VERSEIDGE

Неделя после того, как Дамиан впервые почувствовал на себе чужой, изучающий взгляд, выдалась на редкость паршивой. Не в том смысле, что происходило что-то плохое — как раз наоборот, внешне всё было идеально. Школа, оценки, мать, которая хвалила его за успехи. Всё шло по плану. Но именно это «по плану» начинало его беспокоить. План был слишком гладким. Слишком идеальным. Как полированная поверхность льда, под которой он чувствовал тёмную, холодную воду. Он продолжал убивать. Ещё трое за эту неделю. Все — по новому правилу Кадюто: касание, метка, спектакль. Первым был хозяин небольшой сети круглосуточных магазинов, который платил своим работникам гроши и увольнял их за малейшую провинность, обрекая на голод. Дамиан «случайно» столкнулся с ним на выходе из ресторана, извинился, пожав руку. На следующий день у толстяка случился обширный инсульт прямо во время совещания. Врачи сказали — давление, стресс, возраст. Никто не связал это с вежливым школьником. Второй была школьная медсестра, которая, как выяснил Дамиан, продавала наркотики старшеклассникам. Он пришёл к ней под видом головной боли, попросил таблетку, коснулся её пальцев, когда она протягивала ему стакан с водой. Через два дня её нашли мёртвой в собственной квартире. Передозировка. Трагическая случайность. Третьим стал мелкий политик, который брал взятки и развалил программу строительства больницы в бедном районе. Дамиан подстерёг его на благотворительном вечере, куда пробрался под видом волонтёра, и просто вложил ему в руку буклет. Короткое, мимолётное касание. Через день политик, выступая с речью, поперхнулся водой и задохнулся на глазах у сотен людей. Врачи сказали — спазм гортани. Редчайший случай. Кадюто был в полном, абсолютном экстазе. «Ты посмотри на них! — орал он, когда они смотрели вечерние новости. — Они даже не догадываются! Они ищут причины, болезни, случайности! А причина сидит перед телевизором, пьёт свой чёртов эспрессо и улыбается! Версейдж, ты — гений! Нет, правда, я бы тебя расцеловал, если бы мог!» Дамиан игнорировал его грубую лесть. Он думал. Потому что, несмотря на все успехи, чувство, что что-то идёт не так, не покидало его. Оно росло. Ширилось. Давило на грудную клетку. Он стал замечать странные вещи. Мелочи, которые обычный человек бы не заметил, но Дамиан не был обычным человеком. Его аналитический ум, заточенный на поиск закономерностей, фиксировал детали, которые не должны были складываться в картину, но они складывались. Во-первых, газеты. Он внимательно читал все статьи о «загадочных смертях» и «несчастных случаях» в районе. И он заметил, что некоторые из них были написаны с какой-то странной, почти незаметной иронией. Автор, некто Хидео Танака, журналист из «Токио Симбун», использовал формулировки, которые казались подозрительно точными. «Полиция считает, что смерть наступила в результате естественных причин, однако некоторые детали заставляют усомниться в этой версии». «Следствие зашло в тупик, но наш источник в полиции сообщает, что дело может быть связано с другими аналогичными инцидентами». Это были не просто новости. Это были намёки. Кто-то направлял общественное внимание в нужное русло. Кто-то, кто знал больше, чем говорил. Во-вторых, полиция. Их поведение изменилось. Раньше они просто констатировали смерти и закрывали дела. Теперь они начали активно опрашивать свидетелей, прочёсывать районы, где происходили убийства. Дамиан несколько раз видел одни и те же полицейские машины в разных частях города, что говорило о создании специальной оперативной группы. Им нужен был центр, мозг, который координировал расследование. И Дамиан знал, что у каждой такой группы есть свой аналитик. В-третьих — и это было самым тревожным — он начал замечать одного и того же человека. Не вживую. На фотографиях. В новостных репортажах о местах преступлений, на заднем плане, в толпе зевак, иногда можно было разглядеть одну и ту же фигуру. Высокий, очень худой силуэт в тёмной одежде. Лица никогда не было видно — оно всегда было скрыто тенью или размыто в движении. Но осанка, поза, то, как этот человек стоял — всегда в стороне от толпы, всегда неподвижно, всегда наблюдая — это была одна и та же фигура. Дамиан был в этом уверен. — Это ненормально, — произнёс он однажды вечером, обращаясь к Кадюто. Он сидел в своём кресле, перед ним были разложены газетные вырезки за последний месяц. — Это всё не случайно. Кто-то направляет полицию. Кто-то пишет эти статьи. Кто-то... следит за мной. — Следит? — Кадюто, как обычно, отреагировал с грубой насмешкой. — Слышь, Версейдж, ты чего, паранойю словил? Кому ты нужен? Ты ж обычный школьник! Отличник, тихоня, маменькин сынок! Кто за тобой будет следить? — Тот, кто видит картину целиком, — холодно ответил Дамиан. — Тот, кто также умён, как я. Или даже... умнее. В комнате повисла тишина. Даже Кадюто на мгновение замолчал. А затем, тихо и вкрадчиво, произнёс: — Умнее тебя? Это вряд ли. Но... если ты прав, и кто-то действительно идёт по твоему следу... то это, мать твою, самая интересная игра, которая у нас была за последнее время. Я хочу знать, кто это. Найди его, Версейдж. Вымани его из норы. А потом... коснись его. И мы уничтожим эту тень, кем бы она ни была. Но Дамиан не спешил. Его злила эта ситуация. Злила до скрежета зубовного. Всю свою жизнь он был на шаг впереди всех. Он был охотником, а не добычей. А теперь, впервые, он чувствовал, что кто-то подбирается к нему сзади, оставаясь невидимым и неслышимым. Это выбивало его из равновесия, заставляло кровь закипать. Он попытался вычислить этого человека, но все его попытки наталкивались на глухую стену. У него было слишком мало данных. Слишком мало следов. Слишком мало зацепок. Тот, кто шёл по его следу, был профессионалом высочайшего класса. Он не оставлял следов. --- В ту же ночь, на другом конце города, Акира Кэйкэн стоял перед своей стеной с паутиной. Он не спал уже почти трое суток — только поверхностный, тревожный сон по часу-два, после которого он просыпался с новыми идеями и хватал красный маркер. Его глаза, воспалённые и красные, лихорадочно блестели в темноте. Он смотрел на фотографию Дамиана, и его бледные губы шевелились, произнося слова, которые слышал только он сам. — Ты почувствовал это, Версейдж, — шептал он. — Я знаю, что почувствовал. Ты умён. Ты очень, очень умён. Ты уже понял, что кто-то наблюдает за тобой. Ты пытаешься вычислить меня. Но ты не сможешь. Пока что не сможешь. Потому что я не прячусь. Я — тень. Я — ветер. Я — тот, кого ты не видишь, даже когда смотришь прямо на меня. Он склонил голову набок, рассматривая схему на стене. Красные нити, исходящие от центральной фотографии, тянулись к десяткам других снимков — лиц тех, кого Дамиан убил или ещё только планировал убить. Акира знал почти всех. Он вычислил их раньше, чем Дамиан успел нанести удар. И он сознательно не мешал ему. Он наблюдал. Ждал. Собирал данные. — Ты думаешь, что ты контролируешь ситуацию, Версейдж? — он улыбнулся, и эта улыбка, тонкая и бледная, была похожа на трещину на льду. — Ты думаешь, что твои убийства — это акты свободной воли? Какой забавный самообман. Ты не видишь всей картины. Ты смотришь на шахматную доску и думаешь, что управляешь игрой. Но на самом деле ты — лишь одна из фигур, которую я позволил тебе передвинуть. Твоя ярость, твоя ненависть, твоё чувство справедливости — всё это инструменты, которые я использую для достижения своей цели. Убивая их, ты не очищаешь мир. Ты исполняешь мою волю. Даже не догадываясь об этом. Он отошёл от стены и подошёл к окну. За грязным стеклом, внизу, раскинулся ночной Токио — огромная, живая, дышащая тьма, усеянная миллионами огней. Он смотрел на этот город, и его взгляд был взглядом не жителя, а наблюдателя. Хирурга, готовящегося к сложной операции. Или бога, который решает, кому жить, а кому умереть. — Скоро, Версейдж, — произнёс он, и его голос был тихим, как шёпот ветра. — Скоро мы встретимся. Не в реальности. Пока что не в реальности. Но ты почувствуешь моё присутствие. Ты поймёшь, что я рядом. И тогда начнётся настоящая игра. Не та, в которую ты играл до этого. А та, в которую ты даже не представляешь, как играть. Он повернулся и снова посмотрел на центральную фотографию. Его палец, тонкий и бледный, медленно провёл по снимку, очерчивая контур фигуры Дамиана в белом гакуране. — Интересно, — прошептал он, — что ты будешь делать, когда поймёшь, что паутина, в которой ты запутался, не твоя? Когда ты осознаешь, что настоящий паук — не ты? Я жду этого момента с нетерпением. Он взял красный маркер и прикрепил к стене ещё одну карточку. На ней было всего одно слово: «Скоро». Продолжение следует…