Дворец сожалений.

Сначала танцуй. Потом думай. Это естественный порядок. — Сэмюэль Беккет

Когда солнце только начинает озарять небо, но ещё не дарит новому дню своих первых лучей, кажется, будто мир на мгновение отделяется от всего остального. Природа бездыханно замирает. Все звуки становятся громче и ярче, сливаясь в одну прекрасную утреннюю мелодию. Хочется погрузиться телом в это естество, переродиться, исчезнуть — и лишь с первыми лучами, осветившими небо, ты вспоминаешь, что жизнь всё так же течёт в своём привычном ритме. Саске часто просыпался в предрассветное время но не пытался заснуть снова. Он любил забираться на высокое дерево и, удобно устроившись на широком суку, наслаждаться этим мгновением. Чем была его жизнь теперь? Помощью брату. Борьбой с внешними и внутренними врагами. Последние же были куда опаснее. Чиновники имели свои земли, своих крестьян, свои дома, склады с зерном и даже небольшие вооружённые отряды, которые на словах служили государю, а на деле нередко подчинялись только тому, кто их кормил. Они управляли провинциями, собирали налоги, назначали людей на места и решали, сколько риса уйдёт в столицу, а сколько останется в их собственных амбарах. И всё же, когда простой народ страдал от голода, когда крестьяне продавали дочерей, чтобы купить мешок зерна, когда в деревнях пустели дома и вдоль дорог появлялись нищие, во всём винили короля. Может быть, это было и правильно. Государь отвечал за страну, как отец отвечает за дом. Но Итачи был обременён не только внутренними смутами. После смерти его отца соседние государства одно за другим начали пересматривать прежние соглашения. Одни требовали новых уступок, другие задерживали послов, третьи усиливали войска у границ, делая вид, что это всего лишь осторожность. Итачи не мог быть везде. Он не мог своими глазами видеть каждую провинцию, слышать каждую жалобу, проверять каждый склад и каждого чиновника, клявшегося ему в верности. Поэтому Саске, его кровный брат, принц государства и наследник престола — до тех пор, пока у Итачи не родится сын, — взял на себя ту часть власти, которая требовала не церемоний, а дороги, пыли и жёстких решений. Он ездил по провинциям, появлялся там, где его не ждали, проверял книги налогов, расспрашивал крестьян, осматривал амбары и слушал не только тех, кто говорил громко, но и тех, кто боялся поднять глаза. Если чиновник вёл честную игру, Саске оставлял его на месте. Если же находил обман, воровство или жестокость, наказание было быстрым и беспощадным. Его боялись. И, быть может, именно поэтому при нём чаще говорили правду. Но такой ли жизни он желал? Саске не знал. Если бы его спросили, хорошо ли ему, он ответил бы: да. Если бы спросили, хотел бы он другой жизни, он ответил бы то же самое. Он слишком рано привык считать долг не бременем, а частью собственного тела, как руку, как дыхание, как тень, которая всегда идёт рядом. И всё же иногда, особенно в такие предрассветные часы, когда дворец ещё молчал, а небо только начинало светлеть, он позволял себе думать о другом. Женщины в его жизни были. Иногда — слишком много женщин. Дочери чиновников, воспитанные улыбаться так, чтобы казаться скромнее, чем они были. Придворные красавицы, умевшие опускать глаза ровно настолько, чтобы мужчина захотел увидеть их поднятыми. Вдовы знатных домов, скучающие в своих богатых покоях. Девушки, для которых одна ночь с принцем могла стать ступенью к лучшей жизни. Саске не был слеп и не был святым. Он принимал красоту, когда она сама шла ему в руки, и редко задавался вопросом, что останется после. Утром женщины исчезали так же легко, как появлялись: с поклоном, с надеждой, с обидой или с довольной улыбкой — каждая по-своему. Он не обещал им любви. И, пожалуй, не искал её. Но порой, возвращаясь поздно ночью в свои покои, он замечал странную вещь: после чужих духов, тёплых рук и шёпота у самого уха его комната казалась ещё холоднее, чем прежде. И тогда он невольно думал о жене. Не о той жене, которую ему однажды выберут министры, не о женщине из знатного рода, чей брак с ним станет ещё одним союзом, ещё одной печатью на дворцовом договоре. Не о той, что будет улыбаться ему потому, что так положено, и склонять голову потому, что перед ней принц. Он думал о доме, куда можно вернуться не как принц, не как брат короля, не как человек, которого боятся, а просто как мужчина, которого ждут. О тёплой постели. О тихом голосе рядом. О чьей-то руке, которая коснётся его не из страха и не из почтения, а потому, что хочет коснуться. Такой женщины он не нашёл. Или, быть может, никогда по-настоящему не искал. «Та девочка с розовыми волосами… Правильно ли я поступил?» - Саске нахмурился, глядя на светлеющее небо. Не лучше ли было вовсе не вмешиваться? Оставить её судьбе, дворцу, матери, королю — всем тем силам, которые и без него умели ломать человеческие жизни. Но он всё же вмешался. Потому что ему захотелось, чтобы она не стала одной из них. «И зачем я снова её пожалел?» - эта мысль раздражала его сильнее всего. Жалость была бесполезным чувством. Непрактичным. Опасным. От неё не становились сильнее, не выигрывали войны, не разоблачали предателей и не удерживали власть. "Пусть теперь живёт как живёт. Рядом с королевой ей, по крайней мере, не грозит участь наложницы..." - Саске мысленно рассмеялся. Конечно. Рядом с королевой. Как будто это было безопасное место. Король уже несколько месяцев не приближался к её покоям — разве что во время праздников, официальных церемоний и обязательных собраний, где супруги должны были сидеть рядом и изображать перед двором то, чего между ними давно уже не было. А женщина, которую не любит король, но перед которой все обязаны склонять головы, могла быть опаснее любой наложницы.

***

Сакуру, как и всех служанок, разбудили ранним утром. Девушки умылись холодной водой, наскоро привели себя в порядок и переоделись в чистую рабочую одежду. На завтрак подали серый рис и немного солёных овощей. После вчерашнего голода даже такая простая еда показалась Сакуре почти вкусной. Она ела молча, стараясь не привлекать к себе внимания, но всё равно чувствовала на себе чужие взгляды. Ещё во время трапезы к ней подошла смотрительница — та самая, что встретила её в первый день у ворот дворца. — Хороший аппетит, я погляжу, — сказала она, остановившись рядом. Сакура поспешно отложила палочки и опустила голову. — Простите… — Я не сказала, что это плохо. Ешь. Силы тебе понадобятся. Смотрительница внимательно оглядела её лицо. Взгляд задержался на припухшей щеке, потом скользнул к покрасневшим рукам. — Выглядишь ты, правда, уставшей. И чем же ты заслужила одобрение королевы? Сакура открыла рот, но женщина тут же подняла руку. — Не отвечай. Мне это неинтересно. Она наклонилась чуть ближе и заговорила тише: — Сегодня пойдёшь к Её Величеству. Принцип всё тот же: заботиться о нашей королеве, следить, чтобы она была здорова, чиста, спокойна и ни в чём не нуждалась. Вода, масла, волосы, одежда, лекарства, сон — всё должно быть приготовлено раньше, чем она успеет приказать. Сакура кивнула. — Да, госпожа. — Надеюсь, ты справишься, — продолжила смотрительница. — Но я настоятельно советую тебе быть предельно… предельно внимательной. Она сделала паузу, будто хотела, чтобы это слово как следует улеглось в голове Сакуры. — Потому что королева наказывает куда суровее, чем я. И если вчера тебе показалось, будто её милость — это счастье, лучше выбрось эту мысль. Я просто хочу, чтобы ты не радовалась раньше времени, а помнила, где находишься. Сакура почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Спасибо вам, — тихо сказала она. Смотрительница усмехнулась краем губ и ушла. Сакура снова взяла палочки, но есть уже не могла. Рис остыл, солёные овощи показались горькими. Почему эта женщина говорила таким тоном, будто Сакура должна была не радоваться, а уже начать жалеть о случившемся? Покои королевы были украшены с роскошью, к которой Сакура ещё не успела привыкнуть. Вдоль дорожек росли цветы, и от них поднимался тонкий, сладкий аромат. Небольшие пруды были аккуратно выложены гладким камнем, а в прозрачной воде медленно плавали цветные рыбки, вспыхивая золотом и алым всякий раз, когда на них падал солнечный свет. Внутри всё напоминало сказочный домик для феи: расписные стены, шёлковые ширмы, лёгкие занавеси, лакированные шкатулки, фарфоровые вазы и маленькие статуэтки, расставленные так бережно, словно каждая вещь знала своё место лучше, чем люди во дворце. Королевы в покоях не было, и Сакура догадалась, что Её Величество, должно быть, ещё в купальне. Она стояла у стены, стараясь не смотреть слишком долго ни на одну вещь. Всё вокруг казалось слишком дорогим, слишком хрупким. Здесь даже воздух был другим — тёплым, душистым, пропитанным маслами, пудрой и цветами. Вскоре королева вошла в комнату. Она не взглянула на Сакуру и сразу села за маленький столик, на котором стояли баночки с пудрой, белилами и красками. Движения её были ленивыми, но точными. Сначала она тонко прорисовала свой маленький рот розовым цветом, потом нанесла белила на лицо, отчего кожа стала ещё светлее, почти фарфоровой. — Ты, — сказала она наконец, глядя в зеркало, а не на Сакуру. — Кажется, я вчера пригласила тебя к себе в купальне. Верно? - Сакура поспешно поклонилась. — Да, Ваше Величество. — Завтра очень важный день, — продолжила королева. — Прекрасный день. Она протянула руку, и служанка тут же подала ей одно из приготовленных платьев. Королева приложила его к себе, склонив голову то в одну, то в другую сторону. — Как думаешь, какой ханбок мне надеть завтра? Голубой или жёлтый? Сакура подняла глаза лишь настолько, чтобы увидеть ткань. Голубое платье было нежным, как утреннее небо, с тонкой серебряной вышивкой у рукавов. Жёлтое — ярче, богаче, с золотистым отливом, словно солнечный свет, пойманный в шёлк. — Впрочем, — лениво добавила королева, — мне не слишком интересно твое мнение. Она всё же продолжала прикладывать к себе то голубой, то жёлтый наряд, любуясь отражением. — Завтра я могу взять тебя с собой. Будет большая охота. Наш правитель бывает крайне… учтив, когда охота проходит удачно. На её губах появилась странная улыбка. — А по традиции после охоты мы должны провести ночь вместе, чтобы души убитых животных ушли спокойно. Ах, какой завтра будет хороший день! Определённо хороший. Сакура молча слушала, не зная, должна ли радоваться. Сама мысль снова оказаться за пределами дворца неожиданно согрела её. В раннем детстве она не раз ходила с отцом на охоту и многое умела сама: различать следы, идти тихо, замечать сломанную травинку, понимать, где зверь прошёл недавно, а где след уже старый. — Кстати, как там твоё имя?.. — Сакура, Ваше Величество. — Ах да. Сакура. Королева снова приложила к себе голубой ханбок. — Можешь быть среди служанок, которые поедут со мной. Так какое платье? Сакура осторожно посмотрела на оба наряда. — Голубое, Ваше Величество. Оно подчёркивает белизну вашей кожи и делает взгляд мягче. Королева на мгновение замерла, рассматривая себя в зеркале. — Тогда определённо жёлтое. Она отложила голубой ханбок и взяла жёлтый, продолжая любоваться собой. Потом тихо засмеялась и стала что-то напевать себе под нос, будто уже видела завтрашний день: охоту, короля рядом и весь двор, вынужденный смотреть на неё как на счастливую женщину. Весь день королева общалась с подругами и родственницами, которые время от времени приезжали её навещать. Они сидели за низким столиком, пили чай, пробовали сладости и говорили так легко, будто за стенами этих покоев не существовало ни дворцовых интриг, ни одиночества, ни долгих ночей, проведённых в ожидании. Королева смеялась громче всех.Она рассказывала им, как они с королём могут всю ночь напролёт не спать, наслаждаясь обществом друг друга, и лишь с притворной досадой сетовала, что из-за государственных дел он слишком редко уделяет ей время. Подруги смеялись. Каждая из них, перебивая другую, вспоминала свои истории семейной жизни: кто-то жаловался на ревнивого мужа, кто-то — на ленивого, кто-то хвастался подарками, полученными после ссоры. Сакура стояла в стороне, опустив глаза, и слушала. Сегодня королева казалась ей совсем другой: уверенной в себе, весёлой, почти счастливой. Она держалась прямо, улыбалась спокойно, говорила с такой лёгкостью, будто действительно была любимой женщиной, а не той, что вчера кричала в купальне, спрашивая, почему мужчина не желает её. Неужели всё это было лишь маской, которой она защищала свою честь перед подругами? Или вчерашние слова были минутной слабостью, случайной трещиной, которую королева теперь снова прикрыла золотом, белилами и смехом? Сакура не знала. Позже её посвятили в тонкости завтрашней охоты: объяснили расписание, порядок выезда и её обязанности. Дел у неё оказалось немного. Она должна была находиться рядом с королевой и держать над ней зонтик от солнца, если день будет ясным. После вчерашней купальни такая служба показалась Сакуре почти лёгкой. День прошёл интересно и без наказаний, и от этого она всё время ждала, что что-нибудь всё-таки случится. Но ничего не случилось. К вечеру её отпустили раньше обычного, строго напомнив о завтрашнем раннем подъёме. Сакура поклонилась, вернулась в дом служанок и легла спать с тревожным чувством человека, которому впервые за долгое время дали передышку, но не объяснили, сколько она продлится. *** Ещё на рассвете все важные лица дворца отправились в долгий путь к королевскому лесу. Великая охота была древней традицией, символом власти человека над природой. Считалось, что удачная охота приносит государю благословение Неба, а вместе с ним — сытый народ, крепкие союзы с соседними государствами и мир в стране. Сакура ехала вместе с другими слугами, евнухами и работниками полевой кухни, которых взяли сопровождать двор. Все они, казалось, давно знали друг друга, шутили, переговаривались и держались тесными группами. Сакура же чувствовала себя среди них чужой. Время от времени она ловила на себе колкие взгляды и тут же опускала глаза. Видимо, многим не нравилось, что новенькую служанку взяли на такое важное мероприятие. Дорога заняла около четырёх часов. Ещё два часа ушло на то, чтобы разбить лагерь: установить шатры, разложить припасы, развести очаги, расставить сундуки с одеждой и приготовить место для отдыха королевы. Сакура помогала другим слугам с мелкой работой: подавала ткани, носила воду, придерживала шесты для навесов. Всё было шумно, торопливо и непривычно. Пахло влажной землёй, дымом, лошадьми и свежесрубленными ветками. Вдруг неподалёку послышался взволнованный шёпот: — Король прибыл! — Ну надо же… Вы только взгляните на него! — Какое лицо, какой взгляд… Сразу видно: не простых кровей, как мы. Сакура невольно обернулась. К лагерю подъехал мужчина в богатой тёмной одежде. Он был уже не юн, но и не стар; скорее, в том возрасте, когда красота лица уступает место власти, усталости и привычке повелевать. У него были тёмные волосы и спокойный, тяжёлый взгляд. Под глазами залегли две глубокие тени, словно бессонные ночи и государственные заботы давно поселились на его лице. Сердце Сакуры дрогнуло. Он был удивительно похож на того ночного незнакомца, который накормил её в первый день. Те же тёмные волосы, та же холодная собранность в движениях, та же порода, которую невозможно было скрыть ни одеждой, ни молчанием. «Они родственники?» — подумала она. В этот миг король повернул голову, и их взгляды встретились. Сакура тотчас опустила глаза, чувствуя, как сердце забилось с бешеной скоростью. Что он мог подумать? Что она бесстыдно его разглядывает? Что простая служанка осмелилась смотреть прямо на государя? Она выждала несколько секунд и, не удержавшись, снова осторожно подняла взгляд. Король всё ещё смотрел на неё. Сакура похолодела. «Небо милостивое… Теперь он точно решит, что я на него пялюсь». Она поспешно склонила голову ещё ниже, мечтая только об одном: стать такой же незаметной, как трава под ногами. От мыслей девушку отвлёк голос королевы: — Сакура, пойдём прогуляемся. Не могу больше сидеть, всё тело затекло, а мне сегодня нельзя быть такой скованной! - Сакура поспешно поклонилась и последовала за ней. Ей было странно, что королева зовёт её на прогулку так просто — не как служанку, а почти как знакомую. Почему именно её? Возможно, потому, что Сакура не могла повлиять на её жизнь, не могла соперничать с ней, не могла смотреть на неё свысока или с жалостью. В её взгляде было только восхищение, и это, кажется, радовало королеву. Пусть даже восхищение исходило от простой служанки. Они шли вдоль края лагеря, где уже готовились к охоте. Вдали ржали лошади, звякала сбруя, слуги торопливо переносили оружие и корзины с припасами. Лес стоял рядом — тёмный, густой, ещё влажный после утренней прохлады. Королева говорила почти без умолку. Она рассказывала, сколько животных, по её мнению, должен добыть сегодня король, чтобы охоту признали удачной. Потом, понизив голос, с особенным блеском в глазах призналась, что повитуха сочла этот день благоприятным для зачатия. — Сегодня всё должно сложиться хорошо, — сказала она, слегка касаясь рукой своего живота. — Я обязательно рожу королю сына. Сакура не знала, что ответить, и только поклонилась. Когда началось то, ради чего все здесь собрались, лагерь оживился. Слуги отступили, стража выстроилась по краям, и вскоре Сакура увидела около десятка мужчин верхом. Среди них был король. Рядом с ним был тот мужчина, в которого она врезалась ночью. Сакура невольно задержала на нём взгляд. На этот раз он выглядел иначе: не случайным ночным незнакомцем, а человеком, которому здесь принадлежало место. Он сидел в седле спокойно и уверенно, будто лошадь была продолжением его тела. Одежда его была строже, чем у придворных, но богаче, чем у воинов; в осанке чувствовалась власть, к которой он давно привык. Других мужчин Сакура не знала. «И где же он был раньше?» — подумала она. Тут же ей стало неловко от этой мысли, и она опустила глаза. В конце концов, какое ей было дело до того, где бывает человек, имени которого она даже не знала? — Сегодня я, Итачи, ваш король, вместе с братом моим, принцем Саске, открываю Великую охоту! — громко произнёс государь. Его голос разнёсся над поляной, и все вокруг сразу стихли. — Да сопутствует нам удача. Да будет народ наш жить безбедно и процветать. Да будут крепки наши союзы, полны амбары и спокойны границы. Да не прольётся кровь на нашей земле! Люди склонили головы. Кто-то тихо повторил слова благословения, кто-то поднял руки к небу. Собаки беспокойно тянули поводки, лошади переступали копытами, чувствуя общее волнение. Сакура же стояла неподвижно, будто её вдруг окатили холодной водой. «Тот мужчина… Саске? Брат короля?» Она едва не забыла, как дышать. «О Сакура, тебе точно не прожить во дворце долго. Ты погибнешь либо от чужой руки, либо от собственных глупых мыслей. Попробуй теперь найди причину, по которой он о тебе позаботился. Жалость к служанке? Сердечная доброта? У человека, который говорит так, будто его слово — закон?» Она осторожно посмотрела на Саске. Тот сидел верхом рядом с королём, прямой, спокойный, будто всё происходящее было для него привычнее дыхания. Ночной незнакомец исчез. Перед ней был принц государства. «Может, мне всё это приснилось? И павильон, и еда, и его рука…» Сакура перевела взгляд на короля. Итачи выглядел благородно. Не так, как она представляла себе правителей в детстве: не сказочно и не грозно, а спокойно, сдержанно, почти печально. В его лице была усталость, но в осанке — достоинство человека, привыкшего нести на себе тяжесть многих жизней. «Я даже не знала, что у нас такой король», — подумала она. Охота началась. Всё вокруг сразу ожило: послышались радостные крики слуг, заиграла музыка, залаяли собаки. Всадники двинулись к лесу, и за ними потянулась часть сопровождения. Пыль поднялась над травой, лошадиные копыта глухо ударяли по земле, а знамёна дрожали на ветру. Королева заняла своё почётное место под навесом. Её жёлтый парадный вонсам мягко сиял даже в пасмурном свете, а золотые украшения в волосах поблёскивали при каждом движении головы. Солнце вскоре спряталось за тучи, и Сакура осталась без дела: зонт от солнца оказался не нужен. Она сидела рядом с другими служанками, держась чуть в стороне. Никто с ней не заговаривал, но она чувствовала на себе любопытные и недобрые взгляды. Несколько часов тянулись медленно. Из леса время от времени доносились отдалённые крики, лай собак, звуки рога. Королева то выпрямлялась, прислушиваясь, то нетерпеливо постукивала пальцами по подлокотнику, будто от исхода охоты зависело нечто большее, чем просто добыча. Наконец охотники вернулись. Их встретили громкими возгласами. Слуги зашевелились, музыканты заиграли громче, кто-то радостно вскрикнул, увидев достойную добычу. Народ ликовал, поздравляя короля с удачной охотой. Королева, заметив счастливое лицо Итачи, поднялась со своего места. Она аплодировала стоя и смеялась — звонко, открыто, почти по-девичьи. Сакура смотрела на неё и снова не могла понять: где настоящая королева? Та, что вчера кричала в купальне, захлёбываясь болью? Или эта — сияющая, гордая, счастливая от одного только взгляда мужа? Сакура невольно подняла глаза — и встретилась взглядом с принцем. Он заметил её не сразу. Сначала его тёмные глаза скользнули по столам, по слугам, по суете вокруг пира, но вдруг остановились именно на ней. На мгновение в его лице не дрогнуло ничего, только брови едва заметно сошлись к переносице. Сакура почувствовала, как внутри всё сжалось. В его взгляде не было радости от встречи. Скорее — недовольство, удивление и что-то ещё, чего она не могла понять. Будто он увидел её там, где видеть не ожидал, и это почему-то нарушило его внутренний порядок. «Почему он злится?» — подумала Сакура, поспешно опуская глаза. Но любопытство оказалось сильнее страха. Через несколько мгновений она снова осторожно посмотрела в его сторону. Саске всё ещё смотрел на неё. Теперь уже пристальнее. Сакура почувствовала себя так, словно её поймали за чем-то недозволенным, хотя она всего лишь сидела среди других слуг. «Наверное, он теперь жалеет, что помог простой служанке, — подумала она. — Осознал, как глупо это выглядело». Она попыталась отвернуться, но сердце уже билось слишком быстро. А Саске, нахмурившись ещё сильнее, наконец отвёл взгляд — резко, будто рассердился не на неё, а на самого себя. Дальше начался пир. По случаю удачной охоты угощение разрешили не только знати, но и тем, кто сопровождал двор: слугам, евнухам, поварам, конюхам и работникам полевой кухни. Конечно, никто из них не сидел рядом с королевской семьёй — для государя, королевы и знатных людей были накрыты отдельные столы под большим шатром. Но даже служанам достались блюда, о которых в обычный день они могли только мечтать. Сакура сидела среди других девушек, всё ещё немного не веря происходящему. Перед ней были белый рис, горячее мясо, солёные овощи, лепёшки, сладкие фрукты и чашечка рисового вина, которое разливали по случаю праздника. Теперь она поняла, почему королева говорила о поездке так, будто оказывала ей особую милость. Редко простой служанке выпадал шанс оказаться так близко к королевской семье, видеть пир своими глазами, слышать смех знатных людей и есть пищу, приготовленную не для утоления голода, а для радости. Для других это был всего лишь день охоты. Для Сакуры — словно щель в другой мир, куда её пустили ненадолго и только потому, что так пожелала королева.

***

«Почему она здесь?» Саске нахмурился, не отрывая взгляда от Сакуры. Теперь она знала, кто он. Брат короля. Принц. Человек, которому она ночью осмелилась задавать вопросы, вырывать руку и спрашивать имя. «Чёрт. Теперь она поняла». Сакура выглядела испуганной. Она то опускала глаза, то снова украдкой смотрела в его сторону, будто надеялась, что он этого не заметит. Но Саске видел всё: и как она слишком крепко держит чашку, и как неловко прячет взгляд, и как быстро краснеет, стоит их глазам встретиться. «Так неумело делает вид, будто не смотрит. Думает, я не вижу?» Его взгляд скользнул к её чаше. «Не слишком ли много она пьёт рисового вина? Она вообще пить умеет?» Эта мысль раздражала его ещё сильнее. «Если с ней что-то случится, я не должен вмешиваться. Она служанка королевы. Не моя забота». Он резко отвёл взгляд, будто этим мог оборвать собственные мысли. Охота прошла удачно. Добыча была достойной, люди радовались, Итачи выглядел довольным. Это был хороший знак — слишком хороший, чтобы омрачать его пустыми тревогами о розоволосой девчонке, которая сама не знала, куда попала. «Сегодня Итачи должен провести ночь с королевой. Пусть всё сложится как надо. Чем скорее она родит сына, тем крепче станет дом Учиха». Заиграла музыка. Итачи поднял чашу и велел всем веселиться. Слуги оживились, смех стал громче, чаши наполнялись снова и снова. Несколько служанок, незнакомых Сакуре, подхватили её за руки и потянули в круг. Сначала она растерялась и пыталась отказаться, но девушки смеялись, кружились, хлопали в ладони, и Сакура сама не заметила, как оказалась среди них. То ли от рисового вина, то ли от радости этого странного дня, то ли от редкого чувства свободы, она вдруг расслабилась. Её движения стали лёгкими. Сначала она повторяла за другими, осторожно, неловко, но вскоре музыка будто вошла в неё. Сакура стала двигаться свободнее: плавно поворачивала корпус, мягко переступала с ноги на ногу, поднимала руки так, словно вела за собой сам воздух. Розовые волосы выбились из причёски и легли на плечи, а лицо её, обычно испуганное и настороженное, вдруг ожило. Люди начали расступаться. Не сразу — сначала только ближайшие служанки, потом слуги, потом и те, кто сидел дальше. Танец сам собой стал её сольным. Сакура заметила это слишком поздно. Она взяла со стола две ложки и, зажав их в правой руке, стала прихлопывать ими в такт музыке — точно на сильную долю. Звук получался звонким, весёлым, почти дерзким. Движения её оставались плавными, но в них появилась искра: не распущенность, не бесстыдство, а та живая свобода, которая бывает у человека, на миг забывшего, что на него смотрят. И на неё действительно смотрели. Даже король не сразу отвёл взгляд. Итачи наблюдал за ней с лёгким удивлением, будто среди привычного дворцового шума вдруг увидел что-то настоящее — простое, живое, не выученное для церемонии. Саске заметил это. И королева тоже. Её улыбка дрогнула. Ещё мгновение назад она смеялась, принимая поздравления и любуясь счастливым лицом мужа. Но теперь взгляд Итачи был направлен не на неё. Не на её жёлтый вонсам, не на её украшения, не на её тщательно выбеленное лицо. На служанку. На эту розоволосую девчонку. «Зачем эта дрянь привлекает внимание?» Пальцы королевы сжались на краю чаши. «Её что, забрали из борделя? Ведёт себя слишком свободно. Слишком вызывающе. И почему они смотрят? Почему оба смотрят?» Королева медленно поднялась. Улыбка вернулась на её лицо — красивая, спокойная, почти ласковая. Только глаза оставались холодными. Она подошла к Сакуре как раз в тот миг, когда музыка стала тише. — Сакура, — сказала королева. Девушка вздрогнула, будто очнулась, и тут же низко поклонилась. — Ваше Величество… — Пойдём со мной, — мягко произнесла королева. — Я устала. Мне нужно приготовиться к ночи. Сказано это было спокойно, почти нежно. Но Сакура почувствовала: веселье закончилось. — Больше не веди себя так! — холодно сказала королева. — На этот раз прощаю, потому что вижу: ты пьяна. И, судя по всему, пить ты совсем не умеешь. Сакура поспешно поклонилась. — Прошу прощения, Ваше Величество. Она извинилась, хотя так и не поняла, за что именно её ругали. Когда все необходимые приготовления были выполнены, королева села на постель в ожидании короля. За пределами шатра народ ещё веселился, пел песни, смеялся и пил рисовое вино. Сакура же была лишена всего этого. Ей оставалось только стоять в стороне, опустив глаза, и ждать приказа. Постепенно шум снаружи стих. Вскоре в шатёр вошёл король. Сакура хотела незаметно уйти, но у неё не получилось. Король будто нарочно остановился в проходе, закрывая ей путь. Чтобы выйти, ей пришлось протиснуться мимо него, почти касаясь плечом его одежды. По всему телу пробежали мурашки. Он не посмотрел на неё. Не сказал ни слова. И всё же от этого молчания Сакуре стало не по себе. На улице стояла осенняя ночь. Было сыро и холодно, но безветренно. Ткань шатров тяжело висела в неподвижном воздухе, а влажная земля прилипала к подошвам. — Он зашёл к королеве, — прошептала одна из служанок, едва сдерживая возбуждённый смешок. — Пойдём посмотрим! — Разве вас не накажут за это? — спросила Сакура. — Не накажут, если никто не узнает. А если пойдёшь с нами, не выдашь, — хихикнула другая. — Разве тебе не интересно, как всё происходит между мужчиной и женщиной? Девушки воодушевлённо переглянулись. Сакура покраснела. И правда, ей стало любопытно. Мать никогда толком ничего ей не рассказывала, а всё, что касалось близости мужчины и женщины, казалось чем-то туманным, запретным и почти сказочным. — Интересно… — тихо призналась она. Во дворе никого не было. Девушки, пригнувшись, обошли шатёр и нашли узкую длинную щель между складками плотной ткани. Сакура сначала не решалась смотреть. Сердце стучало так громко, что она боялась: его услышат внутри. Король подошёл к королеве. Они о чём-то говорили. Слов почти не было разобрать. Королева осторожно положила руку на его руку, но он убрал её так резко, будто это прикосновение было ему неприятно. Тогда она поднялась и попыталась коснуться его плеч, словно хотела быть ласковой, нужной, желанной. Он не позволил. Сакура уловила лишь обрывок его фразы: — Давай побыстрее закончим. Служанки рядом притихли. Он уложил её так резко, что королева едва успела удержаться руками за постель. Слои её одежды были подняты поспешно и небрежно, словно мешали ему не меньше, чем сама она. Королева сжала пальцами покрывало и отвернула лицо. Сакура застыла. Она думала, что близость между мужчиной и женщиной должна быть чем-то тайным, нежным, страшным от своей силы. Но то, что происходило перед ней, было другим. Тяжёлым. Холодным. Постыдным. Король двигался резко, без ласки, без слов, будто торопился скорее избавиться от неприятного долга. Королева молчала. И это молчание было страшнее крика. «И это называют высшим проявлением любви?» — подумала Сакура. Ей стало дурно. Это не было похоже на любовь. Не было похоже даже на желание. Королева казалась не женой и не женщиной, которую хотят, а вещью, которую используют ради наследника. Словно всё её золото, белила, жёлтый вонсам, смех перед подругами и разговоры о благоприятном дне существовали только для того, чтобы скрыть это унижение. Через некоторое время король издал низкий, грубый выдох и отстранился. Он поправил одежду быстро, почти равнодушно. Королева приподнялась на локте. — Останьтесь… — попросила она. Голос её был тихим, сломанным. — Хотя бы ненадолго. Король даже не посмотрел на неё. — Ты получила то, чего хотела. Королева замерла. — Я больше не желаю здесь оставаться, — добавил он и направился к выходу. Сакура и остальные девушки едва успели отпрянуть от щели. Король вышел из шатра и прошёл мимо них, не заметив в темноте. Лицо его было спокойным, почти пустым. Служанки поспешно опустили головы и отступили в тень, будто боялись, что один его взгляд может обернуться наказанием. Сакура тоже должна была молчать. Должна была склониться, спрятать лицо, сделать вид, что ничего не видела и ничего не слышала. Но из шатра всё ещё доносились сдавленные рыдания королевы.И Сакура не выдержала. — Не поступайте так с ней, — тихо сказала она. Потом, сама испугавшись собственной дерзости, добавила: — Ей очень больно… Итачи остановился. На мгновение стало так тихо, что Сакура услышала, как где-то вдалеке потрескивает костёр. Король медленно повернул голову.Служанки рядом с Сакурой побледнели и почти сразу отступили ещё дальше, оставляя её одну. Только теперь Сакура поняла, что сказала. Не просто мужчине. Не просто знатному человеку. Королю. Итачи подошёл к ней вплотную. Она хотела отступить, но за спиной была плотная ткань шатра. Тогда он поднял правую руку и опёрся ладонью о полотно рядом с её головой, отрезая ей путь. Сакура замерла. От него пахло вином, охотой, холодным воздухом и чем-то ещё — властью, от которой становилось трудно дышать. — Ты думаешь, служанке можно безнаказанно давать советы королю? — спросил он тихо. Его голос не был громким, но от этого становилось только страшнее. Сакура подняла на него глаза. — Не боишься меня? Она должна была сказать: «Боюсь». Должна была упасть на колени и просить прощения. Должна была помнить, где находится. Но язык снова оказался быстрее разума. — А должна? — спросила она. — Вы теперь меня убьёте? В тот же миг она мысленно прокляла себя. «Глупая. Безмозглая. Неужели тебе мало сегодняшнего дня?» Итачи смотрел на неё несколько мгновений, а потом медленно усмехнулся. — Убить? — повторил он. — Нет. Его взгляд скользнул по её лицу — не торопясь, почти лениво, будто он решал, что именно с ней сделать. — Думаю, для тебя я мог бы придумать наказание куда интереснее. Он наклонился ближе. Сакура вся сжалась. Пальцы её впились в ткань юбки, сердце ударило так сильно, что стало больно. Лицо Итачи было совсем рядом; ещё немного — и она почувствовала бы его дыхание на губах. «О Небо… что он собирается сделать?» Она зажмурилась. Итачи вдруг рассмеялся. Смех был негромким, но острым, насмешливым. Сакура открыла глаза и увидела его белоснежные зубы, спокойное лицо и взгляд человека, которому доставило удовольствие напугать её. — Даже не надейся, — сказал он. Он опустил руку, будто она сразу потеряла для него всякий интерес, и пошёл в сторону своего шатра. Сакура осталась стоять у ткани, не в силах пошевелиться. Ноги ослабли, горло пересохло, а сердце всё ещё билось так, словно она только что избежала не наказания, а чего-то гораздо более опасного. Сакура стояла еще минут десять и приходила в себя. Ее тело бросило в дрожь. Она знали лишь одно: когда-нибудь она поплатиться жизнью за свой длинный язык. Она уже хотела проведать Королеву, как вдруг услышала: — Бандиты, спасайтесь кто может! Защищайте Его величество! Весь лагерь окружили люди в масках.