нужно калечить себя, чтобы заняться сексом? Секс. Впервые кто-то из них произнёс это слово вслух. Зуко снова выстроил стену и снова обвинил себя во всём. Сокка смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то среднее между нежностью и упрямством. — Помнишь я обещал, что найду выход? — Помню. — Ну так вот. — Сокка кивнул на столик, где ждала бутылка и две чашки. — Ты слишком напряжён. Мы оба. Так мы далеко не уедем. — Он взял бутылку, покачал, поймав свет лампы. — Давай попробуем по-другому. Зуко перевёл взгляд на вино, потом обратно на Сокку. Усмешка вышла кривая, невесёлая. — Хочешь сделать из меня алкоголика? — Хочу, чтобы ты расслабился. — Сокка поставил бутылку и встретил его взгляд. — Просто расслабился. Зуко молчал. Он помедлил ещё секунду, потом прошёл через комнату и сел в кресло напротив. Взял чашку, которую Сокка уже наполнил, посмотрел на неё так, будто она могла взорваться. — Просто расслабился, — повторил он. — Просто расслабился. Зуко выдохнул и сделал глоток. Поморщился, но не отставил чашку — просто задержал её в руке, глядя на свет, пробивающийся сквозь вино. — И чем ты был занят весь день? — спросил Сокка. — Кроме того, что бегал от меня. — Совет затянулся. — Зуко отпил ещё. — Губернатор восточных островов опять прислал петицию. Требует снизить налоги на ввоз риса. — И что ты ответил? — Что подумаю. В четвёртый раз. — Дипломатично. — После совета ездил на верфи. — Он сделал ещё глоток, уже больше. — Проверял, как идёт восстановление после нападения. Потом тренировка. Потом бумаги. Потом купальня. — Я — в конце списка? — Сокка прижал руку к груди. — Обидно. — Ты — единственный пункт, который не был запланирован. — Зуко посмотрел на него поверх чашки и сделал ещё глоток. Алкоголь уже начал действовать — движения стали чуть более плавными, а пальцы, сжимавшие чашку, расслабились. — А ты? — спросил он. — Чем занимался ты? — Ну, — Сокка откинулся в кресле, — я тоже не сидел без дела. У меня была важная миссия — изучал твою армию. — И? — Зуко приподнял бровь. — Какие выводы? — Ну, — Сокка сделал паузу, — они отличные солдаты. Серьёзно. Дисциплина на высоте, выправка, реакция. Но маршируют так, будто у них копьё в заднице. — Копьё в заднице? — Ага. Не знаю, кто их тренирует, но он явно внушает им священный ужас. Зуко неожиданно прыснул, а затем и вовсе рассмеялся. Сокка смотрел на него с небольшим недоумением, и тогда тот пояснил: — Я их тренирую, — смех ещё дрожал в его голосе. — Тогда понятно. Зуко всё ещё улыбался — по-настоящему, не сдерживаясь. На его щеках проступил румянец, глаза блестели. Сокка помолчал, покрутил чашку в пальцах. Потом бросил — будто между прочим: — Тоф знает. Зуко тут же замер, его улыбка померкла. Чашка остановилась на полпути к губам. — Что? — Догадалась. Я не стал отпираться. — И ты ей сказал. — Это был не вопрос. Зуко смотрел на него так, будто Сокка только что признался в чём-то невозможном. — Просто взял и сказал? — А что мне надо было? Врать? — Нет. — Зуко качнул головой, и в его голосе прорезалось что-то похожее на изумление. — Просто… ты не стал прятаться. Даже от своих. — А зачем? Зуко отвёл взгляд. Сделал глоток — большой, почти допил чашку. Поставил её на стол и потянулся к бутылке, чтобы налить ещё. Сокка качнулся вперёд в то же мгновение — взять бутылку и помочь. Их руки столкнулись. Пальцы Зуко легли поверх пальцев Сокки на горлышко бутылки. Сокка почувствовал тепло — не обжигающее, а ровное, мягкое, почти приятное. Кожа к коже. Ладонь к ладони. Ни искр. Ни дыма. Ничего, кроме тепла. Зуко отдёрнул руку первым — но не сразу. С опозданием на два удара сердца. Он смотрел на свою ладонь так, будто впервые её видел. — Жара нет, — сказал он. Голос прозвучал глухо, почти растерянно. — Я заметил. — Сокка не убирал руку. Бутылка так и стояла на столе, забытая. — Я даже не думал. — Зуко всё ещё смотрел на свою ладонь. — Я просто потянулся за бутылкой и не… — Вот именно. — Сокка перехватил его взгляд. — Ты не думал. И расслабился. Между ними повисла тишина — но не та, что бывает от неловкости. Другая. Густая, наэлектризованная, полная того, что они оба думали, но ещё не сказали. Сокка чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Зуко смотрел на их руки — всё ещё соприкасающиеся, — и дышал так, будто только что пробежал милю. — По-моему, нам пора переместиться на кровать. — сказал Сокка. Голос прозвучал ниже, чем он хотел. Зуко поднял глаза. Он не ответил — просто встал. Медленно, не сводя с Сокки взгляда. И протянул ему руку. Они перебрались на кровать — без спешки, но с напряжением, которое искрило между ними весь вечер. Зуко сел первым и потянул Сокку за собой — за руку, которую всё ещё держал. Сокка оказался напротив него — лицом к лицу, колени почти соприкасались. Зуко смотрел на него так, будто видел впервые: внимательно, изучающе, с тем выражением, которое бывает у человека, привыкшего всё контролировать, но теперь оказавшегося на незнакомой территории. Он положил ладонь на плечо Сокки и медленно провёл вниз — по руке, до локтя. Остановился. Сокка чувствовал, как его пальцы чуть подрагивают, но жара в них не было — только тепло. Зуко прикрыл глаза, выдохнул и снова коснулся его — теперь второй рукой. Обе ладони легли на плечи Сокки и замерли там, будто пробуя поверхность. Зуко выдохнул и повёл ладонями ниже. Медленно, очень медленно — по груди, по рёбрам, по животу. Его пальцы скользили по ткани туники, но Сокка чувствовал их тепло даже через неё. Чувствовал, как мышцы напрягаются под пальцами Зуко, как дыхание становится чаще, как внутри всё закручивается в тугой узел. — Ты слишком аккуратный, — сказал он. — Я не фарфоровый. — Я знаю. — Зуко поднял глаза. — Но я хочу запомнить. Его пальцы нащупали завязки — Зуко помедлил секунду, потом потянул, распуская узел. Ткань разошлась. Он стянул тунику с плеч Сокки — медленно, давая ткани соскользнуть вниз и открыть тело. Когда его пальцы коснулись обнажённой кожи, Сокка услышал, как Зуко задержал дыхание. Он провёл ладонями по плечам Сокки — теперь без ткани между ними, кожа к коже. Его пальцы обвели контур ключиц, спустились по груди, остановились на рёбрах. Он касался шрама от арбалетного болта — и его прикосновение было почти благоговейным. Затем — ниже, по животу. Мышцы напряглись под его пальцами, и Зуко замер. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это не от страха. Зуко поднял глаза. В них уже читалось что-то другое — голод. Осознанный, острый, настоящий. Он снова коснулся Сокки — теперь увереннее, без той осторожности, с которой начал. Его ладони скользнули по бокам, к бёдрам, и остановились у пояса штанов. — Можно? — спросил он. — Можно. Зуко распустил пояс и слабо толкнул Сокку, чтобы тот опустился спиной на кровать. Медленно, очень медленно стянул штаны с бёдер Сокки — ткань заскользила вниз, и Сокка остался лежать перед ним полностью обнажённым. Зуко замер. Просто смотрел. Его взгляд скользил по чужому телу — по плечам, по груди, по животу, — и Сокка чувствовал, как внутри разливается жар. — Ты уверен, что хочешь трогать меня сегодня везде? — спросил он. Голос прозвучал хрипло. — Руки — это риск. — Зуко поднял глаза. — Но у меня есть не только руки. Сокка смотрел на него, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. — Я хочу попробовать иначе. — Зуко наклонился ближе, и его губы почти коснулись кожи Сокки — шеи, там, где бился пульс. — Можно? Сокка выдохнул — длинно, прерывисто. — Делай что хочешь. Губы Зуко коснулись ключицы Сокки — едва ощутимо, почти невесомо, — и замерли. Он часто дышал, и Сокка чувствовал каждый выдох на своей коже. Горячий. Рваный. Нетерпеливый. — Но я не знаю, как, — сказал Зуко. Голос прозвучал глухо, почти сдавленно. — Просто делай. — Сокка провёл ладонью по его волосам, убирая прядь с лица. —Я скажу, если что-то не так. Зуко выдохнул и двинулся ниже. Губы скользнули по груди Сокки, по рёбрам, по животу — медленно, изучающе. Он не целовал — скорее, пробовал. Каждое прикосновение было осторожным, почти вопросительным. Сокка чувствовал, как его губы задерживаются на коже на долю секунды дольше, чем нужно, как кончик языка иногда касается его — случайно или намеренно, непонятно, — и от каждого такого касания по телу пробегала дрожь. Он возбудился до предела ещё до того, как Зуко добрался до низа живота. Не от самих прикосновений — они были неуверенными и неумелыми — а от осознания. Что это был Зуко. Что тот сейчас склонялся над ним и пробовал его на вкус. Это было самое эротичное, что Сокка когда-либо испытывал, — и при этом Зуко ещё даже не приступил к главному. Когда его губы наконец коснулись члена, Сокка шумно выдохнул. Зуко замер. — Нормально? — Да, всё хорошо. Зуко провёл губами по всей длине — неуверенно, почти робко. Он изучал его — медленно и методично. Сначала — только губами: скользил вверх и вниз, пробовал, привыкал. Потом кончик языка коснулся головки — один раз, второй. Сокка застонал — негромко, сквозь зубы, — и Зуко снова замер. — Я сделал больно? — Нет. — Сокка перевёл дыхание. — Просто… продолжай. Зуко брал неглубоко — явно не зная, насколько можно, — и двигался медленно, прислушиваясь к реакции. Его язык скользил по коже, губы сжимались чуть сильнее, чем нужно, а потом — чуть слабее, и в этом непостоянстве было что-то невероятно возбуждающее. Не техника — сам факт. То, что он делал это. То, что он вообще был здесь — с ним, с Соккой, — и позволял себе то, чего не позволял ни с кем и никогда. Сокка смотрел на него сверху вниз — на распущенные волосы, рассыпавшиеся по его животу, на прикрытые глаза, на губы, скользящие по члену, — и чувствовал, как возбуждение нарастает, закручивается в тугую спираль, требует выхода. Он держался сколько мог. Позволял Зуко исследовать, пробовать, привыкать. Но когда его язык снова коснулся головки — на этот раз увереннее, дольше, — Сокка понял, что больше не выдержит. — Иди сюда, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, почти грубо. Он схватил Зуко за плечи и дёрнул на себя. Тот не сопротивлялся. Сокка поймал его губы своими и поцеловал — глубоко, жадно, с напором, который копился в нём последние несколько минут. Зуко ответил мгновенно — его язык встретился с языком Сокки, и поцелуй стал грязным, мокрым, отчаянным. Рука Сокки скользнула вниз. Он обхватил свой член — всё ещё влажный от губ Зуко, — и начал двигать ладонью быстро, жёстко, без нежности. Зуко, не разрывая поцелуя, накрыл его руку своей — просто положил сверху, не направляя, а как будто желая быть частью этого. И от этого простого жеста Сокку накрыло. Он кончил со стоном, который утонул в поцелуе. Откинулся на подушку, тяжело дыша. Зуко остался рядом — приподнявшись на локте, смотря на него сверху вниз. — Ты… — начал он. — Я в порядке. — Сокка перевёл дыхание и усмехнулся. — Даже больше, чем в порядке. Затем он перевернул их прежде, чем Зуко успел возразить. Одно движение — и тот оказался на спине, вминаясь затылком в подушку, а Сокка навис сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от его бёдер. — Моя очередь, — сказал он. Зуко смотрел на него снизу вверх — его грудь вздымалась часто, неровно, и Сокка видел, как на шее бьётся жилка — быстро, загнанно. Он не дал ему времени опомниться. Наклонился и поцеловал — не глубоко, а коротко, дразня: коснулся губ и тут же отстранился. Зуко подался за ним, мышцы живота напряглись, приподнимая корпус, но Сокка уже переместился ниже — к челюсти, к шее. Губы скользнули по линии подбородка, по каменной мышце, спустились к кадыку. Сокка провёл языком по этому выступу — медленно, с нажимом, — и Зуко сглотнул, дёрнув головой. Сокка прикусил кожу у основания шеи, и Зуко выдохнул — резко, сквозь зубы, будто сдерживаясь. Его пальцы вцепились в простыню, а из ладоней вырвались крошечные искры — он не контролировал их, но и не отдёргивал рук. Просто держался. Сокка чувствовал, как всё его тело напряжено — не от страха, а от титанических усилий сдержать то, что рвалось наружу. Одним движением он стянул с Зуко тунику — тот помог, приподняв плечи, и ткань полетела на пол. Сокка отстранился на секунду — просто чтобы посмотреть. Зуко лежал под ним: его тело было сильным и тренированным — рельефные плечи, широкая грудь, мышцы живота, проступающие под кожей так чётко, будто их высекли из камня. Сокка провёл ладонями по его груди — медленно, чувствуя, как под пальцами перекатываются мускулы, как кожа становится горячее с каждой секундой. Он наклонился и провёл языком по левому соску. Медленно. По кругу. Зуко дёрнулся и зашипел — воздух вырвался сквозь сжатые зубы, — и Сокка почувствовал, как его собственное возбуждение, только что утолённое, снова даёт о себе знать. Он переместился к правому соску, повторил движение, затем прикусил кожу. Зуко выгнулся — все мышцы живота напряглись разом, проступив рельефными плитами, — и издал звук, похожий на сдавленный рык. Он всё ещё пытался держать себя в руках. И у него не выходило. — Сдерживаешься? — спросил Сокка, не поднимая головы. — Пытаюсь, — выдохнул Зуко. — Не надо. Сокка добрался до пояса штанов. Распустил завязки — медленно, растягивая момент, — и стянул ткань вниз. Зуко приподнял бёдра, и вот он уже лежал полностью обнажённым. Его член был твёрдым до предела — головка блестела от влаги, вены проступили по всей длине. Сокка смотрел, как тот пульсирует — а затем наклонился и взял его в рот. Зуко выгнулся дугой — резко, мощно, — и с губ сорвался хриплый, надорванный стон, который он попытался подавить, но не смог. Пальцы вцепились в простыню с такой силой, что ткань затрещала. Сокка двигался медленно — сначала взял только головку, провёл языком по уздечке, чувствуя, как Зуко дрожит, как его бёдра напрягаются. Потом опустился глубже — насколько мог, — и начал двигаться в ритме, который сам чувствовал. У него не было опыта — но ему делали минет, и он хотя бы в теории знал, как это работает. Когда ускориться. Когда замедлиться. Когда сжать губы плотнее, а когда — расслабить и просто скользить по всей длине. Он чувствовал вкус Зуко на языке — солоноватый, терпкий, — и от этого вкуса голова шла кругом. Зуко не стонал — скорее, рычал. Низко, гортанно, сдавленно. Его тело было натянуто как струна: каждая мышца проступила до предела, живот ходил ходуном, бёдра вздрагивали, плечи напряглись так, что проступили жилы на шее. Он сдерживался из последних сил — и эти силы таяли с каждой секундой. Сокка ускорился. Он чувствовал, как член Зуко пульсирует во рту, как его тело бьётся в беззвучной судороге. Зуко пытался что-то сказать — но выходили только обрывки, хрипы, его имя. Сокка. Снова и снова. А потом Зуко кончил — и в тот же миг вспыхнул огонь. Вся комната разом осветилась — пламя взметнулось по стенам, лизнуло балки под потолком, охватило шторы в другом конце покоев. Это был не маленький пожар. Это был полноценный огненный шторм — но он горел везде, кроме кровати. Словно Зуко, даже теряя контроль, сумел отвести пламя от того места, где они лежали. Сокка отстранился, вытер губы и оглядел комнату. Огонь гудел по стенам, пожирал шторы, свечи на столе вспыхнули сами собой. Он перевёл взгляд на Зуко — тот лежал, всё ещё дрожа, с расширенными зрачками, с лицом человека, который только что пережил извержение вулкана. — Вау, — сказал Сокка. — Я и правда в постели Хозяина Огня.