Святость твоих губ

В каменном, кажется, всегда тихом месте, молодой священник нашёптывал молитвы, подметая полы. Здесь всегда пахло ладаном, воском от сгоревших на подсвечнике свечей. И никогда не было громко, лишь когда приходил хор,— в стенах церкви его пение казалось объёмным, — или был перезвон, но музыка — не шум. Свет от множества огоньков делал воздух густым, от чего это место казалось куда более загадочным, чем кажется на самом деле. Косые лучи солнца пробивались сквозь высокие купола, падали на стены, расписанные фресками, которые окутывали пространство, превращая каменные своды в раскрытую книгу небесной истории. Центр этого мира — золоченый иконостас, взмывающий ввысь. Лики святых на иконах смотрят с бесконечным милосердием, их глаза в мерцании лампад кажутся живыми. Холодный камень под ногами хранил тысячи шагов, истоптанный, потертый, но прекрасный в этой своей эстетике. Над головой, в недосягаемой высоте, раскинулось паникадило — огромная бронзовая люстра, похожая на застывший золотой ливень. Когда начинает петь хор, голоса взлетают вверх, отражаясь от купола, и создается ощущение, будто поет само здание, — священник невольно усмехается этой мысли, прищурившись, а на лице проступает лёгкая улыбка, от которой ямочки на щеке кажутся чем-то ангельским. В канунах теплятся свечи — маленькие маяки чьей-то надежды и памяти, веры в лучшее. Обычно их ставят отчаянные, которые надеятся на Всевышнего, что всегда наблюдает сверху. Но кто может задуматься, что то, с чем сталкиваются эти люди — знак, испытание, которое научит? Воск медленно плавится, стекая тяжелыми каплями, и этот тихий треск — единственный звук, который осмеливается нарушить торжественную тишину. Ян Чонин, что уже не первый год как отдал себя Богу и службе в церкви, проходит к алтарю, что-то тихо себе нашёптывая в немой тишине. Он привык, что церковь, да и все те, кто служили с ним, неразговорчивые, потому тихие молитвы под нос, чтобы не сойти с ума в родной тишине тяжёлых стен, стало неким обрядом или тем, что спасало. Здесь запах ладана ощущается острее всего — как огромное облако, пьянящее. Тихими, едва слышными шагами, Ян подходит к Престолу, облачённому в парчу, сияющую золотом. Холодные ладони касаются краёв, а взгляд устремляется на святынь, что спокойно покоились тут всё своё существование. Отдав лёгкий поклон, юноша складывает руки и шепчет молитвы, прикрыв глаза. Длинные ресницы осторожно дрожали в своём спокойствии, пряди тёмных волос упали на лицо. — Здравствуйте.. – слышится тихое. Будто обладатель немного хриплого, низкого мужского голоса стоял тут уже вечность, но никак не решался потревожить. Молодой священник вздрагивает всем телом, оборачиваясь на знакомый голос, который слышал каждый Божий день в стенах церкви. Это был Бан Чан — приходил сюда часто, чтобы исповедаться, однако не выглядел тем, кто верит в Бога или хоть что-то смыслит в религии. — Что вы делаете здесь? – негромко спросил Ян, сложив руки на груди. Он свёл брови к переносице, надул пухлые губы, – сюда дозволено заходить только священнослужащим. — Пришёл исповедаться, – даже не задумываясь бросает Бан Чан, виновато потупив взгляд. Определённо: ничего он не знает об правилах этого места, выучил одно понятие, да и Бог с ним, – можно? Простите, я искал священника, чтобы снять свои грехи.. Чонин цокает языком. Упавшую прядь волос он убирает за ухо, всё ещё выглядя по-особому строго, но одновременно мило во всей этой своей грозности. Он убирает руки за спину, томно выдыхает, зная, что этот парень приходит не исповедаться — он приходит посмотреть на него. Это было понятно по влюблённым, отчаянным глазам, что смотрели с таким обожанием, будто Чонин и есть Бог. Уходя из алтаря, Ян всё ещё замечает этот виноватый взгляд, который теперь дырявит собственные ноги, лишь бы не смотреть на священника. Хотя заметно, что он улыбается. И Чонин невольно тоже. Он выглядит так умиротворённо, но в этот раз нервно, пока стоит возле аналоя. Будто задумал что-то и сейчас же воплотит свой план в жизнь. Чонин, если честно, уже привык к этому парню, стоял рядом, слушая, а он всё продолжал. Его мелодичный голос разбивался об стены просторного здания. Свет падал на эти непослушные кудри, сильные, жилистые руки. Глаза Бан Чана полуприкрыты, он то и дело нервно выдыхал, перечисляя свои грехи, раскаиваясь. Ян стал подмечать сам себе, что заглядывается на то, как двигается кадык, как длинные пыльцы сминают ткань собственной рубашки, как поднимается широкая грудь. — Извините, а Бог простит мои пошлые фантазии? – выводит из транса вопрос, а затем пара карих глаз, что внимательно уставилась на священника. — Бог всё простит, стоит раскаяться, – пожимает плечами, выдавая свою частую фразу, отточенную годами. Мужчина в ответ кивает, возвращаясь к исповеди: — Каюсь в своих грешных помыслах. Или нет? – он переводит смеющийся, до участившегося дыхания, нежный взгляд на Ян Чонина, который в непонимании и с немым вопросом уставился в ответ, – каюсь, что представляю священнослужащего в своих объятиях. Каюсь, что уже тысячу раз пожалел, что не поцеловал прекрасные и до одури манящие губы великолепного Ян Чонина, который, наверное думает, что я сумасшедший, – шаг вперёд, другой. Между ними — расстояние вытянутой руки, – прости, что меня манит это хрупкое создание, похожее на ангела. Прости, что я настолько грешная душа, что мне уже не искупить свои грехи. Или нет? А может я и ни о чём не жалею.. – он подходит так близко, что между ними воздух становится плотным, но даёт волю отстраниться в случае чего. Чонин смотрит на него, завороженный, с приоткрытыми губами, не зная, что и ответить на столь откровенное признание. — А знаете, небеса, как бы я хотел взять этого юношу? Чтобы он прогнулся подо мной, чтобы выстанывал моё имя.. Эти нецелованные и невинные губы так манят, как тут не согрешить? – он касается щеки Яна, огладив скулу большим пальцем, – и я пойму, если вы, Ян Чонин, отвергнете меня и не поможете искупить свою вину перед Богом.. — Любовь — не грех, – шепчет в ответ, голос от волнения дрожит, а от тепла чужой ладони на щеке по телу бегут мурашки. В этот момент словно всё замерло. И запах ладана перестал ощущаться. И дыхание обоих замерло одновременно, а потом отдались в шее пульсирующей живой жилкой — тоже одновременно. По телу побежала мелкая дрожь, а Бан Чан, улыбнувшись, накрыл чужие губы, отвернувшись от икон. Сминая, чувствуя холодок по спине от волнения. Но Ян Чонин не оттолкнул, а лишь неуверенно ответил, тихо постанывая в поцелуй, от которого моментом стало жарко в церковном одеянии. Язык сам толкнулся в чужой рот, сплетаясь в танце, а ладони, не находя себе места, устроились на широких плечах, пальцами легко сжимая. Глаза высекают искры, как у одного, так и у второго. Чан отстраняется, оставив между ними тонкую нить слюны. И так в этот момент захотелось вечно держаться за эти плечи, чтобы исповедь всегда была такой сладкой, со вкусом имбирных пряников на губах. Чтобы глаза всегда сияли, глядя так на того, кто неуверенно пытался заполучить внимание всё то время провождения, ссылаясь на свои мелкие грешки. И чтобы Бан Чан чаще касался его вот так, пусть даже сам Чонин будет смущённо бегать от него по церкви, думая, как же это неприлично в таком месте. Но ведь нравится. Нравится и исповедь, и робкие поцелуи, и Бан Чан, который стал родным, высказывая на слух Чонина всё, что на больной, широкой душе.

You go down just like Holy Mary,

Mary on a, Mary on a cross

Not just another bloody Mary,

Mary on a, Mary on a cross

If you choose to run away with me,

I will tickle you internally

And I see nothing wrong with that.