VERSEIDGE

Убивать стало сложнее. Не невозможнее — Дамиан Версейдж не признавал слова «невозможно» в своём лексиконе, — но сложнее. Определённо. Новое правило Кадюто, требующее обязательного физического контакта с жертвой, превратило каждое убийство из простого, почти медитативного упражнения в настоящую тактическую операцию. Теперь недостаточно было просто сидеть в кресле, смотреть на фотографию очередного грешника и представлять, как именно его жизнь оборвётся. Теперь нужно было действовать. Нужно было приблизиться. Коснуться. Почувствовать тепло чужой кожи под своими пальцами, зная, что этот человек уже мёртв — просто ещё не знает об этом. Дамиан, надо признать, находил в этом извращённое, холодное удовольствие. Ему нравилось планировать. Каждое касание было просчитано до мельчайших деталей. Он не просто хватал людей за руки в толпе, как какой-то дикий уличный воришка. Нет, он был художником. Каждое прикосновение было частью его спектакля. Пожатие руки при случайной встрече на улице — цель думала, что встретила старого знакомого, но на самом деле Дамиан просто проследил за ней и создал «случайность». Просьба передать книгу в библиотеке — лёгкое, мимолётное касание пальцев, и следующая жертва была помечена. Однажды он даже устроил так, что цель сама врезалась в него на бегу, извинилась и побежала дальше, даже не подозревая, что этот толчок стоил ей жизни. Забавно, насколько люди невнимательны к тому, что происходит у них под носом. Кадюто был в восторге. «Вот это я понимаю! — орал он после каждого успешного касания. — Это как играть в шахматы, только вместо фигур — человеческие жизни, а вместо мата — мучительная смерть! Я вижу, ты начинаешь получать от этого настоящее удовольствие, Версейдж! Я в тебе не ошибся, мать твою!» Дамиан не спорил. Он действительно чувствовал себя живым только в эти моменты: когда планировал, когда наносил удар, когда смотрел новости и видел очередной репортаж о «загадочной трагедии». Но в последние дни что-то изменилось. Что-то неуловимое, почти незаметное, что заставляло его, обычно такого спокойного и хладнокровного, чувствовать лёгкое, едва ощутимое покалывание тревоги где-то глубоко внутри. Это не было похоже на страх. Скорее на раздражение. На зуд, который нельзя почесать. На предчувствие того, что всё идёт не так, как он запланировал, а он не мог понять, почему. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Не прямо. Не явно. Никто не стоял за его спиной, никто не светил фонарём в лицо. Но взгляд — этот невидимый, вездесущий взгляд — он чувствовал его кожей. В школе, когда он сидел на уроке и делал вид, что читает учебник. В кафе, когда он пил свой обычный эспрессо и просматривал газету. На улице, по дороге домой, когда он шёл сквозь толпу, и в этой толпе вдруг, на одно мгновение, ему казалось, что кто-то смотрит на него не так, как все остальные. Не как на случайного прохожего, а как на объект изучения. Сначала он списывал это на паранойю. Кадюто даже подшучивал над ним. «Ну-ну, Версейдж, не дрейфь! — гоготал он. — Кому ты нужен? Ты — призрак. Тень. Ты — самый незаметный человек во всём Токио. Никто не может тебя выследить, потому что никто не знает, что ты существуешь!» В обычной ситуации этот грубый, циничный смех успокоил бы Дамиана. Но сейчас он лишь раздражал. Интуиция. Хитрая, звериная интуиция, которая никогда не подводила его, продолжала бить тревогу. Он был идеальным тактиком и стратегом. Он просчитывал всё. Но сейчас в его безупречном уравнении появилась неизвестная переменная. Что-то, что он не мог ни предвидеть, ни просчитать. Что-то, что находилось за пределами его понимания. Он попытался начать анализ с чистого листа, сидя у себя в комнате, сложив пальцы домиком и глядя на кристалл. «Кто мог вычислить меня? — думал он. — Полиция? Нет, я не оставлял им никаких зацепок. Все смерти выглядят как несчастные случаи. Если они и связали их между собой, то это очень слабая, косвенная связь. Свидетели? Их нет. Жертвы мертвы, а их окружение даже не знает о моём существовании. Тогда что? Кто?» Он перебирал в голове каждое своё убийство, каждое касание, каждую спланированную «случайность». Всё было чисто. Безупречно. И тем не менее — взгляд. Этот чёртов, невидимый взгляд чьих-то невыспавшихся, воспалённых глаз, который давил ему на затылок, заставляя внутренне сжиматься. Он ещё не знал имени этого человека. Но он знал, что тот существует. И что тот взялся за его дело. --- Той же ночью, на другом конце Токио, в районе, где не горели неоновые вывески и где улицы были погружены в липкий, осязаемый мрак, находилась квартира, которую нельзя было назвать жилой в обычном смысле этого слова. Это была берлога. Логово зверя, который охотился не на тела, а на умы. В комнате площадью не больше восьми татами царил творческий беспорядок, который для постороннего глаза выглядел бы как абсолютный, безнадёжный хаос. Но для хозяина этого хаоса каждая бумажка, каждая фотография и каждая карта были частью сложной, многомерной головоломки, которую он методично собирал в своём сознании. Стены комнаты были полностью заклеены. Повсюду, от пола до потолка, тянулись длинные, дрожащие нити красной суровой пряжи, которые создавали сложную, почти осязаемую паутину. Эти нити соединяли между собой фотографии, газетные вырезки, листы с рукописными заметками и карту Токио, исчерченную кругами и стрелками. В центре этой безумной паутины, словно сердце какого-то чудовищного организма, находился один-единственный снимок. Расплывчатое, нечёткое фото, сделанное, по-видимому, скрытой камерой, с плохим разрешением и смазанными деталями. На снимке был запечатлён молодой человек в белом гакуране, выходящий из ворот школы. Его лицо было едва различимо, но поза, осанка — неестественно прямая, спокойная, хищная — говорили сами за себя. Перед этой стеной, на коленях, сидел человек. В комнате было темно, единственный источник света — тусклая, старая настольная лампа, которая отбрасывала длинные, уродливые тени на его лицо и на стену позади него. Он сидел совершенно неподвижно, словно статуя, словно изваяние какого-то забытого божества. Его дыхание было медленным и поверхностным, почти незаметным. Его взгляд, направленный на фотографию в центре паутины, был абсолютно, неестественно спокоен. В этом взгляде не было ни гнева, ни страха, ни волнения. Только глубокая, всепоглощающая задумчивость. Он был одет в простой, тёмный, почти чёрный свитер, который висел на его худом, истощённом теле, как на вешалке. Широкие, бесформенные чёрные же штаны делали его фигуру ещё более призрачной, ещё более эфемерной. Тонкая, очень бледная рука, которая нервно вертела в пальцах красный маркер, была единственным, что двигалось в этой давящей тишине. Этот человек, который сейчас смотрел на фотографию Дамиана Версейджа, знал. Он знал всё. Он видел то, чего не видели другие. Он соединил точки, которые казались несоединимыми. Он прочитал историю, написанную невидимыми чернилами между строк полицейских отчётов и газетных некрологов. Имя, которое он нашёл, было словно удар молнии, озаривший его бессонную, полную кошмаров ночь — Дамиан Версейдж. Он был детективом. Но дело, за которое он взялся, не было обычным расследованием. Он смотрел на фотографию этого мальчика, и его губы, бледные и сухие, беззвучно шевелились. Он словно разговаривал с кем-то, кого не было в комнате. Или, может быть, с кем-то, кто был только в его голове. Голос, который срывался с его губ, был мягким, почти ласковым, похожим на шелест осенних листьев под ногами. — Ты думаешь, что ты — паук? — прошептал он, и его тихий голос эхом разнёсся по пустой, тёмной комнате. — Ты думаешь, что плетёшь паутину и управляешь мухами? Бедный, глупый мальчик. Ты даже не представляешь, что паутина, в которой ты сидишь, сплетена не тобой. И я уже нашёл первую нить, ведущую к тебе. Он продолжал смотреть на фото, и в его воспалённых, окружённых тёмными кругами глазах, которые, казалось, не знали сна уже целую вечность, загорелся странный, одержимый, почти безумный огонёк. Охота началась. И он, Акира Кэйкэн, был не просто охотником. Он был тем, кто расставляет ловушки на самих охотников. Он медленно, очень медленно, потянулся к стене и прикрепил ещё один листок с короткой, рубленой надписью: «Первый контакт. Начать через периферию. Создать иллюзию ошибки, которой он сможет воспользоваться». Капкан был готов. И он знал, что рано или поздно, Дамиан Версейдж сам в него заберётся. Продолжение следует…