Дворец сожалений.

Залезать под рубашку не так интересно, как залезать под кожу. Залезать под рубашку не имеет смысла, если не течь по венам, заменяя кровь. Если не проникать в лёгкие, заменяя воздух. Томи Гретцвельг

Сакура открыла глаза посреди ночи. Спать не хотелось. Голову тревожили смутные, беспокойные мысли, которым она не могла дать имени. В комнате было душно, чужое дыхание служанок казалось слишком громким, и Сакура, стараясь никого не разбудить, накинула на плечи плед и вышла во двор. Погода ухудшалась с каждым днём. Ночи становились холоднее, воздух пах сырой землёй и увядающими листьями. Сакура немного прошлась по дорожке, пока не дошла до королевского пруда. Здесь было необычайно тихо. Вода почти не двигалась, только редкие круги расходились по тёмной поверхности. Луна отражалась в пруду бледным пятном, и Сакура невольно остановилась, глядя на это дрожащее серебро. — Опять не спишь? От неожиданности она вздрогнула и едва не оступилась у самого края. Нога скользнула по влажному камню, тело качнулось вперёд, но чья-то твёрдая рука успела схватить её за локоть и удержать на месте. Сакура резко обернулась. — Саске?.. То есть… Ваше Высочество? Это был он. Тот, о ком она думала последние дни — каждую свободную минуту, каждый раз, когда проходила мимо дворцовых дорожек, каждый раз, когда слышала мужские шаги и почему-то надеялась увидеть именно его. «Я так скучала по нему…» От Саске пахло рисовым вином и яркими женскими духами. Волосы были растрёпаны сильнее обычного, ворот одежды чуть сбился, а взгляд казался усталым и раздражённым. Сакура почувствовала неприятный укол в груди. — Вы ходили в Дом цветов? — спросила она и тут же горько усмехнулась. — Я ведь тоже могла там оказаться. Возможно, мы бы и там встретились. Саске прищурился. — Вряд ли. — Почему? — Я не люблю неопытных женщин. Понимаешь, о чём я? Слова ударили больнее, чем она ожидала. Сакура опустила глаза, но всё же ответила: — Опыт пришёл бы со временем. — Заткнись. Голос Саске стал резким. Сакура вздрогнула. — Ты правда хотела бы набираться такого опыта? — спросил он, шагнув ближе. — Отказалась бы от этой жизни ради той? — Я не знаю, чего хочу! — вдруг вырвалось у неё. — Не знаю, для чего я здесь. Почему я вообще попала сюда? — Потому что я не позволил случиться худшему. Сакура замерла. Саске смотрел на неё тяжело, почти зло. Но злился он будто не только на неё. — Я был там в тот день, — сказал он. — Видел твою мать. Видел, как она продавала тебя и думала только о деньгах. Больше всего на свете я ненавижу таких людей — жадных, отвратительных, готовых отдать собственное дитя в самое грязное место, лишь бы набить руки монетами. Сакура побледнела. — Вы… — Знаешь, что было бы с тобой там? — перебил он. — Ты стала бы товаром. Не человеком. Не дочерью. Не девушкой с именем. Товаром. Тебя бы трогали, выбирали, покупали на ночь, пока в тебе не осталось бы ничего, кроме пустых глаз. Ты бы этого хотела? Сакура широко раскрыла глаза. Так это был он. Он был тем самым человеком, из-за которого её не отправили в Дом цветов. Тем самым спасителем, о котором она даже не знала. Но вместо благодарности в груди вдруг поднялась боль — старая, домашняя, связанная не с дворцом, а с отцом, матерью и нищетой. — Я бы хотела, чтобы мой отец не работал всю жизнь день и ночь, чтобы прокормить нас! — сказала она дрожащим голосом. — Чтобы он не заболел. Чтобы мама не искала деньги так, будто без них мы все умрём. Чтобы ей не пришлось выбирать между моей жизнью и его лекарствами! Саске замолчал. Кто бы мог подумать, что столько горечи копилось в этой девчонке, которая всё время извинялась, кланялась и улыбалась даже тогда, когда ей было больно. Сакура первой отвела взгляд. — Простите, — тихо сказала она. — Я перешла границы. Некоторое время они молчали. Где-то в траве трещало ночное насекомое, и вода у берега тихо касалась камней. — Я думала о вас каждый день, — призналась Сакура, всё ещё глядя вниз. — О вашей спине. О плече. О том, зажила ли рана. Саске посмотрел на неё уже иначе. — Лекарь сказал, что травы мне очень помогла. Рана почти затянулась. Сакура подняла глаза. — Правда? — Ты молодец, - холодно сказал он. От этих простых слов у неё странно защемило в груди. — Значит… это вы наняли меня во дворец? — спросила она. — Я должна снова поблагодарить вас. Она опустила голову. Саске молчал. И почему-то это молчание было тяжелее любого ответа. Он дотронулся рукой до ее волос, заправив за ухо прядь. Девушка отозвалась вперед на прикосновение его руки. - Почему вы защищаете меня? Почему помогаете? - Хотел бы и сам знать... Они ещё какое-то время стояли друг напротив друга. Пьяные мысли путались в голове Саске. Он уже тысячу раз пожалел, что сказал ей всё это. Слишком много. Слишком резко. Слишком лично. Он хотел уйти, но ноги будто приросли к земле. Саске не мог оторвать взгляда от её лица. Сакура тоже смотрела на него — осторожно, почти жадно, словно пыталась запомнить каждую черту. Линию скул, тёмные глаза, растрёпанные волосы, маленький шрам над бровью, которого раньше не замечала . Ей вдруг захотелось коснуться этого шрама. Мысль была такой дерзкой, что Сакура тут же опустила глаза. — Ты должна идти, — сказал Саске. — Тебя могут искать. Голос его снова стал ровным, почти холодным, будто только что между ними ничего не произошло. — Да, — тихо ответила она. — Я пойду. Но первым ушёл он. Саске развернулся и направился прочь, не оглядываясь. Сакура осталась у пруда и смотрела ему вслед. На его спину. На широкие плечи под тёмной одеждой. И снова вспомнила те страшные кровоподтёки, ссадины и раны, которые видела у реки. В груди стало тесно. Она не знала, что именно чувствует.Благодарность? Жалость? Тоску? Или что-то совсем другое, чему пока не находила имени.

***

Утром, когда всех служащих подняли на работу, Сакуру подозвала к себе другая смотрительница, которую она раньше не видела. — Пойдём, — сказала она. — Нам нужно поговорить. Голос у неё был спокойный, но от этого Сакуре стало ещё тревожнее. Другие служанки проводили её неодобрительными взглядами. Кто-то шепнул что-то соседке, кто-то усмехнулся, но вслух никто ничего не сказал. «Что бы это могло значить?» — подумала Сакура. Её долго вели через дворец. Они миновали дворики, крытые переходы, тихие павильоны и узкие дорожки между стенами. С каждым шагом Сакуре казалось, что её уводят всё дальше от привычных мест. Наконец они остановились у покоев, которые выглядели особенно тихими и уединёнными. Сакуре показалось, что это место не для обычных слуг. Здесь не было суеты, громких голосов и торопливых шагов. Даже воздух казался другим — тяжёлым от запаха сушёных трав, лекарственных настоев и благовоний. У входа их встретила необычайно красивая, но уже немолодая женщина. В её лице была та спокойная уверенность, которая бывает у людей, привыкших знать чужие тайны и хранить их молча. Она медленно поклонилась смотрительнице, затем перевела взгляд на Сакуру и мягко улыбнулась. — Следуй за мной, дитя. Сакура невольно сжала пальцы в складках одежды и послушно вошла следом. Покои, куда её привели, были обставлены красиво, но без излишней роскоши: низкий столик из тёмного дерева, аккуратно расставленные шкатулки, полки с керамическими сосудами, ширма с вышитыми журавлями и тонкие занавеси, приглушавшие утренний свет. Всё здесь было скромно и со вкусом. — Меня зовут Конан, — представилась женщина. — Я должна подготовить тебя к сегодняшней ночи. Сакура изумлённо подняла на неё глаза. — А что будет сегодня ночью? Конан внимательно посмотрела на неё, словно заранее изучала каждое движение её лица. — Тебя призвал король. Сакура не сразу поняла смысл этих слов. Они прозвучали просто, почти буднично, но внутри у неё всё оборвалось. — Сегодня ночью, — продолжила Конан, — ты получишь дар, о котором мечтает любая женщина королевства: возможность зачать наследника престола. Она улыбнулась мягко, но в этой мягкости не было тепла. — Но для начала лекарь должен осмотреть тебя. Сакура похолодела. — Осмотреть?.. Зачем? Конан не ответила. Она лишь повернулась к двери и громко сказала: — Войдите. В комнату вошёл седой мужчина с тонкой, почти прозрачной бородкой и кожаной сумкой в руках. Он даже не посмотрел на Сакуру. — Скажи ей лечь, — сухо произнёс он. — И не двигаться. Сакура перевела взгляд на Конан. Та смотрела спокойно. — Ложись, дитя. Сакура послушалась. Она легла на тонкую подстилку, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Взгляд её застыл на потолке, на изящных узорах деревянных балок. Она старалась смотреть только туда. Ей хотелось спросить, можно ли отказаться. Но она уже знала ответ. Холодные пальцы коснулись её бедра.Сакура вздрогнула. — Лежать спокойно, — сказал лекарь. Она зажмурилась. Осмотр длился недолго, но Сакуре показалось, что прошло бесконечно много времени. Мужчина действовал быстро, равнодушно, без единого лишнего слова. Конан стояла рядом и наблюдала, будто всё происходящее было обычной частью дворцового распорядка. Сакура лежала неподвижно. Её лицо горело от стыда, но тело стало холодным, почти чужим. Она словно отделилась от самой себя и смотрела со стороны на девушку с розовыми волосами, которую привели сюда, положили перед незнакомым мужчиной и стали решать, годится ли она для королевской постели. Наконец лекарь отстранился. — Девственница, — сказал он. — Следов болезни нет. Повреждений, мешающих близости, тоже нет. Сакура всё ещё смотрела в потолок. Ей казалось, что если она пошевелится, то расплачется. — Когда у неё в последний раз была кровь? — спросил лекарь. Конан повернулась к Сакуре. — Отвечай. Сакура с трудом разжала губы. — Две недели назад… как раз перед охотой. Лекарь кивнул и взял её запястье, нащупывая пульс. Некоторое время он молчал, потом одобрительно хмыкнул. — Хороший пульс. Тело молодое, крепкое. Время для зачатия подходящее. Он отпустил её руку и поднялся. — Я слышал, она была ранена. — Была, — ответила Конан. — Восстановилась быстро. Очень хорошо. Лекарь сложил инструменты обратно в кожаную сумку. — Она допущена. Сакура закрыла глаза. Это слово прозвучало как приговор. Когда лекарь вышел, Конан некоторое время молчала. Потом подошла к Сакуре ближе и сказала уже мягче: — Не бойся меня. Я тебе не враг. Мой долг — сделать всё, чтобы помочь тебе пережить эту ночь. Просто постарайся запомнить всё, что я буду сегодня говорить. Нам нужно начать с подготовки. Сакура стояла неподвижно. Теперь она поняла, что хотела сказать эта красивая женщина. Сегодня её поднесут королю как наложницу. От этой мысли всё внутри похолодело. Страх первой ночи с мужчиной смешался со страхом перед королевой, перед дворцом, перед собственным телом, которое будто уже перестало принадлежать ей. — А я могу отказаться? — тихо спросила Сакура. — Я не против просто быть служанкой… Конан резко обернулась к ней. — Не глупи! В её голосе впервые прозвучала не мягкость, а раздражение. — Любая девушка во дворце мечтала бы оказаться на твоём месте. Ты хочешь и дальше носить воду, стирать чужие полотна, кланяться каждой старшей служанке и дрожать от любого окрика? Или хочешь получить собственный домик во внутреннем дворе, прислугу, красивые одежды и имя, которое будут произносить с поклоном? Сакура опустила глаза. — Королева убьёт меня… Конан усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — О да. Она постарается. Сакура побледнела. — Поэтому, — продолжила Конан, приблизившись к ней, — ты будешь слушать всё, чему я тебя учу. Каждое слово. Каждый жест. Каждый взгляд. Во дворце женщина погибает не тогда, когда становится наложницей. Она погибает тогда, когда думает, что одной красоты достаточно, чтобы выжить. Сакура подняла на неё испуганные глаза. Конан некоторое время молчала, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом её лицо стало спокойнее. — Я и сама была наложницей покойного короля. Сакура замерла. — Он любил свою королеву, — сказала Конан. — Мать принцев Итачи и Саске. Любил по-настоящему, насколько вообще мужчины его положения способны любить. Но мужчины редко остаются полностью верны. Особенно короли. Она отвернулась и медленно провела рукой по краю низкого столика, будто вспоминала нечто очень давнее. — Я никогда не позволяла себе любить его. Это было бы глупо. Любовь делает женщину уязвимой, а наложнице нельзя быть уязвимой. Но он был добр ко мне. Не жесток. Не унижал меня без причины. Дарил ткани, позволял жить спокойно. Благодаря ему я получила крышу над головой, еду, уважение и жизнь без той грязи, из которой меня когда-то вытащили. Конан снова посмотрела на Сакуру. — Пойми, дитя. Я не говорю, что это счастье. Я говорю, что это власть. Маленькая, опасная, ненадёжная — но власть. А у служанки нет даже её. Сакура сжала пальцы. — Но если я не хочу… — Твоё «не хочу» больше никого не интересует, — тихо сказала Конан. — И чем раньше ты это поймёшь, тем больше у тебя будет шансов выжить. Сейчас у тебя есть только два пути: войти к королю испуганной девочкой, которую легко сломать, или войти женщиной, которая понимает, что за один вечер может изменить свою судьбу. Сакура почувствовала, как внутри всё сжалось. — А если я не смогу? Конан подошла ближе и, неожиданно мягко, поправила влажную прядь у её виска. — Сможешь. Не потому, что хочешь. А потому что выбора у тебя нет. Пойдём же, — сказала Конан. Сакура вздрогнула, словно очнулась от тяжёлого сна, и послушно последовала за наставницей. — Сегодня мы искупаем тебя по-королевски. Её привели в небольшую купальню — гораздо меньше той, где обычно мылась королева. Здесь не было такой роскоши, но всё было чисто и приготовлено заранее: деревянные вёдра с горячей водой, глиняные чаши с маслами, пучки сухих трав, мягкие полотна и широкая низкая скамья у стены. — Королева не любит жаркую баню, — сказала Конан, распуская завязки на одежде. — А зря. Нет ничего лучше для кожи. Раздевайся и заходи внутрь. Сакура недоверчиво посмотрела на неё, потом медленно стала снимать одежду. Пальцы плохо слушались. Ей было стыдно — не потому, что Конан смотрела грубо, а потому, что после всего случившегося собственная нагота казалась ей беззащитностью. Она опустила глаза и попыталась прикрыться руками. Конан заметила это. — Я же сказала: я не твой враг. Она тоже сняла одежду и предстала перед Сакурой совершенно спокойно, без смущения, с достоинством женщины, которая давно перестала стыдиться собственного тела. — Жду тебя внутри. Сакура сжала губы. Потом всё-таки переборола смущение, сняла с себя последнее и вошла следом. Внутри было жарко. Очень жарко. Тёплый пар сразу обволок кожу, забрался в волосы, лёг на ресницы. Сначала Сакуре даже стало трудно дышать. Через несколько минут всё тело покрылось капельками пота; одна из них скатилась с носа и защекотала лицо. — Мне жарко, — не выдержала она. — Можно выйти? — Ещё не время, — спокойно ответила Конан. Она взяла мочалку, смочила её тёплой водой с травами и подошла ближе. — Сядь. Сакура послушно опустилась на скамью. Конан начала медленно растирать её плечи. Движения были уверенными, неторопливыми и совсем не ласковыми — скорее заботливо-деловыми. Затем она перешла к рукам, спине, груди, животу, бёдрам и голеням, смывая с кожи усталость, холод, остатки речной сырости и всё то, что Сакура будто всё ещё несла на себе после леса, нападения и долгих дней во дворце. Сакура сидела молча. Ей было неловко, но постепенно жар начал расслаблять тело. Кожа розовела, дыхание становилось глубже, а мысли — тяжелее и медленнее. — Твоя кожа станет нежной и чистой, — сказала Конан. — Сегодня на тебе не должно быть ни следа усталости. Эти слова снова вернули Сакуру к реальности. Конан заметила это, но ничего не сказала. Только отложила мочалку и подала ей тонкое полотно. — Теперь можем идти. Дальше — масла, волосы и одежда. — А потом? — тихо спросила Сакура. Конан посмотрела на неё долгим взглядом. — Потом я научу тебя тому, как не показать страх. Во дворце это важнее, чем красота. Выйдя из жаркой бани, они перешли к следующим процедурам. Конан открыла маленькую керамическую чашу, от которой пахнуло чем-то кислым и мягким. — Это тёртые абрикосовые косточки, — сказала она. — Я добавила к ним немного скисшего молока и рисовой муки. Кожа станет светлее, мягче и ровнее. Она показала Сакуре, как наносить смесь на плечи, руки, шею и грудь. Паста была прохладной после жара бани и чуть царапала кожу мелкими крупинками. Сакура вздрогнула от непривычного ощущения, но промолчала. Когда смесь смыли тёплой водой, Конан провела пальцами по её плечу и довольно кивнула. — Чувствуешь? Уже нежнее. Но есть ещё один секрет. Она взяла другую чашу. В ней была густая золотистая масса. — Мёд, масло камелии и немного растёртого женьшеня. После этого кожа будет пахнуть сладко и станет мягкой, как лепесток. Разотри по телу. Сакура послушно взяла немного состава. От тепла кожи мёд становился податливым, масло легко скользило по рукам, оставляя тонкий блеск и нежный аромат. Ей было неловко касаться себя так внимательно, словно её тело вдруг стало не её собственным, а драгоценной вещью, которую готовят для чужого взгляда. Когда умывания закончились, Конан занялась её волосами. — У тебя необычайно красивые волосы, — сказала она, перебирая розовые пряди. — Но они слишком непослушные. Их нужно сделать мягче. Она растёрла между ладонями несколько капель масла и осторожно провела по волосам Сакуры от середины к кончикам. Потом взяла гребень и стала медленно расчёсывать, распутывая прядь за прядью. — Когда-то я была наложницей покойного короля, — сказала Конан после долгого молчания. — Теперь мой долг — помогать этой стране иначе. Когда все процедуры были закончены, они вышли в комнату. Там Сакуру одели в новые для неё одежды: тонкое нижнее платье, мягкую чхиму из светлого шёлка и изящный чогори с разноцветной вышивкой у рукавов. На поясе закрепили маленькое украшение-норигэ, а волосы уложили аккуратнее, чем когда-либо прежде. Сакура посмотрела на себя и не узнала. В отражении стояла не простая служанка, привыкшая таскать воду и склонять голову перед старшими, а почти придворная дама. Только глаза оставались прежними — растерянными, испуганными и слишком живыми. Конан некоторое время изучала её, затем спросила: — Ты ведь никогда не была с мужчиной? Сакура опустила глаза. — Не была. — Мужчины и женщины могут быть очень близки, — спокойно сказала Конан. — Ближе, чем кто-либо другой. Их тела соединяются, и в этом соединении может родиться не только удовольствие, но и новая жизнь. Мужчина отдаёт женщине своё семя, а женщина, если Небо будет милостиво, принимает его и носит ребёнка под сердцем. — Я слышала об этом… — тихо сказала Сакура. Конан мягко улыбнулась. — Слышать — не значит понимать. Она подошла ближе и поправила складку на рукаве Сакуры. — Будь послушна и ласкова. Не отстраняйся от короля. Не показывай страха, даже если он будет внутри. Мужчины не любят чувствовать себя чудовищами, особенно когда знают, что могут ими быть. Сакура сглотнула. — Ты должна сделать так, чтобы он захотел позвать тебя снова. И ещё раз. И ещё. Пока в тебе не зародится наследник. Она говорила спокойно, почти буднично, но каждое слово ложилось на Сакуру тяжестью. — Целуй его плечи и грудь, если он позволит. Смотри на него так, будто он для тебя — весь мир. Он должен чувствовать твою любовь. — Но я ведь не люблю его… Конан улыбнулась — грустно и немного снисходительно. — Тебе и не будет позволено любить его. Так даже лучше, поверь мне. Сакура подняла глаза. — Потому что только королева может его любить? Улыбка Конан стала тоньше. — Нет, дитя. Потому что королева не позволит тебе его любить. Сакура почувствовала, как внутри всё похолодело. — Запомни, — продолжила Конан тише. — Король может призвать тебя. Король может возвысить тебя. Король может подарить тебе дом, ткани, слуг и имя. Но жить тебе придётся среди женщин. А женщины во дворце редко прощают той, кого заметил мужчина, принадлежащий им по закону, долгу или мечте. Она взяла Сакуру за подбородок и заставила посмотреть на себя. — Поэтому сегодня ты должна быть красивой. Завтра — осторожной. А потом, если переживёшь завтрашний день, начнёшь учиться быть умной. Вечер приближался, и уже после заката сердце её колотилось от страха так сильно, что, казалось, его стук должны были слышать за дверью. «Что будет сейчас? Что будет дальше? Мама, ты была бы счастлива, если бы увидела меня такой? Это ведь то, чего ты хотела…» Сакура сжала пальцы. «А я? Чего хочу я? Я уже не знаю. Мне страшно. Страшно, что подумает принц. И почему даже на долю секунды, где-то глубоко в душе, я питаю надежду, что могу что-то значить для него? Быть его…» От собственных желаний сердце пронзила боль. Им не суждено было сбыться. — Тебе пора идти, — произнесла Конан. Несколько евнухов сопроводили Сакуру в покои Его Величества. Перед самой дверью девушка остановилась. Ноги словно приросли к полу. Она смотрела на высокий порог и не могла заставить себя переступить его. — Ну же, чего стоишь? — желчно сказал один из евнухов. Сакура вздрогнула. Ей пришлось войти. За спиной тут же закрылась дверь, отрезая путь к отступлению. Ночь была холодной, но в покоях короля стояло приятное тепло. Комнаты оказались огромными. Слева, в отдельном помещении, виднелся большой стол из тёмного дерева, заваленный бумагами и свитками. Впереди находилась спальня, отделённая лёгкой ширмой. Короля нигде не было видно. Сакура осторожно прошла вперёд. Её взгляд невольно задержался на полках с разными фигурками. Среди них была одна, необычайно красивая: бледная роза, тонкая, холодная, словно настоящие лепестки вдруг окаменели. Сакура протянула руку и осторожно коснулась её. — Она сделана из слоновой кости, — вдруг раздался голос за спиной. От неожиданности девушка выронила фигурку. Та с глухим стуком упала на пол. — Простите! Сакура быстро подняла розу и поставила обратно на место. Сердце её бешено колотилось. На лице короля застыла самодовольная улыбка. Итачи долго рассматривал её: хорошо одетую девушку с розовыми волосами, уложенными в сложную причёску, с тонкой шеей, испуганными глазами и шелковыми складками одежды, которые делали её почти неузнаваемой. «Кто бы мог подумать, что за всеми этими лохмотьями скрывалась такая хорошенькая девушка», — подумал он. — У моего брата хороший вкус, — сказал король. — Но он глуп. Он подошёл ближе и коснулся её лица. Итачи был уже не юн, но в его тёмных глазах было что-то необычайно притягательное. Рубашка облегала сильные плечи, на руках до самых локтей проступали вены. В уголках глаз залегли морщины, но они не делали его менее привлекательным. Напротив — придавали лицу усталую, опасную выразительность. Волосы его были распущены по плечам. Длинные. Сакура стояла неподвижно, не зная, куда деть взгляд. — Хочешь выпить? — спросил он. — Я помню, как ты танцевала. Хочу увидеть это снова. Король налил две чаши рисового вина и одну протянул ей. В горле у Сакуры пересохло. Она взяла чашу и осушила её почти залпом. Потом, сама не понимая, что делает, выхватила чашу из руки Итачи и выпила и её. Король рассмеялся. — Полегче. Это вино нужно пить медленно, наслаждаясь ароматом. Алкоголь ударил в голову почти сразу. Краски стали ярче, линии комнаты — мягче, всё вокруг будто смешалось и чуть поплыло. — Почему я вдруг стала наложницей? — спросила Сакура. Итачи посмотрел на неё с лёгким интересом. — Я хочу наказать брата за его упрямство, — спокойно ответил он. — Ненавижу, когда из меня делают дурака. Есть правила. Все женщины во дворце принадлежат мне. Если он хотел держать рядом с собой женщину, ему следовало жениться. Сакура горько усмехнулась. — Я должна быть сейчас безумно рада, да? Король наказывает братца, а я, которая вообще не понимает, о чём идёт речь, получаю «самый лучший дар», какой только может получить женщина. Мне ведь все должны завидовать. — И тебе будут завидовать, — сказал Итачи. Он подошёл к ней и резко развернул так, что её спина прижалась к его груди. Одной рукой он обхватил её талию, другой коснулся завязок на её одежде. Сакура задержала дыхание. — Мне нравится твой запах, — шепнул он ей у виска. — Хочу посмотреть на твоё тело. Резким движением он распустил верхние завязки. Шёлк разошёлся на груди, и холодный воздух коснулся кожи. Затем он снова развернул Сакуру к себе, так что её лицо оказалось почти у его груди. Девушка судорожно обняла себя руками. В голове всё смешалось. Она вспомнила мать, которая, наверное, мечтала именно об этом дне. Вспомнила Конан, её спокойный голос, наставления, слова о послушании и ласке. «Ещё вчера я была никем. Могла стать подстилкой в Доме цветов. Могла умереть от голода. Могла исчезнуть, и никто бы не спросил, где я». Сакура сглотнула. «А теперь я могу стать женщиной. И мой первый мужчина будет король. Какая ирония». Но сердце сжалось от мысли о Саске. Где-то глубоко, в самой постыдной части души, ей хотелось, чтобы сейчас на месте короля был он. — Я не имею ничего общего с вашим братом, — сказала Сакура, делая последнюю попытку. Голос её дрогнул, но она всё же продолжила: — Если вы хотите его наказать, издайте указ о запрете Домов цветов. Итачи усмехнулся. — Дерзкая даже сейчас. Он поднял руку и провёл пальцами по её щеке, словно проверял, дрожит ли она. — Так даже лучше, — сказал он. — Потому что дело уже не только в Саске. Он наклонился ближе. — Теперь я хочу тебя.