Тот, кто всегда рядом

Я проснулся уже не в духе. Внутри поселилась глухая, вязкая тревога. Она цеплялась за мысли, не давала сосредоточиться, будто кто-то медленно прибавлял звук у невидимого динамика. Я списал всё на недосып. Машинально потянулся к шее, туда, где Кёя оставил метку и коснулся её пальцами. Кожа была гладкой, почти нетронутой, лишь несколько едва заметных белых точек. Я подошёл к зеркалу и повернул голову, разглядывая побледневший след. Прошло уже несколько дней. Тогда, в кабинете, Кёя сказал прямо, что это работает временно. Кажется, метка переставала действовать и тело почувствовало это раньше меня. Всю дорогу до школы это чувство брело за мной по пятам, а когда я сел за парту, оно затихло и притаилось. И тогда Гокудера окончательно испортил мне день. Я едва успел устроиться, как сзади раздался громкий удар. Стол вздрогнул, учебник съехал к краю, а карандаш с тихим стуком покатился по полу. — Смотри, куда садишься, — фыркнул он, даже не пытаясь притвориться, что это случайность. Я невольно втянул воздух. От Гокудеры пахло порохом и грозой, но теперь к этому примешивалось что-то ещё, едкий, химический запах лекарства. Он царапнул ноздри, и к горлу подкатила тошнота. Я медленно обернулся. Первым, что бросилось в глаза, был гипс. Белый, грубый, он охватывал его правую руку от запястья до середины предплечья и выглядел так, будто его накладывали в полевых условиях. — Удивительно, — спокойно произнёс я. — Вчера тебе сломали руку, а мозги почему-то так и не вправили. Лицо Гокудеры дёрнулось. Скулы заострились, желваки заходили под кожей и он резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Я видел, как раздулись его ноздри, как напряглись плечи, как правая ладонь, та, что осталась здоровой, сама собой сжалась в кулак. Он явно собирался выплеснуть на меня всё, что кипело внутри, но осёкся. Его взгляд упал на гипс. Он смотрел на белую, нелепо топорщащуюся повязку и в зрачках у него мелькнуло что-то тёмное. Не страх, а скорее злая, бессильная память о том, что бывает, когда переходишь дорогу не тому человеку. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. Кулак сжался так, что костяшки побелели, но он так и не замахнулся. — Ты... — выдохнул он сквозь зубы, и это «ты» прозвучало хрипло, почти сдавленно. — Продолжишь, — я кивнул на его здоровую руку, — вторую тоже сломаешь. Он стиснул зубы, прожёг меня взглядом и всё же промолчал. Я отвернулся, но легче не стало. Настроение испортилось окончательно, а странное чувство внутри сделалось заметнее и яснее. Я снова коснулся шеи. След от метки почти не чувствовался. А ведь ещё вчера кожа под ним была чуть горячее, чем везде, теперь же осталась ровной и прохладной. И одновременно с этим чужие запахи, которые я почти перестал замечать, снова начали проступать. Пока ещё тихо, на грани слышимости, но уже различимо. Пахло мелом от доски, чужим завтраком и потом с физкультуры. Я медленно выдохнул, пытаясь унять нарастающую тревогу. Нет. Только не сейчас. Только не снова. Я нахмурился. Это ощущение... Оно казалось слишком знакомым. Тогда я тоже думал, что просто устал. Потом стало трудно находиться среди людей. Потом запахи начали раздражать, вгрызаться в ноздри, вызывать тошноту. Нет... Не может быть. Я ведь только недавно через это прошёл. Не могло же всё начаться снова... Когда прозвенел звонок на перемену, я поднялся почти сразу. Мне хотелось только одного — добраться до кабинета Дисциплинарного комитета. Там всегда было тихо, там не толпились чужие люди и воздух пах сандалом, сухим, тёплым, безопасным. Я уже свернул в нужный коридор, когда что-то мягкое с размаху врезалось мне в ноги. — Уаааа! Я машинально удержал равновесие, а вот маленький ребёнок, вцепившийся в мою штанину, едва не сел на пол. Пухлые пальчики отчаянно комкали ткань, а сам он больше напоминал потерявшийся свёрток. Я растерянно опустил взгляд. — ...Ребёнок? Мелкий вцепился в мою штанину так, будто от этого зависела его жизнь. Пухлые пальчики побелели от напряжения, кудрявая голова уткнулась мне в колено, а коровьи рожки на костюме дрожали в такт всхлипам. — Эй... отпусти. Я осторожно попытался разжать его пальцы. Маленькие, пухлые, но на удивление цепкие. Бесполезно. Стоило отвести одну ладошку, как вторая сжималась ещё крепче, словно маленький капкан. Я снова потянулся к нему. Но не успел. — Н-е-е-е-ет! Вой прорезал тишину коридора и улетел куда-то к лестнице. Он замотал головой так, что афро подпрыгнуло, а рожки закачались. — Не трогай! Мокрая от слёз щека прижалась к моей штанине. Горячее дыхание обжигало кожу сквозь материю. — Хорошо пахнет! Я стиснул зубы. — Да понял я... Но мне идти надо. Я взял его за плечи и потянул, мягко, но настойчивее, чем в первый раз. Он тут же надулся. Нижняя губа выпятилась, а в огромных, полных слёз глазах блеснуло упрямство. — Не-е-е-ет!! Он едва не лёг на пол, продолжая обеими руками держаться за мою ногу. — Ламбо не отпустит! Никому не отдаст! Я моргнул. Ламбо. Точно. Как я сразу не понял? Этот мелкий всегда приносил за собой неприятности, и к тому же он был шумным, просто невыносимо шумным, а мне сейчас хотелось только одного — тишины. Я потёр переносицу и почувствовал, как внутри закипает глухое, тягучее раздражение. Мне и без того было паршиво с самого утра, а теперь ещё и это. Что сегодня вообще происходит?.. Ещё минуту назад мне казалось, что хуже уже не будет. Похоже, я ошибался. Я стиснул зубы и, не глядя на него, сделал шаг вперёд. Ламбо не отцепился. Его ладони сжались только крепче, а сам он, волочась за мной по полу, издал возмущённый всхлип. Я сделал ещё шаг. За ним последовал ещё один жалобный вскрик. — Отпусти, — бросил я, не оборачиваясь, и продолжал идти. Он не отпустил. Маленькие ноги в коровьих башмачках беспомощно скребли по плитке, но тело упрямо тащилось следом, повиснув на моей ноге, как якорь. Его всхлипы становились громче, перерастали в скулёж, а потом в самый настоящий, отчаянный рёв. Я чувствовал, как ткань штанины натянулась и промокла насквозь от горячих слёз. Я тяжело вздохнул, стараясь подавить растущее раздражение. Наклонился чуть ниже и заговорил, насколько мог мягко: — Ламбо, послушай... Я правда спешу. Мне очень нужно идти. Давай ты меня отпустишь, хорошо? Он мотнул головой и сильнее вцепился в штанину. — Нет! Не пущу! — Ну чего ты... — я осторожно коснулся его плеча. — Я же не навсегда ухожу. Просто нужно в одно место. Ты же умный мальчик, понимаешь? Кажется, слово «умный» сработало не в ту сторону. Ламбо вдруг оторвал от моей ноги мокрое лицо и гневно сверкнул глазами. — Не понимаю! Ламбо ничего не понимает! Ламбо тут, с тобой! А ты уходишь! Он задышал часто-часто, как заводная игрушка, у которой вот-вот сорвёт резьбу. Грудь под коровьим костюмом вздымалась всё выше. — Я не ухожу насовсем... — УХО-О-ОДИШЬ! Вой ударил по ушам. Ламбо запрокинул голову и заревел в голос, да так громко, что где-то на лестнице, кажется, что-то упало. Слёзы брызнули из глаз в три ручья, кулачки заколотили по моей ноге. — Плохой! Плохой! Все уходят! Ламбо не отпустит! — Да подожди ты... — НЕ-Е-Е-ЕТ!!! Он зашёлся в рёве, захлёбываясь слезами. А потом вдруг замолчал, резко, словно его выключили. В наступившей тишине он судорожно всхлипнул, запустил руку глубоко в свою шевелюру и выдернул оттуда базуку. Огромную. Розовую. С длинным гранёным стволом, тускло блеснувшим под лампами. Я даже не успел ничего сказать. — Вот! — выкрикнул Ламбо, шмыгая носом. — Ламбо выстрелит! Тогда ты узнаешь! — Что узнаю?.. Поздно. Раздался короткий, мягкий «пуф», будто кто-то выбил пробку из бутылки. Перед глазами взметнулось розовое облако, густое и приторно пахнущее чем-то сладким. Я закашлялся и отшатнулся. Дым рассеялся за пару секунд. На полу, с розовой базукой на коленях, сидел взрослый парень. Чёрная рубашка, расстёгнутая на груди, тёмные брюки, тёмные кудри, спадающие на плечи. Он моргнул раз, другой, поднял голову и встретился со мной взглядом. И замер. На лице застыл настоящий ужас. Он словно перестал дышать. В его зелёных глазах что-то щёлкнуло, узнавание, мгновенное и отчётливое. Он смотрел на меня так, словно увидел призрака, которого меньше всего хотел бы встретить. Рот приоткрылся, губы побелели. А потом он огляделся. Быстро. Резко. Влево, вправо, назад. Шея дёрнулась с такой скоростью, что кудри хлестнули по плечам. Он осматривался так, словно каждая лишняя секунда могла стоить ему жизни. — О боже... — выдохнул он и тут же осёкся. Базука с глухим стуком упала на пол, но он даже не посмотрел на неё. Поднялся одним рывком и выпрямился передо мной. — Господин Наоми... — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, с той особой вежливостью, от которой у меня мурашки пошли по спине. — Приношу глубочайшие извинения. Я не должен был здесь появляться. Меня здесь не было. Он чуть поклонился, быстро, но безукоризненно. — Прошу вас, забудьте. Развернулся и рванул прочь. Его фигура мелькнула в конце коридора и исчезла за поворотом. Тишина. Я стоял посреди пустого коридора и смотрел на то место, где только что сидел взрослый Ламбо. На полу осталась только розовая базука. — ...Что это вообще было? Я провёл ладонью по лицу. Утро, которое началось с непонятной тревоги, продолжало катиться куда-то в абсурд. Сначала Гокудера со своим гипсом и неработающими мозгами. Теперь вот это. Я наклонился, поднял базуку и повертел в руках. Тяжёлая. Холодная. Пахнет всё тем же сладким дымом. Из дула свисала крошечная бирка с полустёртой надписью: «Собственность Бовино». Как она вообще поместилась в афро пятилетнего ребёнка? Я покрутил её ещё раз и осторожно прислонил к стене. Наверняка кто-нибудь из семейства Савады будет её искать. Пусть забирают. Я выпрямился и снова зашагал в сторону кабинета. С каждым шагом воздух становился тяжелее. Странное чувство внутри никуда не делось, наоборот, после всей этой сцены оно усилилось, к горлу подкатила знакомая тошнота. Я уже испытывал её несколько недель назад и тогда списывал на усталость, пока не стало поздно. Теперь я знал, что это значит. Метка истончилась. Держалась дольше, чем говорил Кёя, но всё равно подошла к концу. И тело начинало реагировать на это так же, как в прошлый раз, только быстрее. Гораздо быстрее. До кабинета оставалось всего ничего: два поворота по коридору и короткая лестница на третий этаж. Я почти бежал, не чувствуя ног, только глухой стук сердца где-то в горле. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Запахи смешивались, расплывались, и только один я продолжал искать среди них, как путеводную нить — сандал. Я завернул за последний угол и замер. Кёя стоял у двери кабинета, прислонившись плечом к косяку. Он был не один. Рядом с ним, чуть ближе, чем допускали обычные приличия, стояла девушка. Тонкая, изящная, с длинными светлыми волосами, рассыпанными по плечам. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде читалось что-то большее, чем простая вежливость. Лёгкий румянец тронул её щёки, когда она что-то тихо говорила, чуть наклонив голову. Я не слышал слов, но видел, как она поправила прядь волос за ухо, и этот жест выглядел интимным, слишком явным для простой беседы. Внутри у меня что-то оборвалось. Не тревога. Не страх. А слепое, горячее, совершенно нерациональное чувство, которое вспыхнуло раньше, чем я успел его осознать. Оно поднялось из живота в грудь, сдавило горло и ударило в виски горячей пульсацией. Она была омегой. Я почувствовал её запах, лёгкий, цветочный, с нотками засахаренных фруктов. Наверное, она пахнет приятно. Не то что я сейчас, одной тревогой и жаром. Мысль мелькнула и тут же утонула в слепой, всепоглощающей ревности. Кёя слушал её. Не прогонял. Но и не склонялся к ней. Его поза была расслабленной, а взгляд скользил где-то поверх её головы, в пространство. Я узнал этот взгляд. Он означал, что Кёя терпит, но не участвует. И всё же внутри меня кипела ревность. Я не заметил, как ноги понесли меня вперёд. Коридор сузился до одного-единственного силуэта — широкие плечи, чёрный китель, знакомый до последней складки. Я подошёл и встал рядом, почти вплотную, не глядя на девушку, не произнося ни слова. Просто обозначил себя. Просто занял место, которое уже считал своим. Девушка запнулась на полуслове. Перевела взгляд на меня, потом снова на Кёю. В её глазах мелькнуло понимание и тихая досада. Она отступила на шаг, прижимая папку к груди, и едва заметно поклонилась. — Я позже, Хибари-сан, — произнесла она тихо и исчезла быстрее, чем я успел запомнить её лицо. Кёя медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза, только что смотревшие сквозь девушку, задержались на моём лице. На миг, мне показалось, что-то мелькнуло в них, но он ничего не сказал. Я только почувствовал, как его запах чуть заметно смягчился и потянулся ко мне. Я просто шагнул вперёд, уткнулся лицом в его плечо и крепко, насколько хватило сил, обхватил руками. Глаза закрылись сами собой. Сандал обрушился на меня сразу, тёплый, густой, привычный до мурашек. Раньше он успокаивал. Раньше от него становилось легче, тише, безопаснее. Но сейчас каждая нота этого запаха подливала масла в огонь. Жар не отступал. Он расползался, затапливал грудную клетку, поднимался к горлу. Я ждал, что станет легче. Что колючая тревога, мучившая всё утро, наконец отпустит. Но не отпустило. Наоборот. Где-то внизу живота зародился жар, слабый поначалу, едва заметный. Но с каждым вдохом он набирал силу, растекался по телу горячей волной, заставляя пальцы дрожать. Запах Кёи не тушил этот жар, а раздувал его сильнее. Сердце колотилось быстрее, кожа под формой становилась слишком горячей. — Кёя... — выдохнул я, не открывая глаз и не разжимая рук. — Мне... жарко. Его ладонь легла мне на затылок, но даже это прикосновение теперь обжигало. Я прижимался всё сильнее, вжимался лицом в ткань его рубашки, но легче не становилось. Стоило хоть на сантиметр отстраниться, как внутри начинало болезненно тянуть, а жила натягивалась до предела и грозила порваться. Хотелось ближе. Ещё ближе. Почему, я не понимал. Тело требовало чего-то, чего я не мог ему дать, и от этой невозможности к горлу подкатывала глухая, звериная паника. Я тёрся щекой о его плечо. Настойчиво, неосознанно, оставляя на чёрной ткани свой запах, но этого было мало. Я перебрался выше, к шее, туда, где под кожей бился его пульс и где сандал был гуще всего. Горячий, тяжёлый, он пульсировал в такт моему сердцу, и я потянулся к нему, как к единственному источнику воздуха. Его запах был слишком близко. Я вдохнул ещё раз. Потом ещё. Хотелось... В следующий миг я почувствовал вкус его кожи. Сандал ударил в меня сплошной волной, горячей, резкой, ошеломляющей. Я даже не понял, в какой момент мои зубы коснулись его шеи. Просто только что я вдыхал его запах, а теперь рот наполнился теплом и вкусом, и это было правильно. Так правильно, что из груди вырвался глухой, дрожащий выдох. Кёя замер. Его пальцы резко сжались у меня на затылке, и он застыл. Всем телом. Каждой мышцей. Всего на мгновение. Будто сам не понял, что произошло. А я не мог разжать челюсти. Не хотел. Вцепился зубами в его кожу и зажмурился, чувствуя, как по телу растекается горячее, вязкое удовлетворение. Это было вкусно. Это было нужно. Мне было мало, хотелось ещё, глубже, ближе, чтобы его запах пропитал меня насквозь и остался внутри навсегда. Я не заметил, как его руки сомкнулись на моей спине. Не заметил, как он притянул меня ближе. Просто вдруг оказалось, что пол уходит из-под ног, а за спиной захлопывается дверь и щёлкает замок. Диван встретил меня мягко. Спина утонула в пледе, всё ещё пахнущем им. Кёя опустил меня на подушки, навис сверху, упираясь коленом в край дивана. Его ладонь легла мне на затылок, твёрдо и уверенно, и чуть надавила, заставляя запрокинуть голову. Я разжал зубы только тогда, когда почувствовал его дыхание на своей шее. Горячее. Близкое. А в следующую секунду он прикусил кожу прямо над железой, туда, где старый след почти исчез. Я вздрогнул всем телом. Сандал захлестнул меня с головой, и на короткий миг стало легче, будто внутрь влили что-то горячее и правильное, то, чего так не хватало. Но этот миг прошёл. Жар внутри даже не думал отступать. Он стал другим, не таким острым, но более глубоким, растекающимся от самой сердцевины. Укус Кёи помог, но не так, как в прошлый раз. Не так, как должно было быть. И тогда я услышал низкий, сдавленный выдох, почти рычание. Он шёл из груди Кёи, глухой, напряжённый, полный того же самого жара, что пожирал меня изнутри. Я почувствовал, как дрогнули его пальцы на моём затылке. А потом он заговорил. Всего одно слово, сказанное напряжённо и хрипло, будто каждое давалось ему с трудом. — Терпи. Я замер. Это слово не было ни приказом, ни утешением. Оно прозвучало так, словно Кёя держался из последних сил и говорил это не только мне, но и себе. И от звука этого голоса внутри всё перевернулось. Я чувствовал, как его пальцы всё ещё сжимаются на моём затылке, как его дыхание остаётся рваным и тяжёлым. Чувствовал, как моё тело дрожит, требуя чего-то большего, чего-то, чему я пока не знал названия. Я открыл глаза. Он смотрел на меня сверху вниз. Всё тот же ледяной взгляд, всё та же непроницаемая маска. Но запах его был густым, шальным, почти неконтролируемым. На его шее, чуть выше воротника, проступал след от моих зубов. Я смотрел на этот след, и внутри поднималось что-то тёмное, собственническое. Хотелось ещё. Хотелось, чтобы он пах только мной. И где-то на краю сознания, совсем тихо, билась мысль, что этого всё равно мало.