Как приручить драконицу

Утро началось с того, что воздух в комнате стал чужим. Висенья ещё не открыла глаза, а нос уже почуял неладное. В Драконьем Камне пахло морем, солью и вездесущей вулканической серой, которая въедалась в одежду, в волосы, в сам камень. Здесь, в Красном замке, воздух обычно отдавал пылью, воском и чем-то сладковатым, как старая гниль. Но сегодня к привычной вони примешалось нечто новое — густое, приторное, цветочное. Запах разбудил её раньше, чем свет из окна. Она села на кровати и увидела на прикроватном столике флакон. Изящный, из тёмного, почти чёрного стекла, с серебряной пробкой в виде распустившегося бутона. Рядом — свёрнутая трубочкой записка, перетянутая алой шёлковой нитью. «Говорят, женщины любят духи. Эти привезли из самого Лиса, мастер держит рецепт в тайне уже сорок лет. Надеюсь, не сожжёшь. Стекло всё-таки. Д.» Она взяла флакон — стекло было прохладным и гладким, как речная галька, — покрутила в пальцах, откупорила. Запах ударил в нос мгновенно: розы, жасмин, что-то ещё, пряное и незнакомое, от чего защипало в ноздрях, а к горлу подкатила сладкая, тошнотворная волна. Так пахли покои Алисенты. Так пахла ложь. Висенья закупорила флакон и несколько мгновений сидела, глядя на него. Внутри медленно, как молоко на огне, закипала злость — не та, горячая и слепящая, что бросала её в бой, а другая, холодная и терпеливая. План созрел быстро. Она думала о том, как он войдёт вечером в свою спальню, усталый после Совета, и уткнётся лицом в подушку, и вдохнёт эту сладкую, липкую вонь. Как будет проворачиваться, пытаясь понять, почему его постель пахнет публичным домом. Как этот запах впитается в его кожу, в его волосы, и наутро лорды будут коситься на своего короля. Она позвала служанку. Эльза вошла и замерла у порога. Она всегда замирала теперь — с того самого утра с простынями в её глазах поселился вечный, тихий ужас пополам с чем-то похожим на восторг. Так смотрят на дрессировщика, который входит в клетку ко льву. — Да, ваша милость? — Возьми это. — Висенья протянула ей флакон. — И вылей на подушки его величества. На все. На каждую. Эльза побелела — кажется, это уже вошло у неё в привычку. Флакон дрогнул в её руках, серебряная пробка звякнула о стекло. — Ваша милость, умоляю… меня высекут, меня казнят, меня… — Не казнят. — Висенья даже не повысила голоса. — Насколько я успела понять, его величество не казнит людей за духи. — Она сделала паузу. — Иди, Эльза. Скажешь, что я приказала. Если он спросит. Эльза стояла, как соляной столп, белая, не дыша. — Иди, — повторила Висенья. — Или я найду другую служанку, которая умеет выполнять приказы. Их тут много. Эльза пошла. На негнущихся ногах, прижимая флакон к груди обеими руками, словно это была не склянка с духами, а гадюка, готовая ужалить. Дейрон вернулся в свои покои далеко за полночь. День вымотал его до дна: Малый Совет тянулся бесконечно, лорды спорили так, будто от их криков зависела судьба королевства, а дед сегодня был особенно невыносим — язвил, давил, гнул свою линию с методичностью осадной машины. К концу заседания у Дейрона гудело в висках, а воротник камзола стал влажным от пота. Единственное, чего он хотел, — добраться до постели, рухнуть лицом в подушку и забыться. Он открыл дверь и замер на пороге. Аромат висел в воздухе, густой и сладкий, как сироп. Розы, жасмин, что-то пряное, восточное — запах был прекрасен сам по себе, но в брутальной, пропитанной кожей и железом мужской спальне он казался инородным, почти непристойным. Дейрон медленно притворил за собой дверь, снял камзол, бросил на спинку кресла и подошёл к кровати. Опустил ладонь на подушку. Влажная. Он наклонился, втянул носом воздух — и чихнул. Потом улыбнулся. Широко, по-мальчишечьи. — Драконица, — сказал он в пустоту. И лёг. Пахло, конечно, приторно, этот запах теперь неделями будет въедаться в постельное белье, но он почти мгновенно провалился в сон. Ему снились розы, которые цвели на Драконьем Камне — алые на чёрном пепле. И во сне она стояла среди них, серебряные волосы по ветру, и смотрела на него так, будто хотела то ли убить, то ли поцеловать.

***

Библиотека Красного замка была самой крупной в Семи Королевствах — по крайней мере, так говорил мейстер. Висенье было всё равно. Она любила это место не за содержание и не за величие, а за тишину. За запах старого пергамента и кожаных переплётов, за то, как пыль танцевала в косых лучах света, падавших из узких, забранных решётками окон. Здесь никто не шептался за спиной, никто не провожал её взглядами, никто не ждал, что она сделает что-то безумное. Сюда не заходили фрейлины, не совали нос лорды, и даже слуги появлялись редко. Библиотека была убежищем. Она приходила сюда каждое утро после завтрака, брала книги с полок — без разбору, хроники, легенды, трактаты о драконьем огне, — садилась в своём углу у витражного окна с изображением Старой Валирии и читала. Или делала вид, что читает. Иногда она просто сидела и смотрела, как пылинки кружатся в воздухе. В то утро она не ожидала его увидеть. Дейрон стоял у дальнего стеллажа с хрониками Завоевания. Простая тёмно-синяя рубашка без гербов, волосы небрежно перетянуты кожаным шнурком. В одной руке он держал раскрытую книгу убористого текста. Услышав шаги — она невольно задела носком туфли край порога, — он поднял голову, и лицо его осветилось той самой улыбкой. Ямочка на щеке. Чёрт бы её побрал. — А, жена. А я думал, кто это шуршит, как мышь. — Он захлопнул том и заложил его под мышку. Висенья замерла посреди прохода. Первая мысль — развернуться и уйти. Вторая — «он подумает, что я боюсь». Третья — «а я не боюсь». — Я читаю, — холодно сказала она, проходя мимо него к своему креслу у окна. — Не обращай внимания. Он, конечно, не остался на месте. Она слышала его шаги за спиной — мягкие, широкие, — и к тому времени, как она села и раскрыла «Историю Валирии» на заложенной странице, он уже стоял рядом, прислонившись плечом к книжному шкафу. — Ты знаешь, у меня в покоях теперь приятно пахнет, — сообщил он тоном светской беседы. — Очень. Я как будто сплю в цветочной лавке. Спасибо. Она вцепилась в книгу так, что побелели костяшки, но голос удержала ледяным. — Рада, что тебе понравилось. — А я рад, что тебе понравилась книга. — Он кивнул на том у неё в руках. — Ты её оставила, не сожгла. — Это единственное, что я оставила. — Висенья не поднимала глаз. — Не обольщайтесь, ваше величество. — Я и не обольщаюсь. Я просто рад. Он помолчал. Тишина в библиотеке была такой глубокой, что слышно было, как на башне перекликается стража. Потом он добавил, и голос его изменился — ушла насмешка, осталась только мягкость, почти осторожность: — Это книга матери. Ну, не моей матери, а… — он осёкся. — Рейниры. Я нашёл её в её старых покоях, когда всё закончилось. Наверное забыла забрать, когда бежала на Драконий камень. Решил, что тебе она нужнее, чем пустой полке. Висенья медленно, очень медленно подняла на него глаза. В горле что-то дрогнуло — не гнев, не благодарность, а что-то среднее, чему она не знала имени. — Это… книга моей матери? — Да. Я пролистал, прежде чем отправить тебе. Там её пометки на полях. Ты не заметила? Она опустила взгляд. Быстро перевернула несколько страниц, пролистала до нужных, почти в конец. И правда — на полях, наискосок, мелким, летящим почерком, который она узнала бы среди тысяч. «Здесь был неточен переписчик. Драконов было три, не два». «Это правда о Валирии». «Прочесть Висенье перед сном». Мамин почерк. У неё защипало в носу, строчки поплыли, и она заморгала быстро-быстро, чтобы прогнать непрошеные слёзы. — Зачем? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Всё это. — Она подняла лицо и посмотрела ему прямо в глаза. Фиалковые в фиалковые. — Цветы. Книги. Кинжал. Духи. Ты думаешь, я прощу? Думаешь, я растаю и стану хорошей женой, если ты задобришь меня побрякушками, как купец задобривает сварливую торговку на рынке? Он выдержал её взгляд. Не отвёл глаз, не улыбнулся. Лицо его стало серьёзным, усталым, настоящим. — Нет, — сказал он наконец. — Я не думаю, что ты простишь. И я не пытаюсь тебя задобрить. Я думаю… — он помедлил, подбирая слова. — Я думаю, что ты имеешь право злиться. Имеешь право ненавидеть меня, мою мать, мой замок, мой цвет. Ты имеешь право на всё, что у тебя отняли. Я просто пытаюсь вернуть хотя бы мелочи. То, что могу. Книгу, которую читала тебе мать. Кинжал, которым ты сможешь защититься, если вдруг придётся. — Он слабо усмехнулся. — Духи, которые ты выльешь мне на подушку, и это будет твоей маленькой местью. В замке полно крыс, Висенья. И это не про тебя. Настоящих крыс. Которые шепчутся за спиной и норовят воткнуть нож в спину. Так что я не хочу воевать ещё и с тобой. Она не улыбнулась. — Кстати о крысах. Ты принял мой подарок? Его лицо мгновенно изменилось, усмешка снова вспыхнула на губах — живая, мальчишеская. — С огромным удовольствием. Очень… пикантно. Гранаты к крысиной крови подходят идеально. Я оценил. — Ты ненормальный. — Может быть и так. — Он оттолкнулся от шкафа и выпрямился. — Но тебе идёт быть такой. Чокнутой. Дикой. Живой. Не меняйся. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел, как дёрнулся уголок её рта. Не улыбка. Почти. — Уходи. Дай мне почитать. — Ухожу. — Он развернулся и зашагал к выходу. У двери остановился и бросил через плечо: — Висенья. — Что? — Духи мне правда понравились. Ты даже не представляешь, как надоело, что в комнате пахнет Советом, стариками и дедушкиными благовониями. Теперь там как в саду. Спасибо. И вышел. Она долго сидела, глядя в витражное окно. Там, в цветных стёклах, драконы Старой Валирии взмывали к небесам. А под пальцами у неё была мамина книга.

***

Вечером Эльза застала её в странном расположении духа. Королева сидела у окна, не зажигая свечей, и смотрела, как сумерки сгущаются над заливом. — Ваша милость, вам что-нибудь угодно? — спросила Эльза из полутьмы. — Да. — Висенья повернула голову. — Угодно. Собери по замку всех дохлых крыс. Эльза моргнула. — Всех… дохлых крыс, ваша милость? — Всех. Сколько найдёшь. Из мышеловок, из подвалов, у кошек отними, мне всё равно. И доставь их его величеству. — К-к-куда доставь, ваша милость? — В покои. Лично в руки. Скажешь: «Её милость велели передать, что раз вашему величеству так понравилось в прошлый раз…» Эльза схватилась за сердце и прислонилась к дверному косяку, не в силах вымолвить ни звука. Следующим утром Дейрон проснулся от запаха. Не от духов. Другого. Более… землистого. Он принюхался, сморщил нос, сел на кровати, свесил ноги — и замер. На полу, прямо у его сапог, аккуратно разложенные рядком, как солдаты на параде, лежали крысы. Много крыс. Десятка два, не меньше. Разного размера, разной степени сохранности. Некоторые, самые старые, уже ощутимо попахивали. Рядом с этим паноптикумом стояла Эльза, белая как луна, и тряслась в ознобе, хотя в камине горел огонь. — Ваше… величество… — голос у неё был едва громче мышиного писка. — Её милость королева Висенья… велели передать… раз вам так понравилось в прошлый раз… вот… Дейрон перевёл взгляд с неё на крысиный строй и обратно. Тишина стояла такая, что было слышно, как муха ползёт по стеклу. А потом он расхохотался. Смеялся долго, сгибаясь пополам, хлопая себя по колену, и эхо металось под сводами королевской спальни. Слуги, пробегавшие мимо, замедляли шаг и осеняли себя знаменами. — Соберите это, — сказал он наконец, вытирая слёзы, — и похороните. По-человечески или по-крысиному — мне всё равно. В саду, под розовым кустом. Её милости передайте, что я в полнейшем, абсолютном восторге. Назавтра Висенье доставили клетку. Она была красива — позолоченная проволока, мягкая бархатная подстилка, крошечная серебряная мисочка для воды. Но главное было внутри. В клетке сидела крыса. Живая. Упитанный, лоснящийся серый зверёк с умными чёрными бусинками глаз, длинными, подрагивающими усами и розовыми, как лепестки, ушами. На шее у крысы красовался серебряный ошейник с маленьким медальоном-капелькой. Висенья подошла ближе. Крыса не метнулась в угол, не забилась в подстилку. Наоборот — подбежала к прутьям на коротких лапках, встала столбиком и принялась деловито обнюхивать воздух, водя носом. Смотрела прямо на неё. Не боялась. К клетке прилагалась записка. «Хотя бы эту оставь в живых. Не протыкай кинжалом, умоляю. Я назвал её Маленькое Пламя. Теперь это твоя фрейлина. Д.» Висенья открыла дверцу. Крыса вышла — не выскочила, не побежала, а вышла степенно, как принцесса, — обнюхала её пальцы и спокойно забралась на ладонь. Тёплая. Живая. Сердце у неё колотилось часто-часто, как крошечный барабанчик. — Ты глупая, — сказала Висенья вслух. — Ты должна бояться меня. Я протыкаю твоих сородичей кинжалом и посылаю их королю. Крыса не боялась. Она по-хозяйски пробежала по её рукаву, забралась на плечо и устроилась там, свесив хвост, как горностаевый воротник. Висенья осторожно сняла с неё ошейник и поднесла медальон к свету. На крошечной серебряной капельке было выгравировано: «Маленькое Пламя, принцесса крыс». — Принцесса, — фыркнула она. — Крыса-принцесса. Что ж, Маленькое Пламя, добро пожаловать в мой дом. Маленькое Пламя пискнула и лизнула её в ухо. Шершавый, тёплый язычок прошёлся по раковине. Висенья вздрогнула от неожиданности и, сама того не заметив, улыбнулась. Через неделю Маленькое Пламя стала полноправной хозяйкой покоев. Она спала на подушке Висеньи, свернувшись в идеальный серый круг. Ела с её стола, причём воровала куда больше, чем ей давали: утренний бекон, кусочки сыра, однажды — целое безе, которое Висенья, вопреки обыкновению, не выбросила. Она грызла всё, до чего могла дотянуться: уголок гобелена, ножку стула, шнурок от корсета. Обнаглела до последней степени. И Висенья позволяла ей всё. Слуги шарахались, встречая крысу в коридоре. Фрейлины визжали и поджимали юбки. Но Маленькое Пламя никого не боялась. Особенно ей полюбились покои Дейрона. Стоило двери приоткрыться, как она просачивалась внутрь, деловито обследовала стол, пробовала на зуб королевские свитки, оставляла маленькие тёмные кучки на важных документах. Слуги пытались её ловить, но крыса была умнее. Наевшись и напакостив, она возвращалась к Висенье с таким видом, будто выполнила важную государственную миссию. — Ты его шпионка, да? — спрашивала Висенья, глядя, как Маленькое Пламя сидит на задних лапках и умывает мордочку, тщательно облизывая каждый пальчик. — Признавайся. Ты ему докладываешь, что я делаю. Крыса не отвечала. Но Висенье почему-то было приятно, что из всех покоев в замке, из всех людей, она всегда возвращается именно к ней.

***

Месяц спустя Висенью позвали на Малый совет. Это было неожиданно. Она сидела с книгой, когда в дверь постучал посыльный в королевских цветах, поклонился и сообщил, что его величество просит её милость присутствовать на сегодняшнем заседании. Присутствие королевы-консорта на Совете никогда не было обязательным. Обычно жёны королей вышивали гобелены или молились в септе, пока их мужья решали судьбы государства. Висенья не вышивала, не молилась и уж тем более не ждала приглашений. И это приглашение застало её врасплох. Она надела чёрное платье, самое строгое из тех, что у неё были, — глухой ворот, серебряная вышивка на рукавах, — и спустилась в зал. В зале Совета было душно, как в печи. Пламя свечей колебалось от сквозняка, но тепла не прибавляло — только свет и копоть. Длинный стол из тёмного дуба, вокруг — лорды в тяжёлых бархатных камзолах. Отто Хайтауэр сидел во главе, по правую руку от королевского кресла. Алисента заняла место чуть поодаль, у стены, — прямая, безмолвная, похожая на стражника в юбке. Увидев Висенью, она поджала губы. Но ничего не сказала. Дейрон сидел во главе стола и, когда двери распахнулись, встал. — Ваша милость. — Он указал на место рядом с собой. — Прошу. Она села. Взгляды лордов ощупывали её лицо, как холодные пальцы. Отто смотрел с плохо скрываемым недовольством. Кто-то из младших лордов перешёптывался — не расслышать слов, но общий смысл был ясен: «Зачем она здесь?» Речь шла о Долине Аррен. После смерти Джейны Аррен, верной сторонницы Чёрных, там всплыли старые земельные споры. Лорды, присягнувшие когда-то Рейнире, теперь теряли наделы; те, кто вовремя переметнулся к Зелёным, требовали передела. Всё это пахло очередной войной — пока ещё малой, бумажной, но способной перекинуться на мечи. — Земли должны отойти лорду Корбрею! — бубнил какой-то старик с багровым носом, стуча пальцем по столу. — Он верно служил короне во время Танца, он принёс присягу его величеству Эйгону Второму! — Лорд Корбрей и так получил больше, чем заслужил! — возражал другой, помоложе, в цветах дома Липпсов. — А наследники Колдуотеров остались без гроша. Это древний род, они сидят на этой земле со времён Первых Людей! — Колдуотеры — мятежники, — отрезал Отто. — Они стояли за Черных до конца. Висенья молчала, сжимая подлокотники кресла так, что ногти впивались в дерево. Она знала эти земли. Мать рассказывала ей о них — о лордах Долины, которые приютили её, когда она была маленькой, о женщинах, которые плели ей венки, о рыцарях, которые клялись умереть за неё. Теперь их потомков обирали до нитки. — А что скажет королева? Голос Дейрона разорвал тишину, как нож — ткань. Все замерли. Отто медленно поднял брови, и на его лбу собрались глубокие, как рвы, морщины. — Ваше величество, королева не обязана… — Я знаю, что она не обязана, — перебил его внук. — Но она здесь. И мне интересно её мнение. — Он повернулся к Висенье и посмотрел прямо на неё. Без улыбки, без ямочки. — Что ты думаешь? Она встретила его взгляд. В висках стучало. Голоса лордов затихли. Она чувствовала, как Алисента сверлит её глазами, как Отто перебирает пальцами по столешнице, точно паук по паутине. — Я думаю, — медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал, начала она, — что нельзя обирать семьи, которые уже заплатили своей кровью. Они потеряли мужей. Отцов. Братьев. Всё, что у них было. Они сражались за мою мать, и они проиграли. С них хватит поражения. Если мы хотим мира, мы не можем наказывать их вечно. Мир — это не месть, растянутая на годы. Тишина. Потом взорвались все разом. — Это неслыханно! Она защищает мятежников, сидя за этим столом! — Девчонка ничего не понимает в большой политике! — Ваше величество, это форменное безобразие, пресеките… — Тихо. Дейрон сказал это негромко, почти лениво. Но все рты захлопнулись разом, как по команде. Он встал, опёрся ладонями о стол, обвёл взглядом лордов — каждого по очереди, — и остановился на Отто. — Я согласен с королевой. Земли остаются за теми, кто их сейчас держит. Никаких переделов. Война кончилась. Пора это зарубить на носу себе, лорду Корбрею и всем остальным. Вопрос закрыт. Отто побагровел так, что его кадык задрожал над воротником. — Ваше величество, вы не можете так просто… — Могу, дедушка. Я король. — Дейрон выпрямился. — Совет окончен. Всем спасибо. Он протянул Висенье руку — открытую ладонь, ни капли принуждения. Она взяла её. Сама не зная зачем. Его пальцы были тёплыми и сухими. В коридоре, едва дверь захлопнулась за ними, она вырвала ладонь и отступила на шаг. — Зачем ты это сделал? — Что именно? — Поддержал меня. При всех. — Она тяжело дышала, щёки горели. — Теперь твой Совет будет ненавидеть меня ещё больше, чем раньше. — Они и так тебя ненавидят, — пожал он плечами. — И меня, если честно, тоже. Ты была права. А я хочу, чтобы ты знала: твоё мнение важно. — Моё мнение? — она горько усмехнулась. — Я для тебя просто кукла. Символ единства. Ходячее знамя мира, которое ты всем показываешь на Совете, — глядите, мол, я женился на Черной. — Если бы ты была куклой, — сказал Дейрон тихо, — ты бы не присылала мне дохлых крыс. Ты бы не жгла мои подарки. Ты бы улыбалась и кланялась, как все. А ты живая. Самая живая из всех людей, которых я знаю. И самая смелая. Она не нашлась, что ответить. Он улыбнулся — на этот раз мягко, почти грустно — и кивнул в сторону лестницы. — Иди. Маленькое Пламя, наверное, заждалась. И грызёт мой указ о налогах. Вернувшись к себе, Висенья села в кресло у камина. Маленькое Пламя тотчас взобралась к ней на колени, свернулась калачиком и заурчала — тихо, почти неслышимо, но живот под пальцами вибрировал. Она гладила тёплую, мягкую шёрстку и смотрела на огонь. Думала о том, как он смотрел на неё сегодня в Совете. Не как на врага. Не как на вещь. Как на равную. — Нет, — сказала она вслух. Крыса подняла голову и уставилась на неё блестящими бусинками. — Он враг. — Она произнесла это твёрдо, как молитву. — Его семья убила мою. Он украл корону моей матери. Я никогда его не прощу. Ни за что. Ни-ко-гда. Маленькое Пламя ткнулась влажным носом в изгиб её ладони и снова смежила веки. Ей не было дела до корон и междоусобиц. Ей было тепло, она была сыта и сидела на любимых коленях. Висенья смотрела в угасающее пламя камина и вспоминала его улыбку. Ту самую, с ямочкой. — Никогда, — прошептала она ещё раз. Но голос не слушался. В нём больше не было ни стали, ни огня — только усталая, испуганная нежность, которой она отказывалась дать имя.