До луны и обратно...

Субботний вечер должен был быть идеальным. По крайней мере, именно так Гермиона представляла его себе несколько недель назад, когда они с Роном рассылали приглашения. Их квартира в Лондоне была наполнена голосами, смехом и запахом еды. На кухне кто-то уже открыл сливочное пиво, в гостиной играла тихая музыка, а на журнальном столике стоял торт, который Луна почему-то украсила живыми ромашками. — Это символ внутреннего спокойствия, — совершенно серьезно объяснила она Гарри. — Тогда Гермионе понадобится целое поле таких цветов, — усмехнулся Джордж. Все рассмеялись. Гермиона тоже улыбнулась — искренне, хоть и устало. Гарри первым обнял ее, протягивая аккуратно упакованный подарок. — С днем рождения, Гермиона. Рядом Луна мягко коснулась ее плеча. — Ты сегодня выглядишь так, будто слишком много думаешь. — Как обычно, — хмыкнул Гарри. Следом пришли Невилл и Ханна, затем Дин Томас, Ли Джордан, сестры Патил. Квартира быстро наполнилась людьми и теплом. И только Рон с самого начала был где-то… не здесь. Он смеялся громче всех, хлопал Джорджа по плечу, обсуждал с Ли поставки новых метел для магазина квидича, постоянно отвлекался на разговоры. За весь вечер он ни разу по-настоящему не посмотрел на Гермиону. Она заметила это не сразу. Сначала были мелочи. Он забыл зажечь свечи на торте, и это сделал Гарри. Подарок Рона так и остался где-то «потом». Когда Падма спросила: — Рон, а что ты организовал для именинницы? Он растерянно моргнул. — Ну… вечеринку? Хотя почти все подготовила Гермиона. Музыку. Еду. Список гостей. Даже украшения. Джордж неловко кашлянул и перевел тему. Но Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Позже она стояла на кухне, разливая чай, когда услышала голоса из гостиной. — Нет, ты не понимаешь, Ли, если возьмем новую линейку французских метел, прибыль будет сумасшедшая… Рон говорил с таким воодушевлением, которого она давно не слышала в разговорах с ней. — Рон, — позвала Гермиона, выглянув из кухни. — Поможешь? — Сейчас, минуту! Но прошло десять минут. Потом пятнадцать. В итоге чай помог разнести Невилл. Гермиона старалась не обращать внимания. Правда старалась. Она улыбалась гостям, слушала Луну, смеялась над шутками Джорджа. Только внутри постепенно росло странное ощущение одиночества — даже в собственной квартире, полной людей. И хуже всего стало позже. Когда пришло время торта. Все собрались в гостиной, Гарри погасил свет, Луна едва не подожгла салфетки своей палочкой, а Джордж фальшиво затянул поздравительную песню. Гермиона засмеялась впервые за вечер по-настоящему. Она обернулась к Рону. Он в этот момент стоял у окна вместе с Ли, увлеченно рассматривая какие-то схемы на пергаменте. Он даже не заметил, что все уже начали петь. Гарри осекся первым. Невилл отвел взгляд. А Гермиона вдруг почувствовала себя ужасно глупо. Будто она ждала чего-то, что важно только ей одной. — Рон! — окликнул Джордж. Тот поднял голову. — А? Что? — Вообще-то, у твоей девушки день рождения. — Да знаю я, — раздраженно бросил Рон. — Мы просто обсуждаем работу. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Гермиона медленно поставила нож для торта на стол. Рон, кажется, только сейчас понял, как прозвучали его слова. — Гермиона, я не это имел в виду… Но она уже улыбнулась той спокойной улыбкой, которая всегда означала обратное. — Все нормально, — тихо сказала она. — Правда. И именно в этот момент в дверь постучали. Все переглянулись. — Ты еще кого-то приглашала? — спросил Гарри. Гермиона нахмурилась. — Нет… Джордж открыл дверь первым. И через секунду его брови медленно поползли вверх. — Ого, — протянул он. — Вот это становится интересным. На пороге стоял Теодор Нотт. Теодор Нотт выглядел так, будто сошел со страниц дорогого магического журнала. Темное пальто, небрежно уложенные волосы и огромный букет белых и синих цветов в руках — настолько большой, что Джордж присвистнул. — Нотт, ты собрался поздравлять Гермиону или открывать цветочную лавку? — Одно другому не мешает, — невозмутимо ответил Тео. А потом протянул Гермионе длинную темную коробку. — С днем рождения, Грейнджер. Она удивленно подняла крышку — и буквально застыла. — Тео… это же… — Первое издание «Северных рунических структур», — с легкой улыбкой сказал он. — Из библиотеки моего деда. Ты как-то упоминала, что искала его. Гермиона осторожно провела пальцами по старой обложке. — Это невозможно достать. — Поэтому я и подарил. На секунду в комнате стало тихо. Даже Гарри выглядел впечатленным. — Ладно, — признал Джордж. — Теперь мой подарок выглядит как преступление против дружбы. Все рассмеялись. Кроме Рона. Он стоял чуть в стороне с таким выражением лица, будто вот-вот разобьет чей-нибудь стакан. Тео тем временем уже спокойно здоровался со всеми: с Гарри — коротким кивком, с Луной — странным разговором о фестралах, с Невиллом — обсуждением теплиц Хогвартса. И что раздражало Рона сильнее всего — все общались с ним легко. Без напряжения. Без неловкости. Даже Ли Джордан уже смеялся над какой-то его шуткой. — Не думал, что слизеринцы умеют быть людьми, — хмыкнул Джордж. — Мы тщательно скрываем это, — серьезно ответил Тео. Снова смех. Рон резко поставил стакан на стол. — Гермиона. На кухню. Сейчас. Она нахмурилась, но пошла за ним. Стоило двери закрыться, как Рон повернулся к ней. — Какого черта здесь делает Нотт? — Он мой коллега. — Он слизеринец. — И что? — И то, что ты даже не сказала, что пригласила его! Гермиона скрестила руки. — Потому что не обязана отчитываться за список гостей. — Ты серьезно притащила сюда Нотта? — Во-первых, не «притащила». Во-вторых, это мой день рождения, Рон. И я сама решаю, кого приглашать. Он сжал челюсть. — Вы слишком много времени проводите вместе. Гермиона недоверчиво усмехнулась. — О, правда? А ты заметил это между разговорами о метлах? Это ударило точно в цель. Рон замолчал. На секунду ей даже показалось, что он извинится. Но вместо этого он только холодно бросил: — Делай что хочешь. И вышел обратно в гостиную. Гермиона осталась на кухне одна, медленно выдыхая. Когда она вернулась, атмосфера уже снова была шумной и веселой. Только Рон теперь пил. Много. Сначала огневиски казался просто способом расслабиться. Потом — способом не смотреть на то, как Тео сидит рядом с Гермионой на диване и спокойно обсуждает с ней древние руны. Как Луна слушает его с интересом. Как Гарри смеется над его саркастичными замечаниями. Как даже Джордж, черт бы его побрал, предлагает ему работать в магазине шуток. Каждый новый смешок в комнате раздражал Рона сильнее. Особенно потому, что Тео даже не пытался никого очаровывать. Он просто… был собой. И Гермиона рядом с ним выглядела легче. Спокойнее. Живее, чем рядом с Роном за последние месяцы. Рон опрокинул еще один стакан огневиски. — Полегче, приятель, — тихо сказал Гарри. — Я в порядке. Но это было не так. Потому что в другом конце комнаты Гермиона смеялась. И причиной этого смеха был не он. К полуночи квартира наконец опустела. Последним ушел Гарри — задержался в дверях, будто хотел что-то сказать Гермионе, но передумал. Луна мягко обняла ее на прощание и шепнула: — Не позволяй плохому вечеру убедить тебя, что ты не заслуживаешь хорошего. Гермиона только слабо улыбнулась. Когда дверь закрылась, в квартире наступила тяжелая тишина. Рон молча прошел в гостиную и сел в кресло, наблюдая, как Гермиона собирает пустые бокалы, складывает тарелки и убирает остатки праздничного вечера, который давно перестал ощущаться праздником. Он не предложил помочь. Даже не пошевелился. И, что хуже всего, она уже не ждала этого. Только бы не начал снова спорить. Только бы не испортил остаток ночи окончательно. Она двигалась по кухне механически, убирая крошки со стола. В раковине звенела посуда, а за спиной чувствовался взгляд Рона. Тяжелый. Молчаливый. Недовольный. — Ты специально это сделала? — наконец спросил он. Гермиона устало закрыла глаза. — Не начинай. — Нет, серьезно. Нотт. Из всех людей — Нотт. Она медленно повернулась. — Тео пришел поздравить меня. В отличие от некоторых, он хотя бы помнил, какой сегодня день. Рон резко поднялся. — Вот как теперь? — А как иначе, Рон? Ты весь вечер либо игнорировал меня, либо пил. — Потому что этот слизеринец крутился вокруг тебя! — Он хотя бы разговаривал со мной! Тишина после этих слов ударила сильнее крика. Рон отвернулся первым. — Я иду спать, — глухо сказал он. Гермиона ничего не ответила. Она специально задержалась в ванной почти на сорок минут. Стояла под горячей водой дольше, чем нужно, надеясь, что когда выйдет — Рон уже будет спать. Ей не хотелось разговаривать. Не хотелось ссор. Не хотелось ничего. Только тишины. Но когда она вышла из ванной в длинной футболке и с влажными волосами, свет в спальне все еще горел. Рон сидел на краю кровати. — Ты долго, — сказал он. Гермиона молча подошла к комоду. Она чувствовала напряжение в комнате почти физически. Рон встал и подошел ближе. — Гермиона… Она уже знала этот тон. Устало прикрыла глаза. — Рон, я правда очень устала. Он коснулся ее руки, потом притянул ближе. Слишком резко. Будто пытался не обнять, а удержать. — Перестань отталкивать меня, — раздраженно сказал он. — Я не отталкиваю, я просто не хочу сейчас. Но Рон будто не слышал. После всего вечера, после ревности, алкоголя и злости, ему отчаянно хотелось почувствовать, что она все еще его. Он снова попытался притянуть ее к себе, уже грубее. И в этот момент Гермиона резко оттолкнула его. — Хватит! Рон замер. Она смотрела на него с таким разочарованием, что ему стало почти не по себе. — Ты вообще себя слышишь? — тихо, но жестко сказала она. — Ты весь вечер вел себя как идиот, а теперь думаешь, что можешь просто… что? Сделать вид, будто ничего не произошло? — Я твой парень. — И это не дает тебе права хватать меня, когда я сказала «нет». Последнее слово прозвучало особенно отчетливо. Рон медленно опустил руки. Гермиона взяла подушку и одеяло. — Гермиона… — Не сейчас. Она вышла из спальни и ушла в гостиную. Диван был неудобным и узким, но впервые за вечер, укрывшись в темноте, она почувствовала хоть какое-то облегчение. Следующая неделя пролетела для Гермионы почти незаметно. После дня рождения они с Роном будто существовали рядом, но не вместе. Они разговаривали — о бытовых мелочах, работе, счетах, планах на выходные. Но что-то важное между ними осталось недосказанным после той ночи. И Гермиона с головой ушла в работу. Законопроект, который они дорабатывали с Тео, наконец выходил на рассмотрение Визенгамота. Это была одна из самых важных реформ за последние годы — защита прав маглорожденных волшебников при трудоустройстве в Министерстве. И Гермиона вложила в него слишком много сил, чтобы позволить себе ошибиться. Особенно теперь. Особенно после того, как Кингсли лично назначил ее выступающей перед слушателями. В четверг утром она почти на бегу сказала Рону: — Я сегодня буду поздно. Нужно закончить последние правки перед заседанием. Он только кивнул, не отрываясь от газеты. — Угу. И это почему-то задело ее сильнее, чем мог бы любой спор. В Министерстве Гермиона провела весь день без перерыва. Документы. Поправки. Аргументы. Статистика. Репетиция выступления. Тео несколько раз пытался заставить ее хотя бы поесть. — Грейнджер, ты сейчас упадешь прямо на законодательную систему Британии. — Я занята. — Ты не ела с утра. — Потом. — Ты говоришь «потом» уже шесть часов. Она только отмахнулась. К вечеру кабинет почти опустел. За окнами Министерства давно стемнело, магические лампы мягко мерцали над столами, а у Гермионы уже расплывались строчки перед глазами. Она встала, чтобы взять очередную папку — и мир вдруг качнулся. Пришлось схватиться за край стола. — Черт… — Именно это я и собирался сказать. Гермиона резко подняла голову. В дверях стоял Гарри. Он нахмурился сразу, едва увидел ее лицо. — Мерлин, Гермиона, ты выглядишь ужасно. — Спасибо. Он подошел ближе и буквально выхватил у нее бумаги. — Когда ты в последний раз спала? Она промолчала. — Гермиона. — Не помню. — А ела? Снова тишина. Гарри медленно потер переносицу. — Ты издеваешься над собой. — У меня выступление завтра. — А если ты свалишься посреди заседания? Она устало опустилась в кресло. Только сейчас позволила себе признать, насколько вымотана. Гарри смотрел на нее уже мягче. — Слушай… закон отличный. Правда. Ты готова. — Не уверена. — Гермиона Грейнджер не уверена? Надо срочно записать дату. Она слабо улыбнулась. И впервые за день напряжение немного отпустило. Гарри сел на край стола и вдруг неожиданно сказал: — Я вообще пришел рассказать тебе кое-что. — Что? Он выглядел почти смущенным. Что для Гарри Поттера было редкостью. — Я… хочу сделать Луне предложение. Гермиона моргнула. А потом ее лицо впервые за всю неделю по-настоящему просветлело. — Гарри… — Только не начинай плакать. — Я не плачу! — У тебя уже глаза блестят. Она тихо рассмеялась. — Ты уверен? Гарри улыбнулся — спокойно и очень счастливо. — Да. И Гермиона вдруг поняла, что не видела его таким уже очень давно. — Она скажет «да», — тихо сказала она. — Надеюсь. — Гарри. Это Луна. Она бы вышла за тебя даже на луне. Буквально. Он засмеялся. **** Больше года назад отношения Гарри и Джинни закончились окончательно. После войны Джинни изменилась сильнее, чем кто-либо ожидал. Слава Гарри, внимание прессы, постоянные приглашения, восхищение окружающих — все это постепенно поглотило ее. Та живая, смелая девушка, в которую Гарри когда-то влюбился, будто растворилась под блеском чужого восхищения. Она стала тщеславной, раздражительной и болезненно ревнивой. Особенно — когда дело касалось Гермионы. Джинни никогда не могла принять то, насколько важное место Гермиона занимает в жизни Гарри. Она видела в ней соперницу, хотя между Гарри и Гермионой никогда не было ничего романтического. Их связь была гораздо глубже и прочнее обычной влюбленности — связь людей, прошедших войну бок о бок. Гермиона всегда оставалась рядом с Гарри. Когда весь Хогвартс отвернулся от него во время Турнира Трех Волшебников — именно Гермиона поддерживала его каждый день. Когда Рон ушел во время поисков крестражей, оставив их одних посреди зимнего леса, — Гермиона осталась. Она стерла собственным родителям память о себе и пошла за Гарри, прекрасно понимая, что может никогда не вернуться. Она снова и снова выбирала его — в самые страшные, самые безнадежные моменты их жизни. И Гарри никогда этого не забывал. Для него Гермиона давно стала семьей. Человеком, без которого он не представлял собственной жизни. Но Джинни этого не понимала. Или не хотела понимать. И однажды все закончилось ультиматумом. Либо она — либо Гермиона. Для Гарри этот выбор оказался невозможным. Он не мог отказаться от человека, который столько раз спасал его, верил в него тогда, когда никто другой не верил, и был готов умереть ради него. Именно тогда Гарри окончательно понял, что любовь, построенная на ревности и требованиях отказаться от близких людей, никогда не станет чем-то настоящим. После расставания с Джинни Гарри долгое время вообще избегал отношений. Он слишком устал от громких эмоций, ревности, постоянного давления и ощущения, будто его любят не как человека, а как символ. После войны вся его жизнь превратилась в бесконечное внимание окружающих: интервью, приемы, статьи в газетах. Люди продолжали видеть в нем Мальчика-Который-Выжил, героя, знаменитость — кого угодно, только не самого Гарри. И именно рядом с Луной все это впервые исчезало. Их сближение произошло почти незаметно. Сначала это были случайные встречи — в Министерстве, на благотворительных вечерах, в доме Гарри и Гермионы, куда Луна часто заходила вместе с ними после работы. Потом — длинные разговоры поздними вечерами. Луна могла часами рассказывать о путешествиях, редких магических существах, древних легендах и вещах, которые большинство людей посчитали бы странными или нелепыми. Но Гарри нравилось слушать ее. С Луной никогда не нужно было притворяться сильным. Она не восхищалась его славой. Не ждала от него геройства. Не пыталась изменить его. Луна смотрела на мир совершенно иначе — мягко, спокойно и удивительно глубоко. Она замечала красоту там, где остальные проходили мимо. Видела чувства, которые люди старались скрывать. И обладала редким даром принимать человека целиком — со всеми страхами, шрамами и болью. Рядом с ней Гарри впервые за много лет начал чувствовать себя спокойным. Луна не задавала вопросов о кошмарах, но всегда замечала, когда ему становилось тяжело. Просто садилась рядом, брала за руку и начинала рассказывать что-нибудь совершенно невероятное про морщерогих кизляков или экспедиции в Исландию, пока он не начинал улыбаться. Она никогда не ревновала его к Гермионе. Наоборот — Луна одной из немногих действительно понимала их связь. Понимала, что между Гарри и Гермионой существует не романтика, а нечто куда более старое и прочное — доверие людей, переживших войну вместе. И именно это окончательно покорило Гарри. Луна не пыталась занять чье-то место в его жизни. Не требовала выбирать. Не превращала любовь в борьбу за внимание. Она просто была рядом. Теплая. Светлая. Немного странная. Невероятно умная. И удивительно настоящая. Со временем Гарри начал замечать, что ищет ее взглядом в любой комнате. Что первым делом хочет рассказать новости именно ей. Что рядом с ней даже тишина становится уютной. Он полюбил ее не внезапно. Это чувство росло медленно, спокойно и глубоко — как что-то, что всегда должно было случиться. И однажды Гарри понял, что впервые в жизни рядом с кем-то чувствует не тревогу, не страх потери и не необходимость быть идеальным. А дом. ******** — А теперь ты идешь домой. — Гарри— — Нет. Никаких «еще пять минут». Ты едва стоишь. Он собрал часть ее бумаг в аккуратную стопку. — Остальное закончишь утром. Выспавшаяся Гермиона страшнее любого адвоката Визенгамота. Она устало выдохнула. И впервые за несколько дней позволила кому-то о себе позаботиться. — Ладно, — тихо согласилась она. Гарри довольно кивнул. — Вот и отлично. А теперь иди домой, пока я не вызвал Кингсли и не рассказал, что его лучшая сотрудница пытается умереть от переутомления. К тому моменту, когда Гермиона вышла из Министерства, Лондон уже давно утонул в темноте. Огромный атриум почти опустел — только редкие сотрудники спешили к каминам или лифтам, тихо переговариваясь после долгого рабочего дня. Магические свечи под высоким потолком мерцали тускло и размыто, и у Гермионы от этого света начинало болезненно ломить виски. Она чувствовала себя ужасно. Голова кружилась. Ноги подкашивались от усталости. Перед глазами все плыло после бесконечных часов за документами. Но закон был готов. Поправки внесены. Речь подготовлена. Завтра ей предстояло выступать перед Визенгамотом. Обычно это принесло бы ей удовлетворение. Сегодня — только опустошение. Она медленно спустилась по ступеням Министерства, плотнее запахивая пальто. Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставив на секунду прикрыть глаза. Трансгрессия далась тяжело. На мгновение мир привычно сжался вокруг нее, а потом Гермиона появилась в узком переулке недалеко от дома. Ей пришлось опереться рукой о кирпичную стену, чтобы удержать равновесие. — Соберись… — устало прошептала она самой себе. До дома оставалось меньше минуты пешком. Окна квартиры светились теплым желтым светом. Значит, Рон уже вернулся с работы. Последние месяцы он подрабатывал у Ли Джордана в магазине товаров для квиддича — продавал метлы, экипировку, зачарованные мячи и постоянно жаловался на покупателей. Обычно Гермиона хотя бы пыталась поддерживать разговоры об этом. Сегодня ей хотелось только душ и несколько часов сна. Она поднялась по лестнице медленно, почти машинально достала ключи и открыла дверь. Тишина. Странная. Не та уютная тишина дома, где тебя ждут. Слишком тяжелая. Гермиона переступила порог и уже собиралась снять пальто, когда ее взгляд упал на обувь возле стены. Красные туфли на высокой шпильке. Яркие. Лакированные. Почти вызывающие. Гермиона застыла. Ни одна из ее подруг никогда не носила ничего подобного. Сердце вдруг пропустило удар. А потом забилось слишком быстро. Нет. Нет, нет, нет… Она медленно закрыла дверь, стараясь не издать ни звука. И тогда услышала. Приглушенный смех. Тяжелое дыхание. Томный женский стон, от которого внутри все мгновенно похолодело. Мир вокруг будто стал вязким. Нереальным. Гермиона двинулась вперед медленно, словно во сне. Каждый шаг отдавался глухим шумом в ушах. Она уже знала. Еще до того, как подошла к спальне. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились сбивчивые звуки, скрип кровати, чужое дыхание. Гермиона остановилась в коридоре. А потом посмотрела внутрь. И время замерло. Лаванда Браун сидела на Роне в их постели. В их кровати. В их спальне. Среди их вещей. Они были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили ее появления. Руки Рона лежали на бедрах Лаванды, ее волосы рассыпались по его плечам, а сама она тихо смеялась между поцелуями. Гермиона не смогла пошевелиться. Не смогла вдохнуть. Все внутри словно онемело. Она просто стояла и смотрела. Смотрела на человека, которого любила столько лет. Которого выбирала снова и снова. Рядом с которым строила будущее. И чувствовала, как что-то внутри нее медленно ломается. Без крика. Без истерики. Тихо. Почти физически. Она даже не сразу поняла, что плачет. Слезы медленно катились по щекам, одна за другой, пока одна капля не упала ей на руку, которую Гермиона машинально прижимала к груди. И только тогда она словно очнулась. Медленно смахнула слезу пальцами. И прочистила горло. Негромко. Но этого хватило. Рон и Лаванда резко вздрогнули. Лаванда испуганно вскрикнула и обернулась первой. Рон замер. На его лице сначала появилось непонимание. Потом шок. А затем — настоящий ужас. — Гермиона… — хрипло выдохнул он. **** Гермиона потом так и не смогла вспомнить, как именно выбежала из квартиры. Память распалась на обрывки: дрожащие руки, голос Рона за спиной, испуганное лицо Лаванды, собственное сердце, бьющееся так сильно, что становилось больно дышать. Она просто исчезла. Трансгрессировала прямо с места, почти не думая, куда именно. И только когда ледяной ночной воздух ударил в лицо, Гермиона поняла, что стоит перед домом на площади Гриммо 12. Ноги подкашивались. Она едва держалась на ногах. В окнах дома Гарри горел свет. Гермиона даже не помнила, как поднялась по ступеням и постучала. Или, возможно, вообще открыла дверь сама — позже это стерлось из памяти. Дверь распахнулась почти сразу. На пороге появился Гарри. И замер. Он никогда не видел ее такой. Бледная до синевы кожа. Растрепанные волосы. Пустой взгляд. Слезы на щеках. — Гермиона?.. Она посмотрела на него — и именно в этот момент что-то внутри окончательно не выдержало. Мир качнулся. Темнота накрыла мгновенно. Гарри только успел подхватить ее прежде, чем она рухнула на пол. Сознание возвращалось медленно. Сначала Гермиона почувствовала мягкость дивана под собой. Потом — тихие голоса. Запах мяты и каких-то трав. Она с трудом открыла глаза. Гарри сидел рядом, напряженный настолько, что у него побелели костяшки пальцев. Луна устроилась чуть дальше, спокойно держа в руках чашку с дымящейся настойкой. Их лица были размытыми еще несколько секунд. — Вот, — мягко сказала Луна, заметив, что Гермиона пришла в себя. — Это поможет. Она осторожно вложила чашку ей в руки. Настойка оказалась горькой, но почти сразу по телу разлилось слабое тепло, немного успокаивая дрожь. Гарри смотрел на Гермиону так, будто боялся лишний раз пошевелиться. — Что случилось? И этого оказалось достаточно. Гермиона вдруг резко вдохнула, словно до этого вообще не дышала. А потом начала рассказывать. Сначала сбивчиво. Обрывками. Про туфли у двери. Про тишину. Про смех. Про спальню. Про Лаванду. Про Рона. С каждым словом голос ломался все сильнее. А когда она дошла до момента, где стояла в дверях и смотрела на них, не в силах пошевелиться, слезы снова покатились по ее лицу. — Я просто… стояла там… — прошептала она. — А он даже не заметил меня… Гарри резко поднялся. Так быстро, что кресло заскрипело по полу. В его глазах вспыхнула такая ярость, что Гермиона невольно вздрогнула. — Я убью его. И это прозвучало не как фигура речи. Гарри уже направился к двери, когда Гермиона вскочила следом и схватила его за руку. — Нет! Он обернулся. — Гермиона, он— — Не надо… Голос у нее дрожал. Она крепче сжала его рукав. — Пожалуйста. Гарри тяжело дышал от злости. — Он сделал тебе больно. — Я знаю… Слезы снова выступили на глазах. Но сейчас ей было страшнее остаться одной, чем думать о Роне. — Не уходи, — тихо сказала она. — Ты нужен мне сейчас. И вся ярость Гарри мгновенно треснула. Он смотрел на нее еще несколько секунд, а потом медленно выдохнул и притянул Гермиону к себе. Она вцепилась в него почти отчаянно. Как тогда. Много лет назад. В лесу. Во время войны. Только теперь ее мир рушился совсем по-другому. Гарри крепко держал ее, пока она плакала у него на плече, а Луна тихо укрыла их обоих теплым пледом и погасила свет в комнате, оставляя только мягкое мерцание камина. Ее мир разбился вдребезги…