VERSEIDGE

Прошла неделя. Семь дней, в течение которых Дамиан Версейдж продолжал жить своей обычной жизнью: уроки, кафе, книги, разговоры с матерью за ужином, вежливые улыбки и пустые фразы. Внешне — идеальный ученик. Внутри — холодный, расчётливый хищник, который ждал. Акане Танака не появлялась в школе с того самого дня. Сначала ходили слухи. Тихне, осторожные, как мыши под половицами. Потом они стали громче, обрастая подробностями, одна чудовищнее другой. Первые дни это было почти незаметно. Просто «Танака заболела». «У неё какая-то аллергия». «Ей нужно время, чтобы прийти в себя». Стандартные отговорки, которые учителя давали на вопросы учеников. Но Дамиан знал правду. Кадюто держал его в курсе дела с той жестокой, циничной радостью, которая была ему свойственна. «Она не выходит из дома, Версейдж, — докладывал он по вечерам, когда Дамиан сидел за своим столом и читал книгу по анатомии. — Сидит в своей комнате, запершись на ключ, и ревёт, как раненый зверь. Её драгоценное лицо превратилось в сплошное месиво. Никакая косметика это не скроет. Врачи разводят руками. Говорят, что никогда такого не видели. Аллергическая реакция неизвестного происхождения. Ахахах, представляешь?» «А её подруги?» — безэмоционально спрашивал Дамиан, переворачивая страницу. «О, это самое весёлое! — Кадюто буквально захлёбывался от восторга. — Её „подруги“, которые ещё вчера лизали ей задницу и восхищались её красотой, теперь первые, кто поливает её грязью. В школе уже все знают, что она страшна, как атомная война. Они посылают ей письма. Не с поддержкой, нет! С насмешками. С оскорблениями. С фотографиями, где её старое лицо прифотошоплено к телу обезьяны. О, люди — это просто чудо! Они готовы сожрать друг друга за малейшую слабость. Именно за это я их и ненавижу!» Дамиан слушал этот поток злорадного восторга и не чувствовал ничего. Ни радости, ни жалости. Только лёгкое, холодное удовлетворение. Система работала. Его враги уничтожали сами себя. Ему даже не нужно было прикладывать к этому руку. А потом, на пятый день, случилось то, что должно было случиться. Школа гудела, как растревоженный улей. Новость, страшная и неожиданная, облетела все классы за считанные часы. Акане Танака покончила с собой. Она выбросилась из окна своей квартиры на четырнадцатом этаже. В тот день Дамиан задержался после уроков, чтобы сдать библиотечную книгу. Он шёл по пустому коридору, когда его остановил один из учителей — молодой, взволнованный мужчина с бегающими глазами. Он сообщил ему эту новость, думая, что Дамиан, как одноклассник, должен знать. Дамиан вежливо поблагодарил его, выразил «глубочайшие соболезнования» и направился дальше. «Ну вот и всё, Версейдж, — прошептал Кадюто в его голове, когда он отошёл на достаточное расстояние. Его голос, впервые за долгое время, звучал почти... задумчиво. — Ещё одна душа отправилась на тот свет. И знаешь что? Это не я её убил. И не ты. Её убили они. Все эти жалкие, лицемерные твари, которые вчера ей улыбались, а сегодня затравили до смерти. Мы лишь дали им повод. А они уж постарались. Человеческая жестокость — вот что самое страшное оружие в этом мире. Не забывай об этом». Дамиан остановился у окна в конце коридора и посмотрел на улицу. Дождь, который шёл всю неделю, наконец-то прекратился. Сквозь серые, рваные тучи начали пробиваться первые, робкие лучи солнца. Они освещали мокрый асфальт и лужи, в которых отражалось небо. Где-то там, внизу, ещё утром лежало разбитое тело девушки, которая когда-то посмела его унизить. Теперь её нет. Он вспомнил её лицо. То, каким оно было до всего этого. Надменное, самодовольное, с этой вечной, презрительной усмешкой. Теперь от этого лица ничего не осталось. Ничего, кроме воспоминаний и пары фотографий в школьной газете, которые скоро выбросят за ненадобностью. «Я не чувствую вины, — мысленно произнёс он, обращаясь то ли к Кадюто, то ли к самому себе. — Я должен?» «Ты? — Кадюто фыркнул. — Нет, конечно. Ты, блять, с чего бы? Ты всего лишь изменил химический состав её крема. Ты не говорил ей травиться. Ты не писал ей эти письма. Ты не смеялся над ней в коридорах, как остальные. Ты просто сидел и смотрел. Как я. Как зрители в театре. Трагедия, мать твою. Древнегреческая трагедия, только без богов. Вернее... с одним богом. С тобой». «Я не бог», — холодно ответил Дамиан. «Пока что — нет, — согласился Кадюто, и в его голосе снова прорезалась та самая опасная, манипулятивная нотка. — Но ты им станешь. Со временем. А пока... просто наслаждайся моментом. Твой список стал на одну сучку короче. Это повод для радости». Дамиан ничего не ответил. Он стоял и смотрел на солнце, пробивающееся сквозь тучи. Где-то глубоко внутри него, в той части души, которую он считал давно умершей, что-то тихо, почти незаметно, шевельнулось. Словно тень. Словно эхо. Но он подавил это чувство так же быстро, как оно появилось. «Кто следующий?» — спросил он у своего внутреннего демона. «А вот это, мой мальчик, правильный вопрос, — промурлыкал Кадюто. — У тебя там ещё много имён. Давай, не тормози. Я хочу крови. Я хочу слёз. Я хочу видеть, как эти жалкие людишки осознают, что они никто, и отправляются в ад. А ты... ты — мой билет в этот мир. Так давай работать». Дамиан развернулся и пошёл к выходу. Его шаги, как всегда, были ровными и размеренными. Но в его сознании уже начал формироваться план следующего убийства. Четвёртого по счёту. И оно должно было быть ещё более жестоким, ещё более изощрённым, чем всё, что было до этого. Потому что Дамиан Версейдж не просто убивал. Он творил. И его искусство требовало новых жертв. Продолжение следует…