Как приручить драконицу

День с самого начала задался странным, не таким, как обычно. Висенья проснулась поздно. Солнце уже вовсю лилось в окно, косыми, пыльными полосами ложилось на каменный пол, и Маленькое Пламя давно не спала — сидела на подушке, умывала мордочку. Висенья не спешила вставать. Она лежала, глядя в балдахин, и против воли вспоминала тот давний вечер. Библиотеку. Его слова. То, как он сказал: «Это книга твоей матери» — просто, без пафоса и попытки купить её благодарность. Мамин почерк на полях. И его взгляд, когда он понял, что она оставила книгу. — Прекрати, — приказала она себе вслух, и голос в пустой комнате прозвучал сердито и жалко одновременно. Маленькое Пламя подняла голову, приоткрыла один глаз, оценила хозяйку — мол, опять ты за своё — и вернулась к умыванию. — Это ничего не значит. — Висенья села на кровати. — Он просто вёл себя как нормальный человек. Это не делает его хорошим. Это не делает его... кем-то, кроме того, кто носит корону моей матери. Крыса чихнула в усы и замерла с поднятой лапкой. — Вот именно. — Припечатала Висенья и пошла умываться. После завтрака, от которого она снова отказалась — Эльза принесла свежий хлеб, масло и нарезанные яблоки прямо в покои, — Висенья накинула плащ и спустилась в сад. Ей нужно было проветрить голову. Нужно было подышать холодным воздухом, который выдует из неё этих проклятых бабочек, поселившихся где-то под рёбрами без её разрешения. Фрейлины плелись сзади на почтительном расстоянии, перешёптывались и кутались в меха. Они уже привыкли, что королева молчит, и больше не пытались с ней заговорить. Висенья была им за это благодарна. В саду было пусто и тихо — только колючий дождь шелестел в ветвях. Мелкий, холодный, почти невидимый, он скорее висел в воздухе водяной пылью, чем падал. Листья самшита блестели, скамейка под навесом потемнела от сырости, и всё вокруг пахло мокрой землёй, прелью и чем-то острым, что бывает только в садах поздней осени. Висенья села под навес, глядя, как капли стекают по резным листьям, и думала. Вернее, пыталась не думать, но мысли всё равно текли в одну сторону, как вода по стеклу. Она думала о том, что ненавидеть Дейрона становится всё труднее. Не потому что он изменился, а потому что... она устала. Устала злиться каждую минуту. Устала видеть врага в каждом его движении. Каждое его слово, каждый идиотский подарок, каждая дурацкая улыбка разбивали ту стену, которую она строила годами — строила ещё тогда, когда мама была жива, когда братья были живы, когда мир был чёрно-белым, а не вот этим вот мутным, серым, как осеннее небо. И что самое страшное — она ловила себя на том, что ищет его глазами в коридорах. Что тогда, в библиотеке, ей хотелось, чтобы он не уходил. Чтобы постоял ещё немного рядом, загораживая свет, и сказал какую-нибудь глупость, из которой она сможет сделать себе повод для злости. — Это предательство, — прошептала она одними губами, глядя в мокрый сад. — Мама бы не простила. Но мамы больше не было. А он был. Живой, тёплый, настоящий, до отвращения настоящий. — Ваша милость... — пискнула одна из фрейлин. — Кажется, его величество... Висенья вздрогнула так, будто её застали за чем-то постыдным. Рука сама дёрнулась к волосам — поправить выбившуюся прядь, — другая одёрнула плащ. Она замерла на полпути, разозлившись на себя за эти жесты. «Что я делаю? Зачем?» Дейрон появился из-за поворота дорожки. Шагал размашисто, без плаща, без шапки, подставив лицо дождю, и серебряные волосы, намокнув, потемнели до цвета старого серебра, а простая полотняная рубашка прилипла к плечам и груди. Он не ёжился, не прятался — шёл сквозь водяную пыль так, будто это не дождь, а благословение. Увидев её под навесом, он остановился и улыбнулся. Широко, открыто, с ямочкой. Чёрт бы побрал эту ямочку. — Ты под дождём, — сказала Висенья вместо приветствия. — Промокнешь. Заболеешь. Король с насморком — это будет посмешище для всего двора. — Ничего страшного. Я не против побыть посмешищем. — Он отряхнул волосы по-собачьи, и холодные брызги полетели во все стороны, попав ей на щёку. Висенья невольно отодвинулась. — А ты прячешься? — Я не люблю мокнуть. В отличие от некоторых. — Понятно. — Он повторил это с той же дурацкой улыбкой. — Можно присесть? Или ты занята? — Это свободная скамейка. Не моя личная. Он сел, и сел слишком близко. Его плечо почти касалось её плеча, и она, к своему ужасу, не отодвинулась. От него пахло дождём — свежей водой, мокрой шерстью — и чем-то ещё, тёплым и чистым, что Висенья отказывалась называть. Мужским. Его. Она смотрела прямо перед собой, чтобы не смотреть на него, но чувствовала его близость каждой клеткой. — Так чего ты ходишь под дождём? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю. — О чём? Об урожае овса? — О тебе. Она резко повернула голову. Он не улыбался. Смотрел на неё прямо, и в его фиалковых глазах не было насмешки — только та же странная, тихая теплота, которую она видела в септе, в библиотеке, каждый раз, когда он смотрел на неё, думая, что она не замечает. — Прекрати, — выдохнула она. Голос сорвался — получилось не грозно, а жалобно. — Что прекратить? — Говорить так. Смотреть так. Делать всё это. — Она обвела рукой пространство между ними, весь этот дурацкий сад. — Цветы, книги, духи, крыс. Я не могу. Понимаешь? Не могу я с тобой... по-хорошему. — Я не прошу по-хорошему. — Он чуть качнулся вперёд, локти на коленях, взгляд в землю. — Я просто хочу... рядом. Я имею право быть рядом? — Зачем тебе это? Ты король. У тебя есть всё. Любая женщина в королевстве... — Мне не нужна любая. — Он поднял глаза и снова посмотрел на неё. — Мне нужна ты. У неё перехватило дыхание. В груди что-то сжалось — горячо, больно, сладко, — и она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. От таких слов не отмахиваются. Такие слова нельзя говорить просто так, между делом, сидя на мокрой скамейке. — Я тебя ненавижу, — сказала она, но голос предал её. Он дрогнул. — Знаю. — Он улыбнулся уголком губ. — Мне ты и такая нравишься. Она вскочила так резко, что фрейлины за её спиной испуганно ахнули. Капли дождя, скопившиеся на краю навеса, сорвались и упали ей на рукав. — Ты невозможен! — Это я уже слышал, — согласился он, не двигаясь с места. — Я ухожу. — Иди. — Он даже не попытался её остановить. Только посмотрел снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, отчего у неё закружилась голова. — Но знай: я всё равно буду рядом. Чтобы ты ни делала. Она развернулась и пошла прочь, почти бегом. Быстрее, быстрее, пока он не увидел её лица. Потому что если бы он увидел, он бы понял: она не злится. Она пытается не заплакать. От ярости? От бессилия? Или оттого, что внутри, под рёбрами, разрасталось что-то тёплое, пугающее, живое — и совершенно ей неподвластное.

***

Вечером она не могла найти себе места. Буквально. Маленькое Пламя, как обычно после ужина, отправилась на ночную прогулку. Висенья давно перестала запирать её в клетке — крыса всё равно находила способ выбраться, а если не находила, то грызла прутья до тех пор, пока хозяйка не сдавалась. Она разрешала ей гулять где угодно: крыса была умной и всегда возвращалась. Но сегодня почему-то не возвращалась. Висенья перечитала три главы «Истории Валирии», но слова не держались в голове — уплывали, как тени. Поглазела в окно, где над заливом висела огромная, раздутая луна, а вода внизу казалась жидким серебром. Походила по комнате. Села в кресло, встала, снова села. — Где же ты? — прошептала она, когда где-то в замке, тихо переговариваясь, сменились караулы. Полночь. Обычно крыса давно уже спала у неё на подушке — тёплый, мохнатый комок, смешно подёргивающий усами во сне. Висенья обошла покои. Заглянула под кровать — пыль, пусто. В шкаф — только платья и запах лаванды от саше. За шторы — ничего. Вышла в коридор. Пусто, темно, только факелы на стенах потрескивали, отбрасывая призрачные тени на пол. — Маленькое Пламя! — позвала она шёпотом, потому что кричать в полный голос посреди ночи было бы странно. Тишина. Сердце забилось где-то в горле. Она проверила все закоулки этажа — нишу за гобеленом с Эйгоном Завоевателем, стенной шкаф, где слуги хранили веники и тряпки, даже лестницу, ведущую вниз, к кухням. Спустилась, ступая босыми ногами по ледяному камню, заглянула на кухню. Там тоже было темно и пусто, только угли в очаге ещё тлели алым, а в воздухе плавал запах вчерашнего хлеба и сушёных трав. Что-то шарудело в углу. Мыши? Да. Но не её крыса. — Глупая, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Глупая крыса, куда ты делась? И тут её осенило. Она же всегда ходит к нему. Каждый вечер, как по расписанию, как на службу. Грызть его ботинки, его свитки, его важные бумаги. Она возвращалась оттуда сытая и наглая, и Висенья каждый раз делала вид, что не знает, где та была. Она замерла в коридоре, прижав ладонь к губам. До его покоев было два лестничных пролёта и длинный коридор. Она посмотрела на себя: тонкая ночная рубашка — та самая, почти прозрачная, которую она надела по привычке, не думая. Волосы распущены, ноги босые. — Плевать, — решила она вслух. — Плевать, плевать, плевать. И побежала. Топая босыми пятками по холодным камням, взлетела по лестнице, пронеслась мимо сонного стражника, который шарахнулся в сторону и выронил копьё, не успев ничего понять, и затормозила только перед дубовой дверью королевской спальни. Без стука, без разрешения рванула створку на себя. В комнате было темно, только догорающий камин бросал рыжие, дрожащие блики на стены. Воздух ещё хранил слабый запах тех самых духов — кажется, они так и не выветрились до конца, — и пахло воском, тёплым одеялом и им. Дейрон спал на спине, раскинувшись, свесив одну руку с кровати. Одеяло сползло до пояса, открывая грудь и плечи. Он был без рубашки. В неверном свете камина его кожа казалась золотистой, мышцы — мягкими, расслабленными. Дышал он глубоко, ровно, даже не подозревая, что в его спальню сейчас ворвётся ураган. Висенья не стала смотреть на его тело. Ну, почти не стала. Она подлетела к кровати и принялась трясти его за плечо — тёплое, живое, твёрдое под её пальцами. — Проснись! Проснись, ну же! Он что-то промычал, дёрнул головой, но не проснулся. Ей пришлось тряхнуть сильнее, и в этот момент его кожа под её ладонью была горячей, как печка, и она почувствовала, как под пальцами перекатываются его мышцы. — Да проснись ты! Дейрон открыл глаза. Первую секунду он просто смотрел — затуманенным со сна взглядом, не понимая, кто здесь и зачем. Потом сфокусировался, и она увидела, как расширяются его зрачки. Как он сглатывает. Как на щеках проступает румянец, которого не было секунду назад. Он видел всё. Свет камина падал на неё сзади, обрисовывая плечи, ключицы, изгиб талии, линию бёдер. Тонкая ткань от беготни прилипла к телу, стала почти незаметной, и ночной холод в замке сделал своё дело — соски напряглись и торчали твердыми горошинами — он видел это, она поняла по тому, как он замер, как перестал дышать, как его взгляд скользнул ниже её лица, задержался на мгновение и тут же метнулся обратно. — Ты... — его голос сел. Он откашлялся, хрипло, смущённо. — Висенья? Что... — Крыса пропала! — выпалила она, всё ещё тряся его, потому что остановиться сейчас значило бы думать о том, как она выглядит в этой дурацкой рубашке, и как он на неё смотрит, и как тепло его плеча под её пальцами перетекает в неё, и она начинает гореть в ответ. — Маленькое Пламя пропала! Её нет нигде! Я всё обыскала — мои покои, коридор, все закоулки! Она всегда к тебе ходит по вечерам, я знаю, что ходит, не делай такое лицо, и сегодня она ушла и не вернулась! Он моргнул. Казалось, он честно пытается сосредоточиться на её словах, но получалось плохо. Потому что она всё ещё стояла слишком близко, нависая над ним в одной ночной рубашке, и свет камина обрисовывал каждый изгиб. — Подожди... — он потёр лицо ладонью. — Ты искала в... — Везде! — она отпустила его плечо и метнулась к окну, заламывая руки. — Она ушла и не вернулась, а если с ней что-то случилось? Если она подавилась где-то сыром и лежит в щели мёртвая? Я не переживу, Дейрон! — Его имя сорвалось с губ само, и он это заметил — она увидела по тому, как дрогнуло что-то в его лице. — Слышишь? Не переживу! Голос сорвался в настоящий, мокрый всхлип. И этот всхлип сделал то, чего не смогли ни крики, ни тряска. Он мгновенно изменился в лице. Перестал краснеть, перестал смущаться — подобрался, стал серьёзным. Сел на кровати, натянул одеяло до пояса, потом махнул на всё рукой, встал, схватил штаны и натянул их прямо при ней. Висенья заметила, как перекатились мышцы на его животе, и то, что было ниже... но ей было плевать. Ну, почти. — Она умная, — сказал он твёрдо, подходя ближе. — Твоя крыса умнее половины моего Совета. Она не сдохла. — Откуда ты знаешь? — Потому что она твоя. — Он остановился в шаге от неё. — А ты слишком упрямая, чтобы сдаться. И она такая же. Она уставилась на него снизу вверх. В горле стоял ком, в глазах жгло, и единственное, что она сейчас видела, — его фиалковые глаза, в которых отражался камин. — Помоги найти её. — Голос прозвучал тихо, сдавленно, почти умоляюще. — Пожалуйста. Это было первое «пожалуйста», которое он от неё услышал. Он кивнул — коротко, без улыбки, — и принялся осматривать комнату. Сначала деловито, потом всё более тщательно. Заглянул под кровать — пусто. В шкаф — только сапоги и свёрнутый плащ. На полках с книгами — только пергамент и старая кожа. Висенья топталась у двери, прижимая руки к груди, и следила за каждым его движением. Холодный камень под босыми ногами уже не ощущался. — Может, она на кухню ушла? — Дейрон обернулся. — Я видел пару раз, как она крошки там подъедала. Повар жаловался. — Я туда уже ходила! Ночью кухня закрыта! И там мышеловки! — Это для обычных крыс. А она королевская. Ей мышеловки нипочём. — Ты не понимаешь! — Висенья всхлипнула снова, и этот звук, жалобный, детский, резанул по его сердцу. — Тише. — Он подошёл к ней вплотную, но не коснулся. — Мы найдём её. Давай осмотрим здесь всё ещё раз. Медленно. Она могла забиться куда-то и уснуть. Он подошёл к окну. Отдёрнул одну тяжёлую штору — пусто. Отдёрнул вторую. И замер. На широком каменном подоконнике, свернувшись идеальным пушистым кругом на раскрытой книге, которую он читал перед сном, спала Маленькое Пламя. Она разодрала страницу в мелкие клочки для уюта, наелась непонятно чего, дрыхла без задних лап и выглядела абсолютно, неприлично счастливой. — Нашёл, — выдохнул он. В голосе было облегчение пополам со смехом. Висенья подлетела, оттолкнув его плечом, выхватила крысу с подоконника и прижала к груди обеими руками. Маленькое Пламя недовольно пискнула, но глаз не открыла. — Глупая! — зашептала Висенья, покрывая поцелуями пушистую макушку, уши, мокрый нос. — Глупая, глупая, глупая крыса! Я думала, ты сдохла! Я думала, ты подавилась сыром и лежишь где-то мёртвая, замёрзшая, как твои предшественники! Ты хоть знаешь, как я испугалась? Она целовала крысу снова и снова, совершенно забыв, где находится и как выглядит. Ткань ночной рубашки натянулась, когда она прижала питомицу к груди, и Дейрон увидел — не мог не видеть — как бьётся жилка у неё на шее, как вздымается грудь, как слёзы текут по раскрасневшимся щекам. Он смотрел, чувствуя, как в груди разрастается что-то горячее, нежное и совершенно, абсолютно неуместное. Маленькое Пламя наконец соизволила приоткрыть один глаз. Посмотрела на хозяйку взглядом, который говорил: «Ну чего ты орёшь, женщина, я спать хочу», — и снова закрыла. Висенья подняла глаза. Встретилась с его взглядом. И впервые за всё это время... не отвела глаз. Она увидела, как горят его щёки, как он часто дышит, как его пальцы сжимаются на ткани гардины, будто он держит себя в руках из последних сил. Она увидела, куда он смотрел мгновение назад. Пауза растянулась на три удара сердца. — Спасибо, — буркнула она. — Что помог. — Всегда пожалуйста, — ответил он, и голос его был хриплым, низким, вовсе не королевским. Они оба замолчали. Тишина в комнате была густой, как мёд. Камин тихо потрескивал. И он снова смотрел — она чувствовала этот взгляд кожей. — Висенья... — Что? — Может, в следующий раз... — он замялся, провёл ладонью по волосам, — будешь запирать клетку на ночь? Или хотя бы... — он откашлялся. — Хотя бы не врываться в мои покои... полураздетой. Он сказал это, глядя куда-то в угол. Челюсть он сжал так, что желваки играли на скулах. Она посмотрела на себя — мокрая от слёз и пота, в прилипшей к телу рубашке, с крысой в охапке, — и вдруг поняла, что должна бы разозлиться. Должна бы накричать на него, обвинить в том, что он пялится. Но внутри, вместо злости, поднималось что-то другое. Горячее. Смущённое. Почти приятное. — Я не полураздетая, — отрезала она, гордо вздёргивая подбородок. — Я в ночной рубашке. А если кто-то не умеет отводить глаза — это его личные трудности. — Я отвожу. — Он по-прежнему изучал стену так пристально, будто там были нарисованы секретные карты. — Ага, конечно. — Она фыркнула. — Я видела, куда вы смотрели, ваше величество. — Никуда я не смотрел. Я искал крысу. — Крысу он искал. — В её голосе не было злости, только усталость и эта новая, сбивающая его с толку интонация. — Ладно. Спасибо, что помог. Я пойду. — Иди. — Он не двигался. — И в следующий раз... надевай что-нибудь поплотнее. Замок холодный. Она уже взялась за ручку двери, но на этих словах обернулась. Посмотрела на него через плечо — на его сбитое дыхание, на его пылающие скулы, на его сжатые кулаки. — А ты в следующий раз закрывай глаза, если тебе так мешает. И тоже спи в рубашке. И вышла, осторожно притворив за собой дверь. Дейрон остался стоять посреди спальни, босиком на холодном камне, глядя на закрытую дверь. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла она. Растрёпанная, зарёванная, с крысой в руках. И эта рубашка. Проклятая, прозрачная, мокрая рубашка. — Она это специально, — сказал он в пустоту. — Моя жена хочет свести меня с ума. И улыбнулся. Висенья вернулась к себе, бережно уложила Маленькое Пламя на подушку — та даже не проснулась, только перевернулась на другой бок, — и села рядом. Долго сидела, глядя на дверь, за которой были его покои. — Он пялился, — сообщила она спящей крысе. — Я видела. Он пялился на меня, и у него горели уши. Крыса промолчала. — И ничего я не буду надевать поплотнее. Это мой замок тоже, между прочим. И моя спальня. Буду ходить в чём хочу. Крыса зевнула во сне. — И вообще. Он мне никто. Она легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Но сон не шёл. Она всё вспоминала, как он смотрел на неё — не с похотью, не с жадностью, а с каким-то оглушительным, ошарашенным восхищением. Как замер на мгновение, увидев её в свете камина. И как старательно отводил глаза потом. Старательно, но слишком поздно. Она уткнулась лицом в подушку и, сама того не замечая, улыбнулась. — Идиот, — прошептала она в темноту. Но голос её был тёплым.