Воробушек

      К исполнению ночного приказа приступили рано утром, как только солнце пустило тонкие нити света сквозь укрытые снегом сосны. Кинриэль не смог уснуть и теперь наблюдал за неуклюжей процессией нордов угрюмым, тяжёлым взглядом. Слегка оголодавшие и проспавшие всю ночь на каменном полу повстанцы, как это обычно бывало, поубавили свой пыл и просто волочились туда, куда сказано. Не с абсолютной покорностью, конечно, но это было неважно.       Пленники рычали свои сонные, невнятные проклятия, но талморца задевало не это: ни один из них даже не спросил, где девочка. На миг он подумал, что, может, своим молчанием они прикрывают её от поездки в один конец, но отбросил эту мысль почти сразу — северяне любили страдать «кучкой». Он крайне редко видел благородные жертвы, когда кому-то одному (офицеру или хотя бы гонцу) давали шанс спастись ценой отряда. Значит, оставалась только одна рабочая теория — её просто отбраковали, оставили «грязным эльфам» на растерзание. Ублюдки.       Арвель не задавал лишних вопросов. Для него интерес командира к нордской девушке был более чем нормальным, особенно если знать, что в Маркарте живёт его бретонская любовница. Он даже просился поехать с остальными агентами, чтобы после доставки пленных в форт лично отчитаться Ондолемару. Но Кинриэль отказался, не то для собственного спокойствия, не то из вредности. Оставаться с девочкой наедине юстициар не хотел. Боялся.       Сонья была даже более зажата, чем в прошлый раз. Она сидела за шатким столом, на котором стояла тарелка с вяленым мясом и сладковатой от холода картошкой. Не самый роскошный приём пищи, но в нынешних условиях Кинриэль не мог предложить ей ничего лучше. Вспоминая свой сон, он посчитал эти продукты приемлемыми. Но девушка не прикасалась к еде, хотя её руки были свободны.       — Ну? — улыбнувшись, спросил Арвель, присев напротив. — Поешь, оно не отравлено. Нам предстоит долгий путь.       — Куда? — спросила она, бросив тревожный взгляд на Кинриэля. Альтмер стоял в проходе, скрестив руки на груди. Арвель тоже посмотрел на командира, намекая, что ответить на этот вопрос может только он.       — У тебя есть родственники в Солитьюде? — глухо спросил юстициар, осознавая пустынную сухость в горле.       — Нет, господин, — тихим голосом ответила она. — Только в Данстаре. Но там… нельзя мне назад без отряда.       Кинриэль нахмурился. Ему не нравилась идея о её возвращении к фанатичному отцу. Сонья чуть расправила плечи.       — Куда их забрали, господин? — спросила она.       — Оттуда не возвращаются, Сонья, — мягким тоном ответил Арвель, будто говорил о самых простых вещах на свете. Взгляд нордки медленно окрасился ужасом от осознания ситуации.       — Будет тебе, не пугай её, — Кинриэль сделал шаг вперёд, возможно, слишком резко. — Дорога из форта есть. Им всего лишь нужно покаяться и принести клятву отречения от Талоса.       Все присутствующие в комнате понимали, что это невозможный сценарий для Братьев Бури. Арвель посмотрел на командира почти с укоризной. Он не любил давать ложных надежд. Но Кинриэль не хотел, чтобы она считала их безжалостными чудовищами.       — Они не принесут, — её руки дрожали. Она схватила картофель с тарелки и сделала большой укус, пытаясь спрятать слёзы.       Кинриэль почувствовал себя грязным. От постоянного обращения к его сну, от наивных надежд, что она разглядит в нём спасителя, от собственной беспомощности. Сжав кулаки до треска перчаток, он наблюдал за тем, как она ест. Арвель тяжело вздохнул.

***

      Судя по тому, как Сонья прижалась к нему спиной, сидя на коне, она успокоилась. Или смирилась. Кинриэль вёл жеребца спокойным шагом, следуя за серебристым рысаком Арвеля. Нордка не вырывалась и не капризничала всю дорогу в Маркарт, лишь пару раз просила об остановке на естественные нужды. Юстициар в какой-то степени даже надеялся, что она сбежит, но девушка вернулась в обоих случаях. И сейчас, сидя на коне в его полуобъятии, она спросила:       — Я ведь пленница, не так ли?       — Нет, не пленница, — слегка наклонившись, ответил он почти ей на ухо. Кинриэль поморщился, когда понял, что жест получился двусмысленным. Но она не отпрянула.       — Тогда почему?.. — ей даже не нужно было договаривать. Колючий утренний мороз был даже вполовину не таким очевидным, как суть её вопроса.       — У тебя больше шансов выжить с нами, — он попытался рационализировать акт своей добродетели. — Твои собратья сочтут тебя дезертиром, а такой судьбы я не могу желать даже нордам. Идти тебе некуда, поэтому я предлагаю свою протекцию.       — Тарабарщина какая-то, — устало ответила Сонья. — Ни слова не поняла. Что ты предлагаешь?       — Защиту, — Кинриэль вздохнул, выпрямившись. — В Маркарте ты предстанешь перед эмиссаром, принесёшь клятву и будешь свободна. Я куплю тебе жильё и оставлю денег на жизнь.       — И зачем оно тебе надо? — она повернула на него голову, косясь с недоверием. — Ты знаешь меня меньше одного дня. Я твой враг.       — Воробушек, если ты думаешь, что мы равны, то ты сильно ошибаешься.       — Как ты меня назвал?..       Вопрос получился не злобным, скорее растерянным. Кинриэль проклял себя трижды за столь неосторожно произнесённое прозвище. Сонья же была настойчива и не отводила взгляда от его лица. Юстициар прочистил горло.       — Что не так? Концепция ласковых имён тебе незнакома? — он горделиво вскинул голову, чтобы не показывать ей своего смущения.       — Меня так дедушка называл, — переведя взгляд на дорогу впереди, сказала она. — Как его не стало, больше никто.       Кинриэлю снова стало стыдно. Имя «воробушек» из уст дедушки, должно быть, звучало нежно и приятно, в то время как он сам избрал слово, лишь чтобы подчеркнуть её миниатюрность как в росте, так и в социальном положении.       — Как он умер? — мужчина сменил тему.       — За год до того, как тятя отправил меня на войну. Он в лес ушёл и не возвратился, — печально рассказала Сонья. — Я хотела пойти его искать, но мама запретила. Сказала, что я не найду.       — Ты ведь понимаешь, почему он ушёл? — спросил Кинриэль.       — Поняла, только когда пришла к солдатам и услышала больше таких историй. Старики так семью жалеют, чтобы остальным не пришлось их кормить. А потом детей так же: либо в лес, либо на войну. Я тогда подумала, что это… по-своему умно, понимаешь? Но потом поняла, что тятя с уходом дедушки стал меньше работать и часто в трактире задерживался. Всё говорил, что в Данстаре хворь сонная и он сильно мучается, а голос Кариты его успокаивает.       — Карита? — переспросил он, отсутствующим взглядом глядя на дорогу.       — Она там за певичку, Карита эта. Дочка хозяина, — хмыкнула Сонья. — Вечно задирает нос, будто самая главная в деревне. И мужики за ней вьются, ясное дело. Тятька мой, наверное, тоже. Маму только жалко.       Кинриэль не знал, что ответить на такое откровение. Он сжал вожжи в кулаке крепче, прикусив внутреннюю сторону щеки. Дорога впереди была неприлично долгой, и он молился, чтобы она не начала расспрашивать его в ответ.

***

      Маркарт засиял на горизонте золотом двемерских башен, выделяющихся среди однообразного серебряного полотна невысоких можжевеловых посадок. Арвель отсалютовал едущим навстречу талморцам, и Кинриэль тихо ругнулся, когда юстициар Лоркалин с ехидной ухмылкой посмотрел на сидящую на талморском коне нордскую девушку. Он, разумеется, ничего не сказал, но по его взгляду можно было понять, насколько его веселила эта ситуация. Кинриэль сцепился с ним взглядом, пока кони не разминулись. Вероятно, уже завтра о Сонье будет знать всё талморское посольство.       — Кто это был? — спросила она, когда Кинриэль сравнял своего коня со скакуном Арвеля.       — Лоркалин, — ответил Арвель, разминая плечи. — Верный пёс Доминиона и лидер по изъятым амулетам Талоса. Ходит слух, что он их вывешивает у себя над кроватью как трофеи.       — Больной ублюдок, — рассердилась нордка. Талморцы переглянулись и нервно хохотнули, но предпочли с ней согласиться.       Проехав каменный мост, они постепенно приблизились к конюшням города. Один из стражников пренебрежительно сплюнул на землю, когда завидел эльфийских лошадей. Но тут же выпрямился, когда Кинриэль наградил его взглядом, полным отвращения. Вести себя нормально в обществе норды так и не научились.       — Варвары, — рыкнул он, спешившись, затем подал руку Сонье. — Я начинаю думать, что власть Маданаха в Пределе была не такой уж и плохой.       — Тише, — Арвель слегка нахмурился, поправляя седло своего жеребца. — Они могут услышать и решить, что мы выбрали сторону. Ондолемару потом за нас оправдываться.       — Пускай, — горделиво выпрямившись, отмахнулся Кинриэль. — Не всё ему бездельничать.       — Он эмиссар, — усмехнулся Арвель. — Их задача — сиять при дворе, пока мы делаем грязную работу.       — У вас такие имена у всех странные, — сказала Сонья, будто напоминая о своём присутствии. — Чем больше букв, тем почётнее, что ли?       — В целом ты права, — кивнул Кинриэль. — Но это по большей части касается полных имён. Там может быть до шестнадцати слов.       — Хорошо, что я не альтмерка.       Сонья побрела к городским воротам. Арвель пихнул Кинриэля локтем, как бы говоря: «Как она тебя, а?». Сам юстициар этого восторга не разделил. Будь она альтмеркой, ситуация не была бы такой… неудобной.

***

      В талморском офисе Подкаменной Крепости царила неприятная, напряжённая тишина. Ондолемар сидел во главе стола переговоров, оперев голову на костяшки пальцев и глядя на свою гостью исподлобья. Сонья сидела на противоположной стороне, не глядя на эмиссара и поедая предложенную ей слойку с ягодами. Кинриэль и Арвель, точно провинившиеся дети, стояли рядом — стульев им не предложили.       — Сонья Ульриг, восемнадцати лет от роду, была в составе войск скайримской оппозиции в ранге новобранца, — устало протянул Ондолемар, неотрывно глядя на нордку. — Родом из Данстара, была продана Братьям Бури за вознаграждение ярла. Я ничего не пропустил?       — Я могу всё объяснить, — Кинриэль подал голос, но эмиссар поднял ладонь, останавливая его.       — Позже, — строго сказал он, поправив чуть соскользнувшую перчатку. — Я прежде всего хочу узнать, что моя гостья собирается делать дальше.       Нордка подняла глаза, отложив выпечку на тарелку и утерев рот рукавом. Она буравила Ондолемара взглядом с взаимным упорством, пока наконец не ответила:       — Мы оба понимаем, что я могу сохранить себе жизнь, только делая то, что вы мне прикажете.       Кинриэль поморщился и взглянул на своего подчинённого, ища у него поддержки. Арвель же присутствовал в помещении с выражением крайней отчуждённости, видимо, представляя скорую встречу со своей возлюбленной. Неодобрительно покачав головой, юстициар перевёл взгляд обратно на сцену «суда», пытаясь побороть тревогу.       — Вот скажи мне, Сонья Ульриг, если ты самая обычная девочка из самой обычной деревни, какое мне до тебя дело? — спросил Ондолемар, отвлекаясь на лежащие на тумбе бумаги. Кинриэль подумал, что занятой эмиссар, наверное, разбирает важные документы, но разглядел среди белых листов разноцветные мандалы. Неужели ему настолько было нечем заняться?       — Никакого? — неуверенно сказала она, склонив голову набок.       — Никакого, — кивнул эмиссар, отстучав по столу стопкой бумаг, чтобы выровнять её. — А если, предположим, ты носишь амулет Талоса?       — Я его не ношу, — она оттянула ворот своей лёгкой брони. Ондолемар даже не взглянул на неё.       — Тогда вопрос считаю закрытым, — сказал альтмер, повернув голову к подчинённым. — Возражения присутствуют?       — Нет, эмиссар, — Кинриэль выпрямился, столкнувшись со взглядом вышестоящего.       — Тогда, во имя Ауриэля, зачем вы её притащили в мой кабинет?       — Я посчитал, что важно документально зафиксировать её амнистию…       — Ежели никто в этом проклятом городе не знает, под чьими знамёнами она ходила, то не имеет ни малейшего значения, кто она и чем живёт. Вы думаете, мне нечем заняться, только допрашивать запуганных детей, которых силком нарядили во… что бы это ни было?       Он небрежно показал на её броню. Кинриэль вздрогнул. На миг он ощутил сильный порыв вступиться, сказать, что она не ребёнок. Однако, с точки зрения самого Ондолемара, она была слишком юна, чтобы привлечь его внимание. Ему самому было уже сто пятнадцать.       — Простите, эмиссар, — юстициар склонил голову.       — Доедай и допивай чай, — Ондолемар посмотрел на Сонью. — Надеюсь, тебе понравится в Маркарте. Живи по совести, и тогда, видят Восемь, ты увидишь меня снова, только если будешь гостить во дворце.       — Спасибо, — она слегка улыбнулась. — Вы не так плохи, как о вас говорят.       — Я польщён, — хмыкнул эмиссар. Фраза получилась настолько пресной, что Арвель чуть не усмехнулся. — Кинриэль, я буду ждать отчёт о перехвате. И об этой дивной освободительной миссии, раз на то пошло. Озаботься предоставлением условий для леди Ульриг: жильё, средства к проживанию, провизия. Раз она под твоей ответственностью, траты будут записаны на твой счёт.       — Разумеется, эмиссар, — Кинриэль сглотнул. Но в глубине души он чувствовал облегчение. Ондолемар был довольно мрачной фигурой (за добрые дела не давали эмиссара), но лишний раз марать руки он не любил. Да и поддерживать репутацию «добродетельного» Талмора было важно. — Я всё сделаю.       — Не сомневаюсь, — бесцветно ответил Ондолемар. — А теперь прошу на выход. Встречи со мной ждёт важная фигура государственной важности.

***

      Арвель отпросился сразу же, как все трое покинули Подкаменную Крепость. Кинриэль даже не успел разглядеть, в какую сторону пошёл его подчинённый. Сонья сонно осматривала экстерьер города, следуя за высокой фигурой своего «спасителя».       — И всё же я тебя не понимаю, — заходя за ним в таверну, сказала она. Альтмер напряжённо промолчал и попросил у трактирщика объявления о продаже домов. — Теперь ты меня игнорируешь?       — Позже, — он хотел бы звучать так же убедительно, как Ондолемар, но вышло слабо — его голос дрогнул.       Дом, за который он расплатился пятью тысячами монет, был не самым плохим вариантом, если не считать грохот воды и близость к шахте Сидна. Однако свой дом, каким бы он ни был, гораздо лучше бесконечных ночёвок в вонючем трактире.       — Здесь достаточно золота, чтобы комфортно прожить этот месяц, — Кинриэль выложил на стол внутри жилища бархатный мешочек. — Хватит на пару платьев и еду. Рекомендую поскорее найти работу. Насколько я знаю, на ферме сразу за городскими воротами постоянно нужны помощники. Платят не густо, но на жизнь тебе хватит.       — Кинриэль, — она заметила, что юстициар не смотрит на неё, и встала прямо перед ним. — Поговори со мной, наконец.       Он неохотно перевёл на неё взгляд. Образ из сна снова вспыхнул в голове, заставив его до боли сжать зубы.       — О чём? — вопрос из его уст прозвучал почти агрессивно.       — Ты так и не сказал, почему спас меня.       — Это не спасение. Считай это жестом великодушия. Не хочу, чтобы ты гнила в этом «братстве».       — Я тебе понравилась, не так ли? — спросила Сонья, не давая ему отвести взгляд. Это было очень непросто.       — С чего ты взяла? — фыркнул мужчина, невольно сделав шаг назад. — Я просто хотел сделать правильную вещь.       — Ты из меня дуру-то не делай, — она улыбнулась. — Ласковыми именами называешь, шеей рисковал, у начальника своего добро спрашивал. Многовато для «просто хотел сделать правильно», а?       — Дура ты и есть, — он нахмурился. — Если всё поняла, зачем спрашиваешь?       — Потому что ты сам себе не признаёшься, что тебе «варварка» нравится. И грызёшь себя за это.       — Много ты понимаешь! — вспылил Кинриэль.       — Уж поболе твоего, — не сдалась нордка. — Почему не сказать прямо? Разве в этом есть что-то дурное?       — Потому что я не хотел быть как твои дружки, — прорычал альтмер. — Не хотел выглядеть как озабоченный придурок, что хочет лишь использовать и уйти. Дай мне сохранить хоть немного чести, умоляю!       — Хотел бы чести — развернулся бы да ушёл, а не доказывал мне что-то, — девушка скрестила руки на груди. — Да и при чём тут озабоченность-то?       — Ты сама ведь сказала, что они обижали тебя.       — Я как раз ничего не сказала, — бойко ответила Сонья. — Я знала, о чём ты спрашиваешь. Девы Бури часто ложатся с мужчинами, им за это много хорошего делают. И про меня много кто так думает! Но я девушка ещё, совсем недавно к ним пришла. Бьорн говорил, что я младше своих лет выгляжу. Что головы открутит всем, кто попытается…       — Мне приснилось, что мы переспали! — выпалил он, прерывая её. Сам он, должно быть, выглядел как смущённый мальчишка — Кинриэль чувствовал, как пылало его лицо.       Сонья опешила от такой откровенности. Какое-то время она открывала и закрывала рот, будто рыба, выброшенная на берег.       — И в этом всё дело? — сипло спросила она спустя долгую, неуютную паузу.       Кинриэль кивнул, сжав кулаки. Стыд и смущение накрыли его новой волной, и он был больше не в состоянии посмотреть на неё прямо.       — Можно… я буду навещать тебя? — он наконец нашёл хоть какие-то правильные слова. Его голос был полон надломленной надежды.       — Можно, — вздохнув, ответила она. — С этого и надо было начинать, знаешь ли.       — С чего?       — С разрешения, — она покачала головой, слишком по-взрослому глядя на него в этот момент. — Иди, пиши свои отчёты. А вечером приходи, я пирог испеку. Кто знает, может и получится что-то. Отчего бы не попытаться, раз так интересно всё сложилось?       Он кивнул, наконец унимая разыгравшуюся дрожь. И, покидая её дом, Кинриэль был полон решимости. Да, может быть, он ублюдок. Но если она не выгнала его, то у него, должно быть, был неплохой шанс. Шанс быть с ней по-настоящему.