Таро

Они спустились вниз молча. Акира шла чуть впереди, кутаясь в своё слишком большое пальто, словно оно могло защитить её от всего мира. Какаши шёл следом, руки в карманах, взгляд прикован к её спине. Запах старого подъезда — кошек, плесени и въевшейся гари — преследовал их до самой машины. Акира села на пассажирское сиденье без единого слова. Какаши хлопнул дверью, завёл двигатель и выехал со двора. В салоне повисла густая, почти осязаемая тишина. Только гудение мотора и редкие щелчки поворотников. Первые пять минут никто не проронил ни звука. Акира смотрела в окно, прижавшись виском к холодному стеклу. Какаши курил, выпуская дым в приоткрытую щель. Он то и дело бросал на неё короткие взгляды. Девушка выглядела вымотанной. Под глазами залегли тени, пальцы слегка подрагивали на коленях. Наконец Какаши не выдержал. — Как она? — спросил он тихо, не глядя на напарницу. Акира ответила не сразу. — Стабильно. Пока. Температура начала спадать. — Она помолчала. — Спасибо, что отвёз. Не обязал. Какаши хмыкнул, но без привычной злости. — Не благодари. Я всё ещё думаю, что ты скрываешь какую-то хуйню. Акира повернула голову. В полумраке салона её голубые глаза казались почти прозрачными. — Конечно, думаешь. Ты же Хатаке Какаши. Ты никому не доверяешь. Особенно тем, кто смотрит на обугленные тела с интересом. Он затянулся глубже. Сигарета тлела ярко-оранжевым. — А ты действительно смотришь с интересом. И знаешь про Таро слишком хорошо. И выросла в семье, где всё закончилось пожаром. Совпадений уже слишком много, Акира. Она не стала отрицать. Только устало усмехнулась уголком губ. — Хочешь меня прямо сейчас арестовать? Или сначала доедем до участка? Какаши бросил на неё тяжёлый взгляд. — Я хочу понять, на чьей ты стороне. Потому что если ты просто повреждённая девчонка, которая получает кайф от смерти — это одно. А если ты имеешь отношение к этим убийствам… — То что? — тихо перебила она, наклоняясь чуть ближе. — Убьёшь меня? Или трахнешь, чтобы выбить правду? Ты же любишь решать проблемы жёстко. В её голосе не было привычной провокации. Только усталость и странная, почти болезненная честность. Какаши выругался сквозь зубы и отвернулся обратно к дороге. — Заткнись. Тишина вернулась, но теперь она была другой — более напряжённой, электрической. Акира снова откинулась на сиденье, закрыла глаза. Какаши заметил, как она незаметно сжала кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Он уже собирался спросить что-то ещё — про отца, про тот пожар, — когда на приборной панели резко зазвонил его телефон. Номер Генмы. Какаши ответил, включив громкую связь. — Говори. — Какаши… — голос Генмы был хриплым и напряжённым. — Третье. Блядь, это пиздец. Парк у восточного моста. Тело… оно… на скамейке. Тройка Мечей. Приезжай быстро. Это… личное. Акира мгновенно открыла глаза. Её дыхание участилось. — Выезжаем, — жёстко ответил Какаши и бросил телефон в подстаканник. Резко развернул машину на следующем повороте. Несколько секунд они ехали молча. Потом Акира тихо, почти благоговейно произнесла: — Тройка Мечей… Сердце, пронзённое тремя мечами. Предательство. Сердечная боль. Страдание. Разбитые иллюзии. — Она провела языком по нижней губе. — Он начал бить по самому больному. Не просто смерть. А боль. Какаши крепче сжал руль. — Если это снова твоя «красивая композиция», я лично надену на тебя наручники. Акира повернулась к нему. В глазах горел тот самый нездоровый огонёк, который он так ненавидел. — Ты всё ещё думаешь, что это я? — Я думаю, что ты знаешь больше, чем говоришь. Она улыбнулась — медленно, устало. — Может, и знаю. Но не то, что ты думаешь. Машина вылетела на набережную. Впереди уже мигали синие огни патрульных машин. Какаши припарковался резко, чуть не зацепив бордюр. Они одновременно вышли из машины. Ночной парк встретил их холодом и тяжёлым запахом крови и гари. Тело сидело на скамейке — прямо, почти торжественно. Мужчина средних лет. Три длинных, тонких металлических прута были воткнуты ему в грудь — глубоко, точно в сердце. Кровь уже успела густо залить рубашку и стекала на землю. Лицо жертвы было искажено не просто болью — отчаянием. Глаза широко раскрыты, рот приоткрыт в беззвучном крике. На коленях лежала карта. Тройка Мечей. Идеально чистая. Акира подошла ближе, чем следовало. Какаши схватил её за локоть, но она только отмахнулась. — Смотри, — прошептала она. — Он не просто воткнул мечи. Он заставил его сидеть. Как будто человек сам принял эту боль. Как будто он знал, что его предадут… и всё равно сел на эту скамейку. Какаши смотрел на тело, но мысли крутились вокруг женщины рядом с ним. Акира дрожала — не от холода. От возбуждения. От узнавания. И в этот момент он понял: если она не убийца, то она очень близко к тому, чтобы им стать. Какаши и Акира подошли ближе к скамейке. Прожектора патрульных резали темноту, отбрасывая длинные тени на тело. Запах крови был густым, металлическим, смешанным с лёгкой гарью — убийца, похоже, слегка обжёг края ран, чтобы кровь не свертывалась слишком быстро. Мужчина выглядел лет сорока пяти. Крепкий, но уже начинающий полнеть. Три тонких металлических прута (похожих на заточенные арматурины) были воткнуты точно в область сердца под разными углами — так, чтобы создать классическую композицию Тройки Мечей. Кровь стекала по рубашке тёмными, почти чёрными в искусственном свете потоками. Глаза жертвы были открыты — в них застыло не просто удивление, а глубокое, почти личное предательство. Акира присела на корточки прямо перед скамейкой, не обращая внимания на предупреждение Какаши. Её пальцы замерли в нескольких сантиметрах от одного из прутов. — Красиво… — выдохнула она едва слышно. — Он не просто убил. Он заставил его почувствовать. Три удара. Три предательства. Сердце буквально разорвано. Посмотри на выражение лица — он знал того, кто это сделал. Или думал, что знал. Какаши стоял над ней, сжимая челюсти так, что на скулах выступили желваки. — Отойди от тела, Акира. Сейчас же. Она подняла на него взгляд — в голубых глазах горел тот самый нездоровый огонь. — Ты чувствуешь это? Он перешёл на новый уровень. Теперь это не просто символизм. Это личное. Он бьёт по боли. В этот момент сзади послышались быстрые, тяжёлые шаги. Какаши обернулся. Наруто Узумаки почти бежал к ним, на ходу снимая перчатки. Его обычно яркое лицо было серьёзным, почти злым. В руке он держал планшет. — Какаши-сенсей! Акира! — выдохнул он, останавливаясь рядом. — Я только что с идентификацией. Жертву зовут Мидзуки Таро. Сорок шесть лет. Работал психологом в частной клинике… но самое важное — восемь лет назад он был одним из экспертов по делу о том пожаре. Семья Акиры. Повисла тяжёлая тишина. Акира медленно выпрямилась. Лицо её стало абсолютно белым. — Что ты сказал? — голос прозвучал глухо. Наруто кивнул, переключая что-то на планшете. — Я проверил по базе. Мидзуки тогда давал заключение, что пожар был поджогом, но доказательств против отца Акиры хватило только на то, чтобы закрыть дело как «бытовое». Многие считали, что он покрывал кого-то. Или… что-то скрывал. А теперь его нашли именно так — с тремя мечами в сердце. Какаши резко повернулся к Акире. Та стояла неподвижно, глядя на мёртвого психолога. На её лице не было шока. Было что-то другое — холодное, глубокое узнавание. — Акира, — тихо, но жёстко сказал Какаши. — Ты знала этого человека? Она медленно моргнула. Потом кивнула. — Да. Он приходил к нам домой пару раз после пожара. Мама… она тогда ещё могла говорить. Он проводил с ней «психологическую оценку». Говорил, что она должна «принять произошедшее». — Акира усмехнулась, но улыбка вышла кривой и болезненной. — А потом вдруг перестал приходить. Дело закрыли. Наруто почесал затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Есть ещё кое-что. На земле под скамейкой мы нашли это. Он протянул Какаши маленький прозрачный пакетик. Внутри лежала старая, потрёпанная фотография. На ней — молодая женщина с обожжённым лицом и маленькая девочка лет восьми, прижимающаяся к ней. Акира и её мать. На обратной стороне фотографии было аккуратно написано: «Три предательства. Три удара. Теперь ты видишь?» Какаши почувствовал, как внутри всё похолодело. Он перевёл взгляд на Акиру. Та смотрела на фотографию не отрываясь. Пальцы её снова задрожали. — Это… моя фотография, — тихо сказала она. — Из старого альбома матери. Он был у нас в квартире. Какаши сделал шаг ближе к ней, почти вплотную. — Значит, он был у тебя дома. Сегодня. Пока ты была в участке. Или… — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — пока ты была со мной. Акира подняла на него взгляд. В нём не было страха. Только усталость и странная, почти вызывающая решимость. — Теперь ты понимаешь, Какаши? — прошептала она. — Это не просто маньяк. Он знает нас. Всех. И он хочет, чтобы мы играли вместе. Наруто переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как между ними повисло что-то очень тяжёлое и опасное. — Что дальше, сенсей? — осторожно спросил он. Какаши не отводил глаз от Акиры. — Дальше… мы везём её в участок. И на этот раз — настоящий допрос.

***

В комнате для допросов было душно и холодно одновременно. Лампа дневного света жужжала над головой, отбрасывая резкие тени. Акира сидела за металлическим столом, всё ещё в своём большом пальто. Наручников на ней не было — Какаши настоял, чтобы это выглядело как «беседа», а не арест. Пока. Он сидел напротив, откинувшись на стуле, с пачкой сигарет в руке. Итачи разрешил курить — случай был слишком тяжёлым. Какаши медленно закурил, не сводя с неё глаз. — Начинай, — сказал он спокойно, но голос звучал как приказ. — С самого начала. И без твоих обычных «это красиво» и прочей хуйни. Акира долго молчала, глядя на свои руки. Пальцы слегка дрожали. Наконец она заговорила — тихо, почти без эмоций, словно рассказывала чужую историю. — Мне было восемь, когда всё началось по-настоящему. Отец всегда пил, но после того, как его уволили из полиции… стало хуже. Он бил маму. Часто. Меня — реже, говорил, что я «ещё маленькая, но скоро вырасту и будешь как она». Она сделала паузу, сглотнула. — По ночам он приходил к маме. Я лежала в двух метрах и слышала всё. Как она плачет. Как он её… использует. Иногда заставлял смотреть. Говорил, что это «урок для будущей женщины». Какаши не перебивал. Только сигарета в его пальцах тлела чуть быстрее. — Однажды мама попыталась уйти. Собрала вещи, хотела забрать меня ночью. Отец поймал нас у двери. Избил её так, что она два дня не могла встать. А потом сказал, что «если мы хотим сгореть в этом аду — пожалуйста». Акира подняла взгляд на Какаши. Глаза были сухими, но очень тёмными. — Он облил квартиру бензином. Мама успела вытолкнуть меня в окно, но сама не успела. Я видела, как она горит. Как отец тоже вспыхнул, но продолжал кричать, что «все сдохнут вместе». Я тоже загорелась — рука, плечо. Соседи вызвали пожарных. Маму вытащили, но… ты видел, в каком она состоянии. Какаши медленно выдохнул дым. — А отец? — Сгорел. Официально — труп опознали по зубам. Но… — Акира горько усмехнулась. — Я всегда подозревала, что он мог выжить. Он был хитрым. Жестоким. И очень любил контроль. Даже в огне. Какаши прищурился. — Почему ты никогда не говорила об этом в отделе? — Потому что меня бы отстранили. Или начали жалеть. А я не хочу жалости, Какаши. — Она наклонилась чуть вперёд. — Я хочу понимать. Огонь… он очистил нас. По-своему. Мама выжила. Я выжила. А он… если он действительно сгорел, то это было справедливо. Она замолчала. Какаши смотрел на неё долго, изучающе. — А Мидзуки? — спросил он наконец. — Психолог. Приходил к нам после пожара. Мама тогда ещё говорила. Он уверял, что «отец был болен», что «нужно простить и жить дальше». А потом вдруг дело закрыли. Поджог признали «бытовым», без умысла. Мама пыталась доказать, что отец планировал это, но… её никто не слушал. Мидзуки сказал, что она «неадекватна из-за травмы». Акира провела пальцем по краю стола, словно рисовала невидимый символ. — А теперь его нашли с тремя мечами в сердце. Три предательства. Мама. Я. И, возможно, сам Мидзуки — если он помог отцу скрыться. Какаши медленно потушил сигарету. — Ты думаешь, твой отец жив? — Я не знаю, — честно ответила она. — Но кто-то очень хорошо знает нашу историю. Знает, где лежит старый альбом с фотографиями. Знает, как именно меня травмировать. Знает символику, которую я изучаю годами. Она подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни привычной провокации — только усталость и странная, почти отчаянная честность. — Возможно, отец выжил. Но он не стал бы сам делать всё это так красиво. Он был грубым. Жестоким, но примитивным. А этот убийца… он художник. Он ставит спектакль. Поэтому я думаю… у него может быть посредник. Кто-то, кто знал отца. Кто-то, кто ненавидит систему, которая его покрывала. Или кто-то, кого отец сломал так же, как нас. Какаши откинулся на стуле. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Посредник, — повторил он задумчиво. — Кто-то из старых знакомых твоего отца. Возможно, кто-то из полиции… или из той же клиники, где работал Мидзуки. Акира кивнула. — Или кто-то, кого он когда-то заставлял смотреть. Как меня. Какаши посмотрел на неё по-новому — уже не только как на подозреваемую. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Почти сочувствие. — Почему ты рассказываешь это сейчас? Акира слабо улыбнулась — горько, без привычного холода. — Потому что он уже пришёл ко мне домой, Какаши. Следующий шаг — или я, или мама. Или ты. Я не хочу больше прятаться. Она протянула руку через стол и осторожно коснулась его пальцев — всего на секунду. Прикосновение было холодным. — Я на твоей стороне. Даже если ты мне не веришь. Какаши не убрал руку сразу. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Между ними повисло тяжёлое, опасное напряжение — смесь недоверия, усталости и чего-то ещё, что ни один из них не хотел сейчас называть. Наконец Какаши отодвинулся и встал. — Я проверю всех, кто имел отношение к делу восьмилетней давности. А ты… пока не остаёшься одна. Ни минуты. Акира кивнула, не вставая. — Я знаю. Когда Какаши уже подходил к двери, она тихо добавила ему в спину: — И… спасибо. Что выслушал. Никто раньше не слушал. Какаши остановился на секунду, но ничего не ответил. Просто вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился спиной к стене и тяжело выдохнул. «Посредник отца…» Эта мысль уже не отпускала.

***

Какаши сидел в своём кабинете, откинувшись в кресле. Свет был приглушён, только настольная лампа освещала хаос на столе: фотографии трёх тел, карты Таро, распечатки старого дела о пожаре. В пепельнице дымилась уже четвёртая сигарета за последний час. Допрос Акиры всё ещё крутился в голове. Её тихий, ровный голос, когда она рассказывала про отца, про крики матери, про огонь. В этом голосе не было жалости к себе. Только холодная констатация фактов. И странное, почти родственное понимание тьмы. Он провёл ладонью по лицу, устало выдохнул. Дверь кабинета тихо открылась. Какаши не сразу поднял взгляд — знал, кто это. Только один человек стучал так осторожно. Сакура вошла с тонкой папкой в руках. Розовые волосы были собраны в аккуратный хвост, под глазами — усталость, но она старалась держаться профессионально. — Я принесла окончательные результаты по Мидзуки, — тихо сказала она, подходя к столу. — Токсикология чистая. Его не наркотизировали. Он был в сознании, когда… когда в него вбивали пруты. Сердце остановилось не сразу. Она положила папку перед ним. Какаши взял её, но не открыл. Просто смотрел на Сакуру. Она выглядела… правильно. Красиво. Чисто. Как всегда. Глаза изумрудные, полные заботы и едва скрытой боли. Такая, которая хочет обнять, поддержать, исцелить. Такая, которая ждёт, что однажды он перестанет быть таким, какой есть. — Спасибо, — сказал он ровным голосом. Сакура замешкалась у стола. Хотела что-то добавить, но увидела его отстранённый взгляд и передумала. — Ты… в порядке? — спросила она мягко. — После допроса Акиры. Я слышала, она рассказала… про своё детство. Какаши кивнул, затягиваясь сигаретой. — Рассказала. Он смотрел на Сакуру и вдруг поймал себя на том, что невольно сравнивает. Сакура — свет. Даже сейчас, после всего, она приходит с результатами, беспокоится о нём, пытается быть рядом. Она хочет, чтобы он стал лучше. Чтобы перестал курить по три пачки в день, чтобы впустил кого-то. Чтобы почувствовал. А Акира… Акира — тьма. Такая же, как он. Сломанная. Она не просит его быть другим. Не смотрит с надеждой, что он "исправится". Она смотрит на обугленные тела и видит в них искусство. Понимает боль. Понимает огонь. Понимает, каково это — расти в аду и выживать в нём. С ней не нужно притворяться. С ней можно просто быть тем циничным, уставшим ублюдком, которым он и является. Какаши моргнул, отгоняя мысль. «Что за хуйня у тебя в голове, идиот?» Но мысль уже засела. Акира не требовала от него тепла. Она сама была холодной и острой, как те металлические пруты. И в этом была странная… близость. Понимание без слов. Два человека, которые давно перестали верить в хорошее. Сакура всё ещё стояла перед ним, чуть закусив губу. — Если тебе нужно поговорить… — начала она. — Не нужно, — ответил он чуть резче, чем хотел. Потом смягчил тон: — Иди отдыхай, Сакура. Уже поздно. Она кивнула, но в глазах мелькнула знакомая боль. Та самая, от которой у него раньше сжималась грудь. Сейчас же он почувствовал только лёгкое раздражение и… вину. Когда дверь за ней закрылась, Какаши откинулся назад и закрыл глаза. «Она лучше тебя, — подумал он о Сакуре. — Намного лучше. Чистая. Правильная». А потом, почти против воли, в голове всплыло лицо Акиры — бледное, с тёмными кругами под глазами, с этой её полуулыбкой, когда она говорила про «красивую композицию». Как она дрожала в машине, но не сломалась. Как смотрела на него во время допроса — прямо, без иллюзий. И в этот момент Какаши впервые за долгое время почувствовал что-то очень неуютное. Акира казалась ему… ближе. Не комфортнее. Не приятнее. А именно ближе. Как будто они говорили на одном языке — языке пепла, боли и цинизма. Языке, который Сакура никогда до конца не поймёт, сколько бы ни старалась. Какаши резко потушил сигарету и выругался сквозь зубы. — Дерьмо. Он открыл папку с результатами, но мысли всё равно возвращались к блондинке в слишком большом пальто и к тому, как она сказала: «Я на твоей стороне. Даже если ты мне не веришь». Какаши остался один. Он сидел в полутёмном кабинете ещё долго, глядя на фотографию Акиры и её матери, которую Наруто нашёл под скамейкой. Старая, потрёпанная, с загнутыми краями. На ней Акира выглядела совсем ребёнком — испуганные глаза, прижатая к обожжённой матери. Он провёл пальцем по краю снимка и тяжело выдохнул. Всё смешалось в голове. Сакура с её тихой заботой и болью в глазах. Акира с её тьмой, которая почему-то казалась ему родной. Три трупа за двое суток. И где-то там, в этом городе, человек, который знал их всех лучше, чем они сами. Какаши достал новую сигарету, но прикуривать не стал. Просто зажал её в зубах и откинулся в кресле, закрыв глаза. «Ты устал, — сказал он себе. — Поэтому и лезет всякая хуйня в голову. Акира — не ближе. Она просто такая же сломанная, как ты. А сломанные тянутся друг к другу, потому что не нужно притворяться». Но даже эта мысль не успокаивала. Он вспомнил, как она коснулась его пальцев во время допроса — холодно, но уверенно. Как смотрела прямо, без надежды и без осуждения. Без попыток его «исправить». Сакура пыталась его спасти. Акира… просто понимала, что спасать уже некого. Какаши открыл глаза и посмотрел на доску, где были приколоты карты: Туз Жезлов, Двойка Пентаклей, Тройка Мечей и Верховная Жрица с лицом Сакуры. Четыре карты. Четыре удара. Он встал, подошёл к окну и наконец прикурил. За стеклом уже начинало светать — серое, холодное утро Конохи. Город просыпался, не подозревая, что где-то среди него ходит человек, который превращает боль в искусство. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Акиры. «Не спится. Если найдёшь что-то по отцу — скажи сразу. Я не хочу быть следующей.» Какаши долго смотрел на экран. Потом ответил коротко: «Не останешься одна. Спи.» Он убрал телефон в карман и вернулся к столу. Разложил перед собой все материалы заново. Где-то в этой груде бумаг, старых дел и обугленных фотографий был ответ. Или человек, который когда-то должен был сгореть, но вместо этого решил сжечь весь этот мир. Какаши глубоко затянулся и тихо, почти беззвучно произнёс в пустоту кабинета: — Ну давай, ублюдок. Покажи, что у тебя дальше. За окном медленно вставало солнце, окрашивая небо в цвет крови и пепла.