Снайперы не должны любить

— С днём рождения тебя, мудак, — вдруг произнёс Джисон. — Что? — Я говорю, — Джисон повторил громче, наваливаясь на подлокотник и заглядывая Минхо в лицо, — с днём рождения, Ли Минхо. Двадцать семь лет, а всё такой же бука. Не благодари. Сердце Минхо сделало что-то непонятное. Сделало сальтуху назад и въебалось спинной мозг. Оно не должно было этого делать. Потому что сердце обычное в принципе не умеют делать сальтухи. Оно, сердце, не может дёргаться на «день рождения» или «поздравления». Но оно перекатилось и ёбнулось о рёбра как пьяный водитель о столб, и Минхо пришлось сделать вид, что он просто поправляет ремень на шее, чтобы скрыть этот неуместный трепет внутри. Джисон всегда был первым. Они ни разу не обсуждали дни рождения. Они вообще не обсуждали ничего личного, кроме котов и того, какие патроны лучше для загородки в двести метров. Но Джисон каким-то хером всегда знал. И всегда поздравлял. Не открытками, не тортами, не хуйнёй. Просто говорил «с днём рождения, мудак» в тот самый первый час, голосом, в котором на три секунды прорастало что-то мягкое. — Я не отмечаю, — сказал Минхо, глядя прямо перед собой на заснеженную дорогу, но голос его звучал как-то не так. Слишком тихо. — Да я в курсе, — Джисон откинулся на своё сиденье, закинул ноги. — Ты вообще нихуя не отмечаешь. Что, даже котам не дал по банке тунца сегодня? Сегодня же твой день, по идее ты должен раздавать взятки в виде вкусняшек, а не наоборот. Минхо фыркнул. Это вышло грустно, потому что нос снова заложило. — Коты не знают, какой сегодня день. И им насрать. Они счастливы каждый раз, когда ты вваливаешься в мою комнату с этими своими… пакетами с лососем. — Потому что я хороший дядя! — гордо заявил Джисон, ткнув себя пальцем в грудь. — Суни меня обожает. Дуни делает вид, что ему насрать, но я видел, как он трётся о мои штаны, когда ты не смотришь. А Дори вообще готов за мной хоть на край света пойти. Минхо хотел сказать что-то едкое про жирных котов и ответственность за чужое ожирение, но слова застряли в горле. Потому что Джисон вдруг заёрзал нервно. Расстегнул молнию на куртке, залез во внутренний карман, что-то там нашаривал, и при этом его уши покраснели. — Ты чего там копаешься? — насторожился Минхо. — Если ты достанешь дурацкий презик "Прощай девственность", я тебя пристрелю из твоей же винтовки. — Да пошёл ты, — буркнул Джисон, и голос его дрогнул — впервые за весь вечер. — Не презик. И вообще… завали. — Сам завали. — Самозавались, идиот. Это была их обычная перепалка, привычный ритуал, когда после убийства нужно было сбросить напряжение. Но сейчас в ней было что-то ещё. Что-то липкое, тягучее, непонятное. Минхо не умел называть такие вещи, он вообще не умел их замечать. Но даже он почувствовал: Джисон сейчас делает что-то, чего никогда не делал раньше. И когда на ладони Джисона появился предмет, Минхо на секунду перестал дышать (не из-за насморка). Это было что-то другое. — На, — Джисон сунул ему под нос… игрушку. Маленького вязаного кота. Кремового цвета, с рыжими пятнами на мордочке, с вышитыми глазами-бусинками и… и с маленьким вязаным мешочком, пришитым к лапкам. Мешочек был перевязан красной ниткой, и на нём кривыми, но узнаваемыми стежками было вышито: «ЛЕКАРСТВО». Минхо уставился на эту хуйню. В салоне стояла тишина. Слышно было только, как тарахтит где-то под капотом охлаждающийся двигатель и как снежинки плавятся об тёплое стекло. — Ты… — начал Минхо, но голос сел. Он откашлялся. — Ты связал… это? — Нет, я нашёл его в жопе у единорога, конечно я его связал! — вспылил Джисон, и его щёки стали такого же цвета, как рыжие пятна на связанном коте. — Ты, блядь, постоянно болеешь. У тебя аптечка забита, но ты вечно теряешь эти свои ёбаные спреи по всей базе, потом бегаешь как угорелый, ищешь, материшься. А я… я просто… — он запнулся, сбившись с мысли, потому что Минхо всё ещё молчал и смотрел на кота как на взрывчатку. — Короче, чтобы ты не ныл. — …Это кот, — констатировал Минхо. — Ты охрел вообще? Это я, — поправил Джисон, ткнув пальцем в вязаную мордочку. — Смотри, рыжие пятна, как виски. И глаза такие… ну знаешь… — Безумные? — Весёлые, ёбаный математик! Радуются жизни! Минхо взял игрушку в руки. Пальцы его точные, смертоносные, вдруг стали неуклюжими. Он повертел кота, зачем-то понюхал (пахло новой пряжей и немного Джисоном — его гелем для душа, каким-то цитрусовым говном, от которого у Минхо всегда першило в горле). Мешочек был пустым, но с бантиком, чтобы всё завязать. — Ты потратил на это время, — сказал Минхо, и это прозвучало как обвинение. — У меня есть свободное время, — Джисон пожал плечами с вызовом. — Я не только в Валорант играю. И вообще… ты бесишь, когда болеешь. Ты похож на мокрого хомяка. Я устал на это смотреть. — Ты меня уже сегодня хомяком назвал. — Мокрым хомяком. Конкретизируй. Минхо хотел сказать «спасибо». Он открыл рот, чтобы произнести это слово, но оно застряло где-то в районе гортани, перекрытое каким-то спазмом. Он не умел говорить такие слова. Их не было в его лексиконе, потому что его отец учил его технике дыхания при стрельбе на ветру, а не благодарности за вязаные игрушки, ёбана в рот. Поэтому он сказал другое: — А почему ты сделал его с мешочком? — Чтобы ты туда свои спреи клал, придурок, — Джисон закатил глаза, но это вышло наигранно, и они оба это знали. — Например, утром ты просыпаешься, нос заложило — хватаешь кота, достаёшь из мешочка спрей, пшикаешь. И настрой поднимается. Минхо убрал кота во внутренний карман своей куртки. Осторожно. Так, чтобы не помять. Прямо к сердцу. Джисон заметил это. Конечно, заметил. Он всегда всё замечал, даже когда притворялся, что нет. В салоне снова повисла тишина. Но не та, после операций, выверенная. А другая. Густая, тяжёлая, как сироп. Джисон смотрел на профиль Минхо, освещённый только тусклым светом приборной панели. Резкая линия челюсти, чуть припухший от насморка нос, губы, которые он то и дело облизывал, потому что воздух в машине был сухой от включённой печки. — Минхо, — тихо сказал Джисон. — М? — Можно я… Он не договорил. Вместо слов он просто подался вперёд, сокращая расстояние, и Минхо вдруг понял, что сейчас произойдёт. Потому что Джисон наклонил голову так, как наклоняют, когда собираются поцеловать. Это было в каждом фильме, который Минхо не смотрел, но краем глаза видел в столовой на общем телеке, когда кто-то включал романтическое говно. И Минхо… Минхо испугался. Он не умел целоваться. Он вообще ни с кем не целовался. Ему было двадцать семь, он убивал людей с километра иногда и больше, но никогда не прикасался губами к чужим губам. И осознание этого ударило его под дых с такой силой, что он перестал соображать. Поэтому, когда Джисон приблизился на расстояние выдоха, Минхо сделал единственное, что пришло ему в голову: Он сложил губы трубочкой. Как уточка. Как, блядь, утка. Джисон замер. На секунду. На две. три. — Что. Ты. Делаешь? — прошептал Джисон. — Ты хотел поцеловать, — ровным голосом ответил Минхо, не размыкая сложенных трубочкой губ. Это прозвучало максимально тупо. — Я готов. — Готов… — Джисон отстранился. Сел ровно. Открыл рот. Закрыл рот. Посмотрел на потолок машины. — Ты готов как уточка? Ты серьёзно сейчас? — Ты первый начал. Я просто ответил. — Ответил?! Минхо, никто на свете не отвечает на попытку поцелуя сложенными в трубочку губами! Это нихуя не ответ, это… это… — Джисон запустил обе руки в свои волосы, растрёпывая их, и издал звук, похожий на сдавленное рыдание. — Ты ёбнутый. — Я максимально точен, — сказал Минхо, и в его голосе прорезались ухахахатбл нотки. — Нельзя быть точным в поцелуях! Это не стрельба, блять! — А почему нет? Там тоже цель есть. Джисон уронил голову на приборную панель. Лбом. Стукнулся так, что загудел клаксон, который они благоразумно отключили перед операцией. — Я не верю, что это происходит, — пробормотал он в пластик. — Я связал тебе кота. Я был милым. Я почти признался. А ты. Сделал. Губы. Уточкой. — Ты мне не признался, — спокойно заметил Минхо. — Ты просто наклонился. Я достроил логическую цепочку. — ЛОГИЧЕСКУЮ ЦЕПОЧКУ?! Джисон выпрямился. Его глаза горели. Уши пылали. Он хотел убить Минхо. Но он хотел его и поцеловать. И от этого хотелось убить его вдвойне. Их рация ожила. Голос с базы, дежурного — какой-то Ян Чонин, которого они редко видели вживую: — Шестой, Седьмой, приём. Приём. Доложите о статусе операции. У нас тут военные проснулись, все уши прожужжали. «Где результат, где результат?» Короче, отзовитесь, блять. Минхо нажал кнопку на гарнитуре. — Шестой на связи. Обе цели поражены. Возвращаемся на базу. Пауза. Голос Чонина: — А чего вы такие злые? Или вы опять… — Отъебись, — синхронно сказали Минхо и Джисон, даже не глядя друг на друга. — Понял, приятного возвращения. Связь оборвалась. Джисон выдохнул. Минхо завёл двигатель и машина зарычала, просыпаясь. — Ты ведёшь, — сказал Минхо, хотя обычно вёл он. Сейчас ему нужно было держать руки занятыми, чтобы не выхватить игрушечного кота из кармана и не рассматривать его ещё час. — Ага, — Джисон перебрался на водительское сиденье, потому что в армейской технике это всегда была возня. Их плечи столкнулись, и оба дёрнулись так, будто током ударило. — Ты специально, — прошипел Минхо. — Что специально? — Трогаешь. — Я тебя не трогаю. — Ты только что. — Это случайность, уёбок. Они вырулили на заснеженную дорогу. Фары выхватывали из темноты белые сугробы и чёрные стволы сосен. Джисон вёл агрессивно, с хрустом снега под колёсами, но точно. Он вообще был точным, когда хотел. Просто хотел он редко. Минхо молчал и смотрел в окно. В кармане у сердца лежал вязаный кот с мешочком для лекарств. И сердце, сука, снова стучало как ненормальное. *** Они вернулись в пять утра. Небо на востоке только начинало сереть, обещая мрачное, пасмурное утро без солнца. База под Сеулом спала, только редкие патрули скучающе топтались у ворот да на кухне уже гремели кастрюлями, готовя завтрак для четырёх сотен человек. Блок снайперов стоял отдельно. Три комнаты комфорт+, соединённых тёплыми переходами, чтобы не выстужали коридоры. Своя душевая, своя маленькая столовая, свой оружейный — всё для того, чтобы эти ходячие проблемы с уставом не пересекались с основным составом, потому что снайперы в армии — это всегда особая каста. Им прощают то, за что обычных военных распинывают в хвост и гриву. Минхо зашёл в свою комнату и его сразу же атаковали. Суни вылетел из-под кровати, запрыгнул на тумбочку, а оттуда к Минхо на плечо, прямо поверх куртки, ещё в снегу. — Слезь, жирный, — беззлобно сказал Минхо, но кот только мявкнул и ткнулся носом ему в ухо. — Ты весишь как мешок картошки. Я старенький уже, плечи не те. Дуни, в отличие от старшего, не побежал. Он сидел на подоконнике, глядя в окно на снег, и только повернул голову на звук. Он посмотрел на Минхо, потом отвернулся. Классический Дуни. — Привет, морда, — Минхо подошёл, почесал его за ухом. Дуни муркнул ровно один раз, чисто для галочки, и уставился обратно в окно. Дори вылез из-под одеяла, которое вчера Минхо специально сложил на стуле. Коричневый полосатик с белой грудкой спал там, видимо, весь вечер, судя по количеству шерсти на ткани. — Ты…, — сказал Минхо, поднимая кота одной рукой и тыкаясь носом в его тёплый живот, — …самый бессовестный. Я купил этот стул, чтобы сидеть на нём, а не чтобы ты его обсиживал. Дори мявкнул, и это означало «похуй». Минхо сел на кровать, стянул ботинки. Усталость навалилась сразу, адреналин схлынул, оставив после себя только звон в ушах и ноющую боль в переносице. Он снова шмыгнул носом, выругался про себя, полез в аптечку. И замер, потому что взгляд упал на кота. Он ещё был в кармане. Минхо вытащил его, поставил на тумбочку. Вязаный Джисон (потому что это был именно Джисон в обличии кота) смотрел на него чёрными бусинами глаз и улыбался. У него была улыбка. Джисон вышил ему, блять, улыбку. — Грёбаный псих, — прошептал Минхо, но уголки его губ дрогнули. Он взял спрей из мешочка (мешочек, чёрт возьми, реально открывался), пшикнул в нос, выдохнул. Потом скинул куртку, разулся, переоделся в домашние штаны и растянулся на кровати. Коты уже были тут как тут. Суни улёгся на груди, создавая ощущение, что кто-то положил на Минхо кирпич. Дуни пристроился в ногах, свернувшись клубком. Дори зарылся под мышку, как маленькая грелка. И Минхо закрыл глаза, думая о том, как Джисон связал этого кота. Купил пряжу. Нашёл схему. Сидел вечерами, путался в спицах (или крючком? Минхо не разбирался, это всё женская хуйня), переделывал, матерился. Сделал мешочек. Вышил улыбку. Ради чего? Ради того, чтобы Минхо не нюнил из-за насморка? Звучало как полная хуйня, даже для Джисона. Минхо заснул с этим вопросом, не найдя ответа.