VERSEIDGE

Размышления в темноте. Прошло три дня с тех пор, как Рюске Мори перестал дышать. Три дня, в течение которых Дамиан Версейдж продолжал жить своей обычной, размеренной жизнью. Он ходил в школу, сидел на уроках, отвечал на вопросы учителей с той же безупречной точностью, что и всегда. Он заходил в своё любимое кафе и пил чёрный эспрессо без сахара. Он читал книги по криминалистике и анатомии. Он улыбался матери, когда она возвращалась с работы уставшая, и желал ей спокойной ночи. Никто ничего не заметил. Никто не догадывался, что в теле этого идеального, холодного, отстранённого юноши теперь жил убийца. Нет, не убийца. Художник. Скульптор, чьим материалом была человеческая жизнь, а инструментом — воля и кристалл, который он теперь носил с собой постоянно, во внутреннем кармане гакурана, рядом с сердцем. Сейчас была глубокая ночь. Час, когда даже Токио, этот вечно бодрствующий монстр, начинает затихать. Дамиан снова сидел в своей комнате, в своём кресле, и свет настольной лампы выхватывал из темноты его лицо и его руки, в которых он держал Angel's Soul. Кристалл тихо пульсировал, словно мурлыкающий кот, довольный вниманием хозяина. Дамиан думал. Это была его естественная среда обитания — лабиринты собственного разума. Внешне он был абсолютно неподвижен, но внутри него кипела работа. Он прокручивал в голове каждую деталь убийства Рюске, анализировал, делал заметки на полях своей идеальной памяти. «Подушка, — размышлял он, и его фиолетовые глаза были полуприкрыты. — Это было эффективно, но примитивно. Слишком просто. Слишком обыденно. Смерть от асфиксии — это смерть животного. Смерть без паники, без настоящего ужаса. Он просто задохнулся. Да, он увидел крылья. Но он не понял. Не успел понять. А я хочу, чтобы они понимали. Я хочу, чтобы последние секунды их жалкой жизни были наполнены таким чистым, таким концентрированным страхом, который они никогда не испытывали. Чтобы они знали, кто их убивает. И за что». Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. Его мысли текли плавно, как река, но в этой реке было тёмное, ледяное течение. «Смерть — это ведь не просто прекращение биологических функций, — продолжал он, и его губы беззвучно шевелились, проговаривая слова только для самого себя. — Смерть — это искусство. Это высшая форма власти одного существа над другим. Когда ты отнимаешь жизнь, ты не просто уничтожаешь тело. Ты стираешь целую вселенную. Все их воспоминания, все их мечты, все их страхи, всё, чем они были и могли бы стать — всё это исчезает в одно мгновение по твоей воле. Это... божественно». Он вспомнил, как в детстве, ещё в Италии, он раздавил муравья. Просто так, из любопытства. Он смотрел, как крошечное существо корчится на камне, и чувствовал странное, непонятное удовлетворение. Он был богом для этого муравья. Он решал, жить ему или умереть. Теперь муравьями были люди. А он, Дамиан Версейдж, всё так же оставался богом. Он опустил взгляд на кристалл. «Этот камень... он дал мне не просто силу. Он дал мне свободу. Свободу от последствий. Свободу от морали. Свободу от всего, что сковывает обычных людей. Я могу убить кого угодно, где угодно и как угодно. И никто никогда не узнает. Никто никогда не докажет. Я — призрак. Я — тень. Я — паук, который плетёт свою паутину в центре этого огромного, грязного города, и никто из этих жалких мух даже не подозревает о моём существовании». Он встал и подошёл к окну. За стёклами, внизу, горели огни ночного Токио. Бесконечное море света, в котором копошились миллионы жизней. Миллионы потенциальных жертв. Или инструментов. Или просто мусора, который не заслуживает внимания. «Мой список, — подумал он и чуть заметно улыбнулся. — У меня теперь есть список. Не длинный. Но очень, очень конкретный. И для каждого в этом списке я придумаю что-то особенное. Что-то, что заставит их пожалеть о том, что они когда-либо пересекали мне дорогу. Рюске Мори был просто тестом. Разминкой. Настоящее искусство ещё впереди». --- Первый в списке. Утром он проснулся всё с той же мыслью. Сегодня. Он сделает это сегодня. Первый номер в его списке был человеком, которого он знал лично. Его звали Кэнто Ямада. Ему было семнадцать, как и Дамиану, но на этом их сходство заканчивалось. Кэнто был одним из тех примитивных, агрессивных приматов, которые считали физическую силу единственным мерилом достоинства. Он был выше Дамиана на полголовы, шире в плечах и обладал тупой, животной харизмой, которая привлекала к нему таких же тупых и агрессивных последователей. В течение последнего года Кэнто и его шайка регулярно унижали Дамиана. Не физически — они были слишком трусливы, чтобы нападать открыто. Они действовали исподтишка. Они прятали его сменную обувь, заливали его учебники водой, писали оскорбительные надписи на его парте, шептали за его спиной грязные, унизительные слова. Учителя ничего не замечали и не хотели замечать. Для них Дамиан был просто странным, тихим отличником, а Кэнто — проблемным, но «нормальным» мальчиком. Дамиан никогда не отвечал на их нападки. Он просто запоминал. Каждое слово. Каждый смешок. Каждый плевок в его сторону. Он складывал это в отдельную папку в своём мозгу, ожидая подходящего момента. И этот момент настал. В школе, на перемене, он зашёл в туалет. Кэнто стоял у окна с двумя своими прихлебателями, лениво перебрасываясь грязными шутками. Увидев Дамиана, он широко, мерзко ухмыльнулся. — О, смотрите, Версейдж пришёл! — громко объявил он. — Ты чё, опять плакал в углу, итальяшка? Мамочка тебя не забрала домой? Дамиан ничего не ответил. Он просто прошёл мимо них, к умывальникам, и начал мыть руки. Медленно, тщательно, словно хирург перед операцией. Он смотрел в зеркало на отражение Кэнто. Его фиолетовые глаза были абсолютно спокойны. «Сегодня, — подумал он и почувствовал, как кристалл в его кармане запульсировал теплее. — Сегодня ты заплатишь за всё». Весь оставшийся день он был спокоен. Абсолютно, неестественно спокоен. Он даже позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, когда учитель истории похвалил его за блестящий ответ. После школы он не пошёл в кафе. Он сразу направился домой. Ему нужно было подготовиться. Ему нужно было продумать каждую деталь. Его мать снова задерживалась на работе. Квартира была пуста. Дамиан зашёл в свою комнату, запер дверь, задёрнул шторы и сел в кресло. Он достал кристалл и положил его перед собой. «Кэнто Ямада, — начал он свою мысленную настройку. — Что я о тебе знаю? Ты боишься высоты. Ты рассказал об этом однажды, когда хвастался перед друзьями, как тебя стошнило на школьной экскурсии. Это твой главный страх. Значит, именно через него я и буду действовать». Он закрыл глаза и представил его. Не просто лицо. Всю его сущность. Всё, что он ненавидел в этом человеке. Кристалл отозвался мгновенно. Тепло разлилось по телу Дамиана, и его сознание устремилось прочь из комнаты. Он нашёл Кэнто в каком-то заброшенном здании на окраине города. Тусовка местной шпаны. Они пили дешёвое пиво и что-то громко обсуждали. Дамиан не стал вникать. Он просто смотрел. Ждал. Кэнто вышел на балкон. Старый, полуразрушенный балкон на десятом этаже, без перил. Он хотел покурить в одиночестве. Идеальный момент. Дамиан сосредоточился. Его воля, проходя через кристалл, сфокусировалась в одной точке — на ботинке Кэнто. Невидимая сила мягко, но неумолимо толкнула его вперёд. Кэнто пошатнулся. Его глаза расширились от ужаса, когда он понял, что теряет равновесие. Он взмахнул руками, пытаясь за что-то ухватиться, но вокруг него был только воздух. И в этот момент он увидел это. Прямо перед ним, в пустоте, парил Дамиан Версейдж. Вернее, его призрачная проекция. Его лицо, освещённое закатным солнцем, было абсолютно спокойно и бесстрастно. А за его спиной, расправившись на фоне багрового неба, стояли два огромных, чёрных крыла. Они были похожи на крылья ангела смерти. Ангела, который пришёл забрать его душу. — Версейдж... — прошептал Кэнто, и это было последнее слово в его жизни. Его тело полетело вниз, кувыркаясь в воздухе, как сломанная кукла. Десять этажей. Глухой, тошнотворный удар о бетон. Тишина. Кровь, медленно растекающаяся лужей вокруг разбитого, изломанного тела. Дамиан открыл глаза. Кристалл в его руке сиял ярче, словно насытившись новой порцией смерти. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На его губах играла лёгкая, удовлетворённая улыбка. «Это было красиво, — подумал он. — Гораздо красивее, чем с подушкой. Страх высоты. Падение. И мои крылья, которые он видел перед смертью. Он понял. В последний момент он всё понял. И с этим знанием он ушёл в небытие. Искусство требует жертв. Искусство требует понимания. И я только начал творить». Продолжение следует…