Как приручить драконицу

Неделя превратилась в пытку. Но в странную пытку — такую, от которой у Висеньи иногда сбивалось дыхание, а вслед за этим накатывала злость на себя, ещё более жгучая, чем на него. Каждое утро начиналось одинаково. Стук в дверь — три быстрых удара, потом пауза, потом ещё один. Она уже выучила этот ритм и ненавидела его. Слуга с охапкой цветов — каждый раз другой, но с одним и тем же затравленно-любопытным выражением лица, какое бывает у людей, которых послали с поручением к бешеной собаке. Висенья открывала дверь, принимала букет с каменным лицом, захлопывала створку прямо перед носом слуги, пересекала комнату и выбрасывала цветы в мусорное ведро. Служанки, приходя убирать, молча вытряхивали увядшие, пахнущие сладким тленом лепестки и уносили их прочь. Розы — алые, как свернувшаяся кровь, и белые, как кость. Лилии с тяжёлым, приторным запахом, от которого першило в горле. Мелкие полевые цветы, названий которых она не знала, скромные и трогательные в своей простоте. Один раз он прислал колокольчики — нежные, лиловые, похожие цветом на глаза… Нет. Она выбросила и их, не позволив себе до конца додумать эту мысль. Слуги перешёптывались. Она видела это по тому, как дёргались их лица, когда она проходила по коридору, по тому, как они замирали с тряпками и вениками в руках, провожая её взглядами. Должно быть, уже весь замок знал, что молодая королева швыряет королевские подарки в мусор, как гнилые объедки, и что король при этом… смеётся. Ей доложили. Одна из фрейлин — её навязали, конечно, шпионка Алисенты, Висенья была в этом уверена почти так же твёрдо, как в том, что солнце встаёт на востоке, — эта девица с крысиным лицом и приторным голосом как бы между делом заметила за утренним туалетом: «А его величество сегодня был в отличном расположении духа, говорят, даже шутил за завтраком». Висенья только поджала губы и так рванула шнурок корсета, что служанка пискнула. Сам Дейрон не появлялся. Он делал то, что и должен делать король, — пропадал в зале Совета с утра до полудня, принимал лордов, разбирал прошения, подписывал бумаги, от которых зависела жизнь королевства. Она знала это со слов всё тех же фрейлин, тараторивших без умолку. Они, кажется, искренне полагали, что развлекают её. Ей было плевать. Совершенно. Абсолютно. Иногда она выходила в сад. Это было единственное место во всём замке, где она могла дышать не через силу. Маленький садик, зажатый между восточной стеной цитадели и башней Десницы, с подстриженными кустами самшита, почерневшими от осени, с фонтаном посередине. Сейчас фонтан молчал — воду перекрыли на холода, — и в пустой чаше лежали сухие, скрюченные листья. Здесь пахло мёрзлой землёй, прелой листвой и чем-то ещё, отдалённо похожим на море. Висенья садилась на каменную скамью, жестоко холодную даже сквозь шерстяную шаль, и смотрела на серое небо. Фрейлины стояли поодаль, кутаясь в плащи, и перешёптывались. Они не смели подойти. Она была рада. В тот день ударило солнце. Холодное, низкое, слепящее, оно не грело совершенно, но хотя бы давало свет — резкий, белый, от которого слезились глаза. Висенья сидела, кутаясь в шаль, и слушала тишину. А потом тишину разорвал лязг. С тренировочного двора, отделённого от сада решётчатой оградой, увитой мёртвым плющом, доносились звуки боя. Ритмичный стук деревянных мечей, глухие удары о щиты, крики, подбадривающий смех. Она старалась не слушать. Не смотреть. Не вышло. — Держи выше, Гримм! Выше, я сказал! Ты не капусту рубишь, а тренируешься с будущим лордом, так покажи ему, что ты чего-то стоишь! Голос. Знакомый, чуть насмешливый, звонкий. Висенья вздрогнула всем телом и медленно, словно против воли, подняла глаза. Сквозь ржавые прутья ограды и переплетения сухого плюща она увидела его. Дейрон был в тренировочном костюме: простая полотняная рубаха, расшнурованная на груди, кожаный жилет поверх, штаны заправлены в высокие сапоги. Серебряные волосы собраны в низкий хвост, на лбу блестит пот. Он стоял в кругу молодых рыцарей — почти мальчишек, — что-то объяснял, размахивая тренировочным мечом с затупленным лезвием, а потом показал движение. Легко, изящно, всем телом, так что мышцы перекатились под тканью. Меч в его руке казался продолжением руки. Он совсем не походил на короля. Скорее на старшего брата, который учит младших драться, подбадривает их грубыми шутками и сам лезет в учебный бой. Один из оруженосцев зазевался, и Дейрон легонько шлёпнул его плоской стороной меча по плечу — жест не наказания, а поощрения. Висенья смотрела. Секунда. Другая. Третья. Слишком долго. Она поймала себя на этом и резко отвернулась. Сердце гулко стучало где-то в основании горла. Щёки горели, хотя морозный воздух кусал их только что. «Дура. Что ты высматриваешь? Врага? Он и есть враг. Дыши ровно». — Ваша милость, — пискнула одна из фрейлин за спиной. — Его величество изволит идти сюда. Сердце ухнуло в самый низ живота. Висенья вцепилась пальцами в край каменной скамьи, чувствуя, как холод камня впивается в ладони. — И пусть идёт. Мне какое дело? Она услышала шаги по гравию. Твёрдые, широкие, уверенные — не те шаги, которыми ходят по дворцовым коридорам, а те, которыми идут по полю после битвы. Хруст, хруст, хруст. Тень упала на неё, заслоняя белое солнце, и она подняла голову. Дейрон стоял прямо перед ней и улыбался. Его рубаха прилипла к груди, от него пахло потом, кожей и холодным осенним воздухом. — Доброе утро, жена. Висенья посмотрела на него так, как смотрела на лордов в септе — сквозь, мимо, будто он был пустым местом. Взгляд, которым можно заморозить воду. — Доброе утро, ваше величество. Он ухмыльнулся шире. Заразительная, открытая ухмылка — она ненавидела её особенно люто, потому что от неё у других людей на лицах расцветали ответные улыбки. Фрейлины за её спиной уже хихикали, прикрываясь рукавами. — Цветы сегодня не понравились? — он сел рядом на скамью без приглашения, легко, будто имел на это полное право. Фрейлины ахнули и зашушукались громче. — Я не люблю цветы, — процедила она, глядя прямо перед собой. — А что ты любишь? — Тишину. И одиночество. — Плохой выбор для королевы. — Он откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги в пыльных сапогах и скрестил их в лодыжках. — Я не просилась быть королевой. — Я знаю. — Его голос вдруг стал тише, серьёзнее. Она не поворачивалась, но почувствовала, что он смотрит на неё — не как на экспонат, не как на жену, а как на человека. — Но раз уж так вышло, может, попробуем найти что-то, что тебе всё-таки понравится? Что угодно. Еда. Книги. Ткани. Драгоценности, если ты до них охотница. Лошади. Хочешь лошадь? У меня в конюшнях есть серая в яблоках, смирная, как ягнёнок. Висенья скривилась. Лошадь. Ей. Драконьей всаднице. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. — Не могу, — сказал он просто, без тени раздражения. — Ты моя жена. — Формально. — Формально — тоже. И мне нравится за тобой наблюдать. Ты как маленький ураган в этом сонном царстве. Все вокруг только и делают, что кланяются и лгут, а ты швыряешь цветы в мусор с таким видом, будто их дарение — это личное оскорбление. Это освежает. Она резко развернулась к нему всем корпусом. Глаза метали молнии. — Я не маленькая! И не ураган! И вообще — отстань от меня! Он смотрел на неё с интересом. Вблизи, под этим резким холодным светом, она впервые разглядела в подробностях, какие у него глаза — светлые, фиалковые, почти прозрачные, с тёмным, как чернила, ободком вокруг радужки. И ресницы длинные, девичьи. И на левой щеке, когда он улыбается, появляется маленькая ямочка. — Не отстану, — сказал он. — Привыкай. Он поднялся одним лёгким, пружинистым движением, отряхнул штаны от налипшей гравийной крошки и добавил уже на ходу: — Кстати, после обеда пришлют пирожные. С заварным кремом. Мне сказали, лучшие в городе. И меховую накидку — на утренние прогулки. Холодно ведь уже. — Я не приму. — Как знаешь. Он пожал плечами и ушёл, насвистывая какую-то глупую, легкомысленную мелодию. Фрейлины смотрели ему вслед с ужасом и восхищением одновременно. Пирожные принесли через час после полудня. Целый серебряный поднос, уставленный крошечными, как драгоценности, пирожными: эклеры, блестящие шоколадной глазурью, трубочки с нежным белым кремом, воздушные безе всех цветов — розовые, кремовые, бледно-зелёные. Запах поплыл по комнате, густой, сладкий, пробирающийся в ноздри и оседающий на языке. От этого запаха у Висеньи свело скулы и против воли наполнился рот слюной. Она сглотнула, чувствуя голод пополам с яростью, и подошла к окну. Распахнула тяжёлые, обитые свинцом створки, впустив колючий ветер, взяла поднос обеими руками — серебро было холодным и гладким — и перевернула его. Пирожные посыпались вниз, мелькая в воздухе белыми, шоколадными и розовыми пятнами. Секунду спустя снизу донёсся влажный, отвратительный шлепок — и чей-то возмущённый вопль. Кажется, попало в кого-то из стражников. Висенья захлопнула створку и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. В груди разливалось странное, почти болезненное удовлетворение. Почти. Меховая накидка пришла вечером, когда за окнами уже сгустились синие сумерки и слуги зажгли свечи. Её принесла та самая пугливая служанка, Висенья уже знала, что её зовут Эльза. Она держала накидку на вытянутых руках, и Висенья увидела, что это за мех. Белый, искрящийся в свете камина, пушистый и невероятно мягкий на вид. Горностай, не иначе. Или даже что-то более редкое, что привозят с далёкого севера, из-за Стены. Мех, достойный королевы. Висенья смотрела на него, не мигая, целую минуту. Служанка стояла и дрожала, не зная, куда деть глаза. А потом принцесса медленно, очень медленно взяла накидку — мех оказался ещё мягче, чем выглядел, он был как прикосновение тёплого пёрышка, — подошла к камину и бросила её прямо в огонь. Пламя жадно вцепилось в мех. Шерсть зашипела, скручиваясь чёрными, смердящими кольцами, кожаная подкладка затрещала, пузырясь, в воздух взметнулся фонтан искр. Комната наполнилась тошнотворным запахом палёного волоса и горелой плоти. Служанка тихо, сдавленно охнула, прижала ладони ко рту и выбежала вон. Висенья осталась одна. Села в кресло у огня, подобрав ноги, и уставилась в камин. Ей не было жалко накидки. Ей не было совестно. Совсем. Правда же? Пламя пожирало мех, и тени плясали на стенах, и тишина в комнате стояла такая, что звенело в ушах. Наутро вместо цветов под дверью лежала записка. Свёрнутая в тугую трубку, перевязанная чёрной шёлковой лентой. Почерк твёрдый, размашистый, буковки скачут в строчках, как всадники в атаке. «Ты сожгла накидку. Я впечатлён. Это было дорого. Очень дорого. Мейстер Бреннет рыдал над бухгалтерскими книгами. Ужин сегодня? Я не кусаюсь. Клянусь честью. Д.» Висенья прочитала дважды. Потом смяла пергамент в кулаке и швырнула в тот же камин, где вчера погибла накидка. Бумага вспыхнула на мгновение и исчезла. Ответа не было. Весь день она ждала, сама не зная чего. Новых цветов, которые можно будет швырнуть в мусор? Ещё одной записки с глупой ухмылкой, которую можно вообразить между строк? Но Дейрон молчал. Весь день до самого вечера. На ужин Висенья, естественно, не пошла. А на следующее утро слуга, сразу же поспешно ретировавшийся, принёс не букет. Это была книга. Старая, в потёртом переплёте из тёмной кожи, с тиснением, почти стёршимся от времени. Корешок потрескался, страницы пожелтели до цвета топлёного молока. Висенья взяла её в руки с осторожностью, как берут спящего зверька, и открыла. «История Валирии». Тот самый том, который мать читала ей в детстве. Те же гравюры на меди — драконы в облаках, великие маги в мантиях, огненные горы Четырнадцати Пламен, купола Старой Валирии, что уходят в небеса. Та же карта, которую она водила пальцем, сидя у матери на коленях. «Вот здесь мы жили, мой огонёк. Здесь наш дом. Наш настоящий дом». Она узнала книгу сразу. Такую нельзя было купить. Такую можно было только найти в старых библиотеках, в запертых сундуках, в личных собраниях тех, кто понимал её ценность. Висенья провела кончиками пальцев по странице, и на глаза против воли навернулись слёзы. Мама. Рядом с книгой на подносе лежал кинжал. Она отложила книгу и взяла оружие в руки. И чуть не выронила — такой лёгкой оказалась сталь. Валирийская. Настоящая. Клинок с характерным серым отливом, с тёмными, дымчатыми узорами, танцующими на лезвии. Рукоять из чёрного, как ночь, обсидиана инкрустирована мелкими гранатами, камни хищно мерцали в утреннем свете. Этот кинжал мог разрубить сталь. Этот кинжал был оружием принцессы крови, а не тем жалким, сточенным ножичком, что она привезла с Драконьего Камня. Она сжала рукоять в кулаке, чувствуя, как гранаты впиваются в ладонь, и внутри закипела такая ярость, что в глазах потемнело. Он думает, её можно купить? Думает, она растает, как масло на сковороде, стоит ему только помахать дорогой игрушкой? Думает, всё простит, всё забудет, всё — за книгу и кусок стали? — Слугу! — крикнула она, и голос сорвался на крик. — Живо! Когда испуганный мальчишка вбежал в дверь, тяжело дыша, она сунула кинжал ему в руки. — Верни это своему королю. Немедленно. В руки. Лично. Мальчишка затрясся как осиновый лист. Он был совсем юный, этот слуга, с оттопыренными ушами и прыщиками на подбородке. — Ваша милость, умоляю… Его величество велел передать дары лично вам, я не могу… меня высекут… — Ты передашь, — отрезала она. — И кое-что ещё. Взгляд её упал на дальний угол комнаты. Там, у плинтуса, служанки, как обычно, ставили мышеловку. Этим утром в неё попалась добыча. Серая, мёртвая крыса с оскаленными жёлтыми зубками и с таким видом, будто даже в смерти не желала сдаваться. Её ещё не выбросили. — Подожди, — сказала Висенья. Она отобрала кинжал назад и медленно, чувствуя, как подступает к горлу тошнота, подошла к мышеловке. Присела на корточки. Крыса лежала на боку, жёсткая шерсть топорщилась, хвост был холодным и скользким на ощупь, как верёвка, смоченная в масле. От неё уже тянуло сладковатым, приторным запахом смерти. Висенья задержала дыхание, взяла тварь за хвост — пальцы свело от омерзения — и поднесла к кинжалу. Остриё вошло в крысиное тело, как в масло. Клинок пронзил его насквозь и вышел с другой стороны, даже не дрогнув. Ни хруста костей, ни усилия. Валирийская сталь. Она протянула это — этот кошмарный шашлык, это произведение искусства, осквернённое дохлятиной, — мальчишке. — Отдай ему. В руки. И скажи, что это мой ответ на его подарки. Слуга побелел так, что прыщики на подбородке стали видны ещё отчётливее. Крыса болталась на клинке, капая на пол чем-то тёмным, липким. — Ваша милость… прошу… меня же… — Иди. Он пошёл. На негнущихся ногах, держа кинжал с крысой перед собой, как факел.

***

Дейрон скучал в зале Малого Совета уже битых два часа. Обсуждали налоги. Урожай овса в Просторе. Какие-то донесения с Севера — лорд Старк опять жаловался на нехватку зерна. Отто Хайтауэр бубнил цифры, лорды клевали носом, кто-то из мейстеров тихо посапывал в углу. Алисента сидела по левую руку от сына с каменным, ничего не выражающим лицом, сложив руки на коленях. Дейрон слушал вполуха и думал о том, сожгла ли сегодня его драконица что-нибудь ещё или ограничилась выброшенными в окно пирожными. Вчерашний доклад о накидке его, признаться, позабавил. Мейстер Бреннет действительно чуть не плакал. Дверь в зал распахнулась без стука. Вбежал его личный оруженосец, тот самый парнишка с оттопыренными ушами. Вид у него был такой, будто за ним гнались все семь преисподних. Он замер на пороге, вытянув перед собой руки, и все взгляды устремились на него. Совет застыл, будто время остановилось. Отто осёкся на полуслове, так и не закрыв рот. Лорд Редвин выронил перо. Алисента медленно поднялась со своего места. На валирийском клинке, инкрустированном гранатами, насаженная насквозь, свисала дохлая крыса. Её хвост безвольно покачивался, а оскаленная морда смотрела прямо в потолок. — Ваше… ваше величество… — выдавил оруженосец, и голос его сорвался в шёпот. — Это… это ответ от королевы… Тишина. Никто не смел вздохнуть. Лорд Стаутон медленно, с ужасом на лице, осенил себя семиконечным знаменем. Отто Хайтауэр захлопнул рот и тут же снова открыл его, но не издал ни звука — то ли от шока, то ли от ярости. Алисента побледнела так, что её кожа стала одного цвета с кружевами на воротнике, — белая, как первый снег. А Дейрон засмеялся. Сначала тихо, одними плечами. Потом громче — грудной, лающий смех, которого стены этого зала не слышали, наверное, со времён Эйгона Завоевателя. Он откинулся на спинку кресла и захохотал в голос, запрокинув голову к сводчатому потолку. Смех разносился под каменными арками, отскакивал от гобеленов, заставлял стражников у дверей растерянно переглядываться. Кто-то из лордов кашлянул. Кто-то уставился в стол, не зная, куда девать глаза. — Ваше величество! — Отто вскочил на ноги, стул за его спиной с грохотом отлетел к стене. — Это неслыханно! Это вопиющее оскорбление, которому нет названия! Королева позволила себе надругаться над королевским даром! Она должна быть наказана немедленно! — Позволила, — выдохнул Дейрон, всё ещё улыбаясь и утирая ладонью слёзы, выступившие в уголках глаз. — О да, позволила. Видите, дедушка, она умеет отвечать. Живая душа, не фарфоровая кукла. — Он поднялся с кресла, подошёл к оруженосцу и взял кинжал с крысой из его трясущихся рук. Покрутил в пальцах, разглядывая. Крыса смешно болталась. — Вы только посмотрите, какая работа. Клинок вошёл насквозь и даже не затупился. Валирийская сталь есть валирийская сталь. А гранаты… гранаты к крови идут, вы не находите? — Дейрон! — Голос Алисенты был острым, как лезвие. Она стояла, сжав кулаки, и впервые за много дней у неё на лице проступило что-то живое. — Это не шутки! Эта девчонка оскорбляет тебя, оскорбляет трон! Ты должен запереть её в башне, лишить прислуги, высечь, наконец! Что ты делаешь? Почему ты смеёшься? Он перестал смеяться. Но улыбка осталась — лёгкая, почти нежная. — Это самый честный ответ, который я получал за последние полгода, матушка, — сказал он спокойно и тихо, так что слышали только те, кто стоял рядом. — С тех пор, как я надел эту проклятую корону, все вокруг только кланяются, врут в глаза и кивают, как болванчики. А она… она подарила мне дохлую крысу. И знаете что? Он обвёл взглядом Совет. Лорды сидели, замерев, боясь шелохнуться. — Мне нравится. Он ловко, почти бережно снял крысу с клинка, завернул в носовой платок, выуженный из рукава, и протянул ближайшему лорду — им оказался толстяк Редвин, который брезгливо отшатнулся. — Выбросите это куда-нибудь, лорд Редвин. Тушка, полагаю, не ядовита. А кинжал… — Дейрон в последний раз полюбовался клинком, повернув его к свету так, что узоры затанцевали, — кинжал я, пожалуй, оставлю себе. На память. — Ваше величество! — Отто шагнул вперёд, багровый от ярости, но Дейрон уже шёл к двери. — Совет окончен на сегодня, господа. Вопрос с налогами отложим до завтра. И да, — он обернулся через плечо, посмотрев на оруженосца, — передайте королеве, что её… кулинарный ответ принят с благодарностью. Он вышел, и за его спиной разразилась тишина — сначала ошеломлённая, мёртвая, а потом, когда двери захлопнулись, — тихий, взволнованный гул голосов, какой бывает в растревоженном улье. В коридоре было тихо. Точнее, тишина была относительной — стоило Дейрону отойти на несколько шагов, как из-за колонн, из ниш, из боковых переходов донеслось торопливое перешёптывание. Слуги, конечно, всё уже знали. Новости в Красном замке разносились быстрее огня по сухой соломе. — …крысу, своими глазами видел, дохлую… — …а он смеялся, говорят, хохотал, как мальчишка… — …с ума сошёл король, истинно говорю, ещё бы, столько воевать… — …типун тебе на язык, он добрый, а она змея… — …никакая не змея, а драконица, их порода такая, огненная… — …а ему нравится, видали, как улыбался?.. Дейрон услышал обрывки, усмехнулся себе под нос и пошёл дальше, слегка насвистывая. В своих покоях он аккуратно положил кинжал на стол у окна, рядом с грудой бумаг. Провёл пальцем по гранатам на рукояти. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Книгу, значит, оставила, а кинжал вернула с зубастым дополнением. Книга — память. Кинжал — оружие. А крыса — послание, которое не нужно расшифровывать. «Я не твой подарок, который можно купить». Он подошёл к стене, за которой была её спальня. Прислонился лбом к холодному камню и закрыл глаза. — Драконица, — сказал он едва слышно, в пустоту. — Моя маленькая дикая драконица. И улыбнулся.