В моей голове

      Дни летят нескончаемой чередой, недели сменяют друг друга с такой скоростью, что я не успеваю влиться в строй. Все мои рабочие часы наполнены ожиданием ночных встреч.       Не могу перестать думать о Томе и слышать его стоны на краю сознания.       Раз в неделю я езжу в Азкабан, плачу «дань» за то, чтобы моя игрушка оставалась жива. Условия содержания Волдеморта улучшились: его водят в туалет и душ чаще и смазывают травяным бальзамом раны от наручников; иногда разрешают сидеть.       На все вопросы Робардса и Кингсли отвечаю, что во всём виновато моё доброе сердце — не могу смотреть, как кто-то страдает. После того как на днях я чуть не задушил тёмного мага на задержании, Робардс мне не очень доверяет.       Отчаянно пытаюсь держать себя в руках.       Когда Рон и Гермиона зовут на встречи, я не смотрю им в глаза. Они что-то подозревают или уже кажется? Перешёптываются, когда ухожу помыть руки, и вежливо спрашивают о моих кошмарах.       «Больше ничего не снится. Я начал ходить к колдопсихологу», — ложь мажет губы и обдаёт рот металлическим привкусом.       Мне не нравится лгать друзьям, но я осознаю, что зашёл слишком далеко. Уже поздно что-то рассказывать, поздно признаваться и просить понять.       Да я и не хочу.       Зверь рвётся наружу.       Том — моя тайна, мой послушный секрет, ожидающий меня на мраморе с открытым для члена ртом. Он не жалуется, лишь стонет и иногда кричит от боли, кончает в ладонь только тогда, когда я ему разрешу.       Чем чаще ты пьёшь кровь, тем больше тебе её хочется.       Ожидание невыносимо, желание сводит с ума. Я мастурбирую в авроратском туалете на ощущение кожи ошейника на пальцах, а ночью вбиваюсь в его горло болезненнее обычного.       Он породил монстра, я стану худшим кошмаром своего демона под кроватью.       Сегодня я вновь здесь, вновь ступаю по приятно холодящему ноги полу, вновь вижу послушно сидящего у кровати Тома и разглядываю бордовые следы на его ягодицах.       Нетерпеливо постукиваю стеком по ноге: — Считай удары! — Да, хозяин.       Свист отдаётся в ушах, по бледной спине растекается первый бордовый порез. — Один, — Том дёргается и несдержанно вскрикивает. — За каждый лишний звук ударю вновь, — шепчу ему на ухо и больно натягиваю кудри.       Он рассказал мне правила игры, я усовершенствовал их под себя, создал из кошмара дивный сон. — Да, хозяин, — у Тома дрожит голос, на висках собирается пот.       Нравится поклонение, нравится покорный и податливый нижний, который боится меня огорчить.       Каждую нашу встречу Волдеморт поливает меня грязью, за все его слова я отыгрываюсь на Томе.       Очередной удар рассекает нежную кожу, пот попадает в рану и смешивается с кровью; у меня встаёт. — Я хочу, чтобы ты мне отсосал. Смотри в глаза и не смей прикусывать, — облизываю губы и встаю поудобнее.       По моей внутренней команде стек зависает за спиной Тома и готовится ударить вновь, когда он возьмёт в рот.       Всю жизнь я прятал свою злость, терпел то, как люди обращались со мной, как использовали в своих целях и издевались.       Всё закончилось, когда Том впервые мне приснился. Я отрицал то, что мы связаны, пока не увидел это вживую, не прочувствовал каждой клеточкой тела. — Ты хороший мальчик, — шепчу в подрагивающие губы и аккуратно целую. — Мне нравится, как ты себя ведёшь.       Он старше меня, но видит главного и не смеет спорить.       Жадность берёт своё, нежность тает, когда я кусаю плоть и зарываюсь глубже в призывно приоткрытый рот. Это не секс ради секса и не боль ради боли, это наш путь, то, что было сказано в пророчестве ещё двадцать лет назад.       Том стонет и вздрагивает, когда зубы прокусывают нижнюю губу. Его прохладные пальцы касаются моих щёк, карминово-карие глаза смотрят с подчинением и восхищением.       На самом деле я никогда не хотел смерти Волдеморта, не хотел победить его. Мне нужно было, чтобы он признал меня как равного, чтобы согласился, что мы на одной ступени.       Он отрицает это, но личность внутри него согласна: она преклоняет колени и смотрит, как я облизываю не заживающий порез на шее и вновь возвращаюсь к губам.       Власть холодит пальцы и развращает душу. Кровавый поцелуй служит печатью хозяина. — Разрешите, я продолжу? — шепчет Том и, мягко отстраняясь, вновь возвращается к члену.       Пасть пантеры перепачкана в её крови, за нами разливается кровавый бассейн без берегов; у меня кружится голова.       Тишину нарушают влажные всхлипы и удары стека. Том насаживается ртом всё быстрее и не отрывает взгляда от моего лица, из его послушных глаз по щекам бегут горячие слёзы. Приказы выполняются, я натягиваю поводок, чтобы ошейник давил сильнее.       Член входит в горло, но мне этого уже мало, хочется больше, дальше, глубже. — Повернись спиной. Встань на четвереньки, — командую и не узнаю свой голос.       Казалось, что эти сны не изменили меня, что я такой же, как и прежде.       Ложь.       Несколько месяцев назад я впервые попробовал запретное, боялся ступить лишний шаг или сказать неловкое слово. Теперь я на своей территории, я сам стал пантерой и опустил Тома ещё ниже в нашей иерархии.       Свет парящих свечей отражается от стен, передо мной, раздвинув ноги, стоит на коленях мой враг с растерзанной в мясо спиной.       Это я лакаю кровь из бассейна, это я диктую правила.       Вхожу в него грубо, даже не думаю о смазке или хоть какой-то заботе. Всё слишком реалистично, слишком ярко, мне надо попробовать резче.       Том кричит от боли, стонет и неосознанно виляет ягодицами.       Стек хлещет его по лицу за неповиновение, глубокие порезы рассекают бледный лоб.       Чёрная зала наполнена металлическим привкусом победы, ногти впиваются в бёдра до глубоких отметин, сжимают с такой силой, чтобы остались синяки.       Мои бёдра бьются о фарфоровую кожу, почти как в кинцуги, только золото сменяет бордо. Вбиваюсь чаще, перестаю контролировать силу.       Зверь внутри меня рычит и окончательно вырывается из груди, пробивая рёбра и перемалывая в кашу мысли.       Сознание разделяется, зрение плывёт, очки трескаются и целятся стёклами мне в глаза. — Прогнись глубже, — хриплю в предоргазменных конвульсиях, наклоняюсь и слизываю кровь со спины.       Пальцы сжимаются поверх ошейника, его хрипы смешиваются с моими, кровь отпечатывается на внутренней стороне руки.       Мы — одно целое. Мы были созданы для вхождения в эту точку бифуркации, для уничтожения всего, что было раньше.       Экстаз наступает, когда я прижимаюсь щекой к порезам и чувствую тепло на губах. Изливаюсь внутрь израненного тела и наконец на пару мгновений ощущаю покой.       Мы лежим друг на друге на мраморном полу привычной залы, дыхание сбитое, подкошенное долгой гонкой. Чёрные шёлковые простыни задевают моё лицо, словно колышутся от лёгкого ветерка.       Грациозная пантера склоняется к глубокому бассейну и опускает морду в тягучую кровь, когти мягко постукивают по камню, карминово-карие глаза на мгновение становятся зелёными.       Мы соединяемся, и я чувствую вкус крови на языке.       Том не благодарит меня, но я даю ему отдохнуть.       Моргаю и вижу пустоту у бассейна. Труп пантеры всплывает на глади.