Сделка с драконом

Антон стоял посреди спальни в «люксе» драконьего замка и смотрел на парня. Тот сидел на кровати, придерживая рукой ворот шёлкового халата. Ткань всё равно сползала с плеча, открывая гладкую бледную кожу и родинку чуть выше ключицы. Волосы — тёмные, мягкие — упали на лицо, и Арсений не убирал их. То ли специально, то ли уже забил. В тусклом свете бра он выглядел как иллюстрация к забытой сказке — не той, где принц целует спящую красавицу, а той, где красавицу продают с аукциона. В комнате висела тишина. Только дождь за окном шуршал, нарушая пиздецовую неловкость. Антон сжал кулаки, потом разжал. Сделал глубокий вдох, как учили на тренингах по стресс-менеджменту, на которые он ходил ровно один раз и больше не вернулся. Не помогло. — Слушай сюда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально жёстко. Получилось, как у школьного учителя, который отчитывает провинившегося ученика. — Я не знаю, кто тебя сюда послал и зачем. Но я нормальный мужик. Понял? У меня девушки были. Есть. Будут. Я не пидор, если ты вдруг не понял. Арсений молчал. Смотрел своими голубыми глазами — спокойно, без обиды, будто слышал это уже тысячу раз и научился пропускать мимо ушей. И от этого спокойствия у Антона внутри всё кипело. — Мне похуй, кто ты, — добавил он для убедительности. — Мне парни не нравятся. Вообще. Так что твои... гейские штучки — это не ко мне. Он сказал это и сам почувствовал, как фальшиво звучит. Потому что если ему «похуй», то зачем он вообще это объясняет? Зачем оправдывается перед каким-то парнем в халате, которого видит первый раз в жизни, в замке у дракона, где всё пропитано ложью? «Принц оправдывается перед принцессой? — мелькнула едкая мысль. — Это вообще с какого перепуга?» — Я понял, — тихо ответил Арсений. Голос ровный, без единой дрожи. Только пальцы сильнее сжали край халата. — Вы можете не волноваться. Я не буду к вам приставать. — Я и не волнуюсь, — буркнул Антон и отвернулся к окну. Он упёрся лбом в холодное стекло. За окном был парк — тёмный, мокрый, с голыми ветками, которые скребли по небу, как пальцы утопленников. Где-то вдалеке горел одинокий фонарь, размытый дождём в жёлтое пятно. Дракон, наверное, специально держал такие лампы, чтобы замок выглядел как декорация к фильму ужасов. «Какого хрена я с ним разговариваю? — подумал Антон. — Просто вышвырнул бы нахуй, и всё. Сказал бы охране, что мне не нужны... эти... подарки». Но он знал, что не сделает этого. Не потому, что парень был красивым (хотя, сука, он был красивым. До зубного скрежета красивым. До тошноты. До того самого чувства, когда смотришь и не можешь отвести взгляд, как на солнце — жжёт, но интересно). А потому, что видел страх в его глазах. Тот самый, который не наигрывается. Настоящий драконий страх — когда каждый твой шаг может стать последним. — Пожалуйста, — вдруг сказал Арсений. Тихо, почти беззвучно. И в этом слове было столько отчаяния, сколько Антон не слышал даже в любимых оперных ариях матери. Он обернулся. Арсений сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на него снизу вверх. Халат наконец-то завязан нормально — правда, видимо, с третьей попытки, потому что узел кривой. Волосы он откинул с лица, и теперь стали видны тонкие черты, высокие скулы, чуть припухшие губы. И в этом лице, в этом взгляде было что-то нечеловеческое. Как будто светился изнутри. Как лучик солнца, который пробился сквозь тучи над драконьим замком — и от этого сделалось ещё тоскливее, потому что солнцу здесь не место. — Я никуда не пойду, если вы меня прогоните, — сказал Арсений быстро, как будто боялся, что Антон перебьёт. — Я останусь здесь. На полу. На ковре. На пороге. Мне всё равно. Только не выгоняйте. В его голосе не было истерики. Только какая-то страшная, выученная убедительность. Человека, который годами просил пощады и знал: на коленях выживать легче, чем стоя. — Чего? — переспросил Антон, хотя отлично всё расслышал. — Я сделаю всё, что вы скажете, — продолжал Арсений. И в его голосе появились металлические нотки — не мольба, а сталь. Обёрнутая в шёлк. — Буду молчать. Буду сидеть в углу и не отсвечивать. Могу вообще закрыть глаза и притвориться спящим. Что угодно. Только, боже, пожалуйста, не заставляйте меня возвращаться к нему сегодня. «К нему» — не надо было уточнять, к кому. Антон сжал челюсть так, что хрустнуло. В этом хрусте ему послышался треск драконьей чешуи. Или собственных костей. — Почему ты не можешь просто уйти? — спросил он негромко. — Из этого замка. Свалил бы нахуй, пока есть ноги. Арсений усмехнулся — горько, одними уголками губ. Эта усмешка была как первый снег — холодная, нежданная и очень красивая. — Куда? — спросил он, и в этом одном слове было столько всего: и безысходность, и усталость, и какой-то детский вопрос, на который он сам не знает ответа. Как у ребёнка, который потерялся в лесу и уже не надеется найти дорогу домой. — У меня нет денег. Нет документов. Нет никого. А у него — люди везде. Первая же электричка — и меня вернут. И тогда... тогда будет хуже. Он замолчал, опустил голову, и тёмные волосы снова упали на лицо. Антон отвернулся к окну. Стекло было холодным, как лёд. Он прижался лбом сильнее — пусть боль отрезвит. Пусть напомнит, что он — в сказке, где нет места добрым поступкам. Где каждый шаг просчитывается, а любая помощь имеет свою цену. Он ненавидел это чувство. Когда всё внутри кричит: «Посмотри на него, он же живой человек, ему пиздец, помоги», а другое, более громкое — «Ты что, с дуба рухнул? Это ловушка. Подстава. На тебя повесили этого мальчика, чтобы ты расслабился, а потом взяли за яйца. Типичный драконий финт». Но третье, самое тихое и самое мерзкое, шептало: «Он красивый. Просто оставь. Не прогоняй. Будет что будет». — Ладно, — сказал Антон, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как через подушку. — Оставайся. Арсений не вздохнул с облегчением. Не расплакался. Не затараторил «спасибо-спасибо-спасибо». Он просто выдохнул. Один короткий выдох, как будто внутри отпустило что-то, сжатое до предела. Как будто кто-то ослабил удавку на шее ровно на один миллиметр. — Только уговор, — Антон повернулся к нему и посмотрел в упор. Взял всю свою волю в кулак, всю свою гетеросексуальность, которую сейчас отчаянно пытался натянуть на себя как старую, но единственную кольчугу. — Ты сидишь в углу и не отсвечиваешь. Никаких твоих гейских штучек. Никаких намёков. Никаких «я могу сделать вам приятно». Я и так тебя оставил через «не хочу». Но если ты хотя бы попытаешься что-то изображать — ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь моргнуть. Понял? — Понял, — Арсений кивнул и тут же сполз с кровати. Он передвинулся к углу, где на полу лежал толстенный ковёр — пушистый, бежевый, с длинным ворсом, в который уходили пальцы. Прислонился спиной к стене, поджал колени к груди и обхватил их руками. Халат натянулся, скрывая всё лишнее. Теперь он выглядел не как соблазнительная картинка, а как замёрзший ребёнок, которого посадили в угол за непослушание. Или как принцесса из старой сказки, которую заточили в башню, а она сидит и ждёт, когда принц соизволит её заметить. Антон отвернулся и запустил пальцы в волосы. — Блять, — выдохнул он еле слышно. — Блять, блять, блять. ••• Он снял пиджак — дорогой, итальянский, который сидел идеально и который он ненавидел за то, что в нём нужно выглядеть как надо — и бросил его на спинку кресла. Галстук ослабил, стянул через голову, туда же. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — и сразу дышать стало легче. Но ненамного. Голова начала гудеть. Сначала слабо, где-то на периферии, как далёкий мотор. Потом сильнее. Боль разливалась от затылка к вискам, сжимала черепную коробку в тиски. Как будто дракон решил испробовать на нём новый способ пытки — без звуков, без крови, только тупая, пульсирующая тяжесть. «Мигрень, — понял Антон. — Только этого не хватало». У него иногда случались приступы — обычно на фоне стресса и недосыпа. И сегодняшний день был идеальным триггером: переговоры с Звонким, покер на нервах, этот чёртов замок, этот парень в углу, который сидел тише мыши и всё равно привлекал к себе внимание — просто тем, что существовал. Он подошёл к тумбочке, налил виски в бокал — до половины, не глядя. Залил в себя, даже не почувствовав вкуса. Горячо, противно, но хоть что-то. Не помогло. Боль разрослась, пульсировала в такт сердцу, отдавала в глаза. Антон зажмурился, сел в кресло прямо посреди гостиной — мягкое, глубокое, обитое бархатом, в котором можно было утонуть. Или умереть. Одно из двух. Откинул голову на спинку, прижал пальцы к вискам. — Твою мать, — прошептал он. Арсений не шевелился в своём углу. Антон почти забыл про него — до тех пор, пока не услышал лёгкий шелест. Он приоткрыл глаза, хотя это было больно — свет от люстры резал как ножом. Потолок расплывался, деформировался, превращаясь в мутное пятно. Арсений вставал. Бесшумно, плавно — как тень, которая отделилась от стены. Или как кот, который крадётся к добыче. Он двигался мягко, но без лишней суеты, будто знал, что делает, и делал это тысячу раз. И от этой его выверенности у Антона по спине пробежал холодок. «Какого хрена?» — хотел сказать Антон, но язык не слушался. Он только смотрел, как Арсений подходит к окну. Парень задвинул тяжёлые портьеры почти полностью — беззвучно, профессионально, — оставив только узкую щель. Потом — ко второму окну. К третьему. В комнате стало темнее, он потушил свет люстры и оставил лишь пару торшеров. Полумрак обволакивал комнату, и в этом полумраке Арсений казался призраком — красивым, опасным, ненастоящим. Потом он открыл одну из створок — на балкон. И замер на пару секунд, впуская внутрь струю холодного влажного воздуха, пахнущего дождём и мокрой листвой. В комнату ворвалась свежесть — такая контрастная к духоте, что Антон невольно втянул носом. Воздух был чистым, как в лесу после грозы. И в этом воздухе, среди запаха сырости и дерева, вдруг почудилось что-то родное. Дом. Свобода. Всё то, чего здесь быть не могло. Арсений тем временем подобрался к прибору на столике — тому самому, который источал приторно-сладкий запах духов. Он отключил его, отнёс на балкон и оставил там, за закрытой дверью. В комнате запахи смешались — табачные ноты, дерево, промозглая сырость с улицы. Стало легче дышать. Намного легче. Как будто из лёгких вынули вату. Антон следил за ним сквозь полуприкрытые веки. Хотел бы остановить — но не мог. Потому что каждое движение этого парня было правильным. Точным. Он не спрашивал разрешения — он просто делал то, что было нужно. И это бесило. И это завораживало. «Как дрессированный, — подумал Антон с омерзением. — Дракон выдрессировал его. Научил, как обслуживать гостей. Как двигаться, чтобы не шуметь. Как открывать окна, чтобы хозяину не стало дурно. Заебись». Арсений зашёл в ванную — щёлкнул выключателем, оттуда полился мягкий свет. Антон услышал звук льющейся воды, потом — шаги обратно. Арсений вышел с полотенцем в руках — махровым, тёмно-синим. Он намочил его под краном. — Не подходи, — слабо выдавил Антон, когда Арсений сделал шаг в его сторону. Тот замер. — У вас голова болит, — сказал он тихо. Не вопрос — констатация факта. Доктор, мать его, выучил. — Я сам разберусь, — рыкнул Антон, но это прозвучало как жалкое кваканье. Потому что он не мог разобраться. Он мог только сидеть, страдать и ненавидеть этот день, этот замок, этого парня и свою дурацкую голову. — Я могу помочь, — Арсений сделал ещё один шаг. Медленный, аккуратный, будто подходил к дикому зверю. — Если позволите прикоснуться... я сниму боль. Я знаю массаж. Умею работать с головой и шеей. Мне доверяли... раньше. — Доверяли? — переспросил Антон сквозь зубы. — В этом борделе? Арсений промолчал. Только опустил глаза. Ресницы дрогнули. — Если не хотите — я отойду, — сказал он после паузы. — Но если доверитесь полностью, я уберу приступ. За пятнадцать минут. Без таблеток. Без последствий. — Откуда ты знаешь? — Антон приоткрыл глаза. В полумраке лицо Арсения казалось ещё более нереальным — бледным, с тёмными провалами глаз, с чёткими тенями на скулах. Как у фарфоровой куклы. Только куклы не умеют смотреть с такой надеждой. — У меня была практика в клинике, — ответил Арсений. И не добавил: «пока меня не пленили тут». Это повисло в воздухе и так. Антон закрыл глаза. Боль пульсировала, каждый удар сердца отдавался в черепе тупым молотом. Ему было плевать. На всё. На гордость, на предрассудки, на этот грёбаный «я не пидор». Ему было так хреново, что он согласился бы на что угодно, лишь бы тишина. — Похуй, — выдохнул он. — Делай. Только быстро. ••• Арсений подошёл ближе. Он двигался так, чтобы не вторгаться в личное пространство резко — сначала остановился сбоку, потом медленно обошёл кресло и замер за спиной Антона. — Можно я заберусь сзади? — спросил он шёпотом. — Так удобнее будет. Я не буду касаться... лишнего. Только голова и плечи. — Залазь, — разрешил Антон, уже жалея. И не понимая — чего больше: того, что он разрешил, или того, что он вообще думал о запрете. Кресло было достаточно глубоким — мягкая спинка наклонена назад. Арсений аккуратно пристроился сзади, втиснулся между спинкой и телом Антона. Обхватил его голову руками — не сжимая, просто придерживая. И тут Антон ощутил тепло. Арсений был горячим. Сквозь шёлк халата, сквозь тонкую рубашку на спине Антона проходило чужое тепло — как от печки, только живое. Живое и пульсирующее. От него пахло чем-то чистым — может, тем же мылом, которое стояло в ванной, а может, просто кожей. Молодой, свежий запах, который перебивал и драконьи духи, и табак, и даже дождь за окном. — Полотенце, — тихо сказал Арсений. — На глаза. Так свет не будет мешать. Он накрыл лицо Антона тёплым влажным полотенцем — именно тёплым, не горячим, не холодным. И от этого простого действия пульсирующая боль за глазами стала чуть тише. Совсем чуть-чуть, настолько, что Антон смог выдохнуть полной грудью. — Дышите, — попросил Арсений. — Ровно. Я сейчас начну. ••• И начал. Его пальцы легли на виски — подушечками, не ногтями. Сначала просто тепло, просто контакт. Потом — лёгкое давление. Круговые движения — медленные, безошибочные, как будто он знал анатомию лучше любого учебника. — Я буду нажимать сильнее, — предупредил он. — Если больно — скажите. Антон хотел сказать «иди нахуй, не больно», но промолчал. Потому что Арсений уже начал работать — и это было... ни хрена себе. Он надавливал на точки, о которых Антон даже не знал. Сначала на висках — мягко, но глубоко, ритмично. Потом переместился к надбровным дугам — большими пальцами провёл по косточкам от переносицы к вискам. Антон почувствовал, как что-то отпускает — словно кто-то ослабил гайки, которыми его череп прикрутили к позвоночнику. — Хорошо, — сам от себя не ожидая, выдохнул Антон. Арсений не ответил. Только чуть улыбнулся — Антон почувствовал это по движению его губ у своей макушки. Улыбнулся уголками губ, там, где уже начали собираться морщинки, хотя ему было всего двадцать. «Столько улыбаться, — подумал Антон отстранённо. — Или столько страдать». Пальцы скользнули выше — в зону роста волос. Теперь массировал не подушечками, а кончиками пальцев — мелкие, круговые движения, которые разгоняли кровь и снимали напряжение с кожи головы. От затылка к макушке, от макушки ко лбу, потом снова назад. Антон чувствовал каждое прикосновение. И это было странно — потому что обычно он не любил, когда его трогают. Не любил массажи, не любил объятия, избегал лишних касаний. Но сейчас, когда эти пальцы — тонкие, сильные, уверенные — бродили по его голове, ему хотелось не отодвинуться, а наоборот — подставиться ещё. Попросить: «Здесь. Вот здесь. Сильнее». Арсений будто читал его мысли. Он находил нужные точки вслепую — через волосы, через кожу, через напряжение, которое скопилось за день. Где-то задерживался дольше, надавливал глубже, ждал, когда мышца расслабится под пальцами. Где-то проходил быстро, как бы невзначай, но именно там, где было нужно. Как дирижёр, который ведёт оркестр. Только оркестром было тело Антона. — Шея, — тихо сказал Арсений, и его пальцы переместились на основание черепа. Антон чуть не застонал вслух. Потому что это было... охуенно. Не в сексуальном смысле — хотя кто его знает, потому что член вдруг напомнил о себе лёгкой пульсацией — а в каком-то первобытном, животном. Кто-то водил пальцами по его шее, разминал зажатые мышцы, убирал каменные узлы, которые накрутились там за годы стресса и бессонных ночей. Арсений работал молча. Только его дыхание — ровное, спокойное — чуть слышное над ухом. И тепло его тела за спиной, которое проникало сквозь рубашку, сквозь кожу, прямо в кости. Как будто Антон сидел перед камином, только камин был живой и дышал. Полотенце на глазах остывало. Арсений убрал его, намочил снова — откуда-то взялся тазик? Антон не заметил — и положил обратно. Снова тепло, снова расслабление. — Поверните голову чуть влево, — попросил Арсений. Антон послушался. И его пронзила волна удовольствия — когда пальцы прошлись по трапециевидной мышце от основания черепа к плечу. Такое ощущение, будто из спины вынули раскалённый прут, который торчал там годами. — Господи, — выдохнул Антон, и это прозвучало как молитва. Он бы никогда не признался себе, что это был не просто выдох. Это было поражение. Сдача позиций, которые он так долго удерживал. Арсений усмехнулся одними губами — опять беззвучно. И продолжил. Он массировал лицо — мягко, аккуратно, ни на секунду не переходя границ. Провёл пальцами по щекам — от носа к ушам, разглаживая напряжение. Погладил лоб — от центра к вискам. Несколько раз прошёлся по бровям — от переносицы к внешнему краю, и Антону показалось, что его веки стали весить тонну. — Прикройте глаза, — напомнил Арсений. — И не открывайте, пока я не скажу. Голос у него был тихий, с лёгкой хрипотцой, и действовал он лучше любого снотворного. Антон чувствовал, как растворяется в этом кресле. Как уходит боль — сначала из висков, потом из затылка, потом вообще — будто её никогда и не было. Осталась только приятная тяжесть в теле и где-то на периферии — пульсация, но уже не болезненная, а какая-то... живая. «Сказка, — подумал Антон сквозь дрёму. — Где-то я уже слышал эту сказку. Про спящую красавицу. Только я — красавица, а он... кто он? Принц, который пришёл меня разбудить? Или колдун, который усыпил?» — Всё, — сказал Арсений и убрал руки. Антон не хотел, чтобы он убирал. Хотел сказать: «Ещё. Продолжай. Не останавливайся». Но вместо этого сжал челюсть и промолчал. Потому что принцы не просят. Принцы приказывают. А он сейчас не мог приказать даже самому себе. Арсений слез с кресла так же бесшумно, как залезал. — Вы можете посидеть так ещё минут пять, — сказал он. — А потом я наберу ванну. Вам нужно расслабиться полностью, иначе боль вернётся. — Откуда ты знаешь? — повторил Антон свой вопрос, но теперь в голосе не было агрессии. Только усталое любопытство. И странная благодарность, которую он пытался закопать поглубже. — Я же сказал — у меня была практика, — ответил Арсений. — В хорошей клинике. До того, как... всё. Он не договорил. Антон не стал спрашивать. ••• Арсений ушёл в ванную. Антон слышал, как льётся вода, как звякают какие-то баночки — видимо, соль или пена. Звук приглушённый, где-то далеко. Потом — тихий голос: Арсений кому-то звонил. Говорил коротко, по делу — заказать ужин в номер. Антон хотел возразить. Сказать, что он пойдёт в столовую, как все приличные гости, и будет там мило улыбаться Звонкому и его прихлебателям. Но даже мысль об этом вызывала тошноту. Он не мог. Не сегодня. Не после этой головной боли, не после этих пальцев на своей голове, не после того, как ему стало... хорошо. Очень хорошо. И это пугало больше, чем любые переговоры. — Ванна готова, — Арсений появился в дверях. Его халат снова разъехался, открывая часть груди, но он, кажется, уже перестал обращать на это внимание. — Идите. Я подам ужин сюда, когда всё привезут. Вам сегодня лучше не выходить. — Ты теперь мой дворецкий? — усмехнулся Антон, поднимаясь из кресла. Голова не болела. Совсем. Только лёгкая приятная пустота, как после хорошего сеанса у лучшего остеопата. Но в этой пустоте эхом отдавался чужой запах — мыло, хвоя, молодость. — Я ваша... — Арсений замялся, подбирая слово. — Помощь. Если разрешите. Антон посмотрел на него долгим взглядом. На тёмные волосы, на бледное лицо, на этот шёлковый халат, который сползал с плеча, открывая родинку. И подумал: «Какой же он красивый. И как же я ненавижу себя за то, что это вижу». — Ладно, — сказал он. — Вали на свое место. Я в душ. — Ванну, — поправил Арсений. — Не душ. Тёплая вода с солью и хвоей. Снимет остатки спазма. Антон хотел послать его нахуй, но передумал. Потому что, сука, этот парень реально знал, что делал. И потому что внутри уже всё согласилось. Всё, кроме его языка. ••• Ванная комната была отдельным произведением искусства — как и всё в этом замке. Мрамор, золото, зеркала в резных рамах — вырвиглазно, дорого, безвкусно. Но главное — это запах. В тёплой воде, наполненной до краёв, парило что-то хвойное и цитрусовое одновременно. Свежий, чистый аромат, который перебивал всю ту вонь, что пропитала этот дом. Антон вдохнул полной грудью и почувствовал, как напряжение уходит даже из тех мест, о существовании которых он не подозревал. Пахло лесом. Свободой. Тем, чего здесь быть не могло. Он разделся, бросил рубашку и брюки на кресло в углу (здесь тоже было кресло — пушистое, обитое белым мехом) и шагнул в воду. Горячо. Но приятно. Он опустился по шею, откинул голову на край ванны — там лежал валиком свёрнутое полотенце, очень удобно — и закрыл глаза. Пар поднимался от воды, оседал на лице, на плечах. Пахло лесом и почему-то морем — может, из-за соли. Антон не знал и не хотел знать. Он просто лежал и чувствовал, как его тело отпускает — позвонок за позвонком, мышца за мышцей. Как будто кто-то снимал с него тяжёлые доспехи, которые он носил постоянно. Мигрень ушла. Совсем. Осталась только какая-то странная, липкая благодарность к парню, который сидел сейчас в спальне на пушистом ковре и ждал, когда ему разрешат подать ужин. И это чувство — благодарность — было самым неуместным из всех, что он испытывал сегодня. «Как собака, — подумал Антон. — Приблудная. Боится, что выгонят. А ещё — как солнышко. Светится изнутри, хотя живёт в дерьме». И от этой мысли стало тоскливо и мерзко. Потому что он — Антон Шастун, молодой бизнесмен, наследник империи, мажор, каких поискать — лежит в чужой ванне в чужом замке, а в соседней комнате на полу сидит человек-подарок, которого ему прислал местный дракон. «Какого хрена я вообще здесь делаю?» — подумал Антон. Но ответа не было. Была только горячая вода, аромат хвои и странное чувство, что этот вечер изменит что-то. Что-то важное. То, о чём он даже думать боялся. А за дверью, в спальне, Арсений сидел на ковре в своей золотой клетке, сжимая пальцы в кулаки, и молился — о том, чтобы этот красивый, злой, усталый принц не выгнал его. Не сегодня. Не сейчас. Потому что он уже придумал, как они будут жить вместе. В своём мире. Без драконов. Впервые за два года — позволил себе помечтать. ••• Тем временем внизу, в большой столовой, Звонкий сидел во главе стола и смотрел на пустое место, где должен был сидеть молодой Шастун. — Не пришёл, — сказал один из амбалов, наклоняясь к его уху. — Остался в номере. С Арсением. Звонкий улыбнулся. Улыбка была мерзкая — мокрая, с кариесом на задних зубах, который он принципиально не лечил, потому что «деньги на себя тратить — последнее дело». В этой улыбке было всё: и предвкушение, и жестокость, и уверенность дракона, который знает, что добыча уже в зубах. — Арсюша старается, — пробормотал он, беря бокал с красным вином. Красным, как кровь. Или как рубины в его перстнях. — Молодец мальчик. Знает, за что его кормят. Амбал кивнул и отошёл. Звонкий поднёс бокал к губам, но пить не стал. Смотрел в тёмную поверхность вина, как в магический шар, и видел там будущее. Как молодой Шастун теряет голову. Как его папаша, старый Шастун, рвёт и мечет, узнав, что сыночек подписал невыгодный контракт. Как бизнес перетекает в карман Звонкого, капля за каплей. Как золото течёт в его сокровищницу, а высоко в башне сидит принцесса — и плачет тихо, чтобы не услышали. — Выигрышная партия, — сказал он вслух и всё-таки отпил. Вино было кислым. Как всегда. Но ради такого вечера можно и потерпеть. Он откинулся на спинку стула — обитую красным бархатом, под цвет крови, которую он  не мало пролил за свою жизнь — и довольно прикрыл глаза. Арсений никогда не подводил. Ни разу. И этот раз не станет исключением.