Дворец сожалений.

Перемену в человеке замечаешь после разлуки, а если видишься с ним всё время, изо дня в день, не заметишь, потому что меняется он постепенно. Кен Кизи. Над кукушкиным гнездом

Сакура засмотрелась на его лицо: прямой нос, чёрные густые ресницы на бледной коже, мягкие, чуть пухлые губы, сейчас плотно сжатые. Саске дышал ровно. Почти спокойно. Горная река бежала где-то вдалеке, и время будто замерло. Он был рядом с ним.

***

Девушка резко открыла глаза, и сердце болезненно сжалось. Саске снова снился ей. Она лежала неподвижно, глядя в тёмный потолок, и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потом всё вернулось: покои наложниц, холод за стенами, тяжёлые ткани, запах благовоний, и чужие шаги где-то вдалеке. Саске должен был вернуться завтра. Об этом говорил весь дворец. Слуги шептались у колодцев, евнухи переговаривались в переходах, придворные дамы делали вид, что им безразлично, но всё равно слушали каждую новость. Говорили, что операция в Южной провинции прошла успешно и куда быстрее, чем ожидалось. Как и предполагалось, армия изменника оказалась слабой. Многие солдаты сдались в плен и поклялись в верности королевству, отказавшись защищать министра. Это было весьма умное решение с их стороны. Саске не отличался милосердием к тем, кто продолжал держать меч против его семьи. Зима всё сильнее напоминала о себе тяжёлыми снегопадами. Снег ложился на крыши дворца, на ветви деревьев, на каменные дорожки, скрывая грязь, следы, старую листву и всё, что не должно было быть видно. В этой белоснежной чистоте и замирании природы было что-то необычайно чарующее. Итачи дарил Сакуре наряды из звериного меха и ангорской шерсти. Мягкие, тёплые, дорогие настолько, что Сакура первое время боялась даже касаться их руками. В такой одежде холод почти не чувствовался. Король был добр к ней. Он оберегал её. Каждый раз пытался чем-то удивить: новым фруктом, привезённым из дальних земель, сладостью, которую готовили только для королевского стола, красивой заколкой, тонким поясом, редкой книгой. Он поощрял её учёбу, хвалил за старание, иногда сам задавал вопросы, проверяя, насколько внимательно она слушала учителя. И Сакура подчинилась. Сначала — потому что не имела выбора. Потом — потому что так было безопаснее. А после, нехотя признаваясь самой себе, она начала чувствовать себя рядом с королём защищённой. Так, как когда-то чувствовала себя рядом с отцом. Королева, на удивление, стала появляться редко. Она словно избегала встреч с Итачи, особенно теперь, когда рядом с ним почти всегда была Сакура. Если раньше Грета могла ворваться в любую комнату, нарушить любой разговор, заявить о себе одним только звоном украшений, то теперь её присутствие стало тенью — далёкой, холодной, но от этого не менее опасной. Однако её охранники всё так же приносили чай. Всегда вовремя. Всегда с одинаково вежливыми лицами. Сакура всё так же не была беременна. Каждый раз, когда начиналась кровь, свидетельствуя о том, что чуда не произошло, она ловила на лице Итачи огорчённый взгляд. Он не говорил ничего. Не упрекал. Не спрашивал, почему. Только на мгновение становился тише, холоднее, будто внутри него закрывалась какая-то дверь. Укутавшись почти до самой макушки, Сакура снова закрыла глаза и постепенно провалилась в сон, ожидая завтрашнего дня.

***

Саске и его армию встречали праздничным пиром. С самого утра дворец жил в особом, шумном беспорядке. Кухарки носились между очагами, поднимали крышки с огромных котлов, пробовали бульоны, отдавали резкие распоряжения младшим служанкам. Где-то жарилось мясо, где-то варился сладкий рис с мёдом и орехами, где-то резали фрукты, выкладывали на блюда сушёную хурму, груши, каштаны и тонкие лепёшки. Часть дворца была превращена в место пира. Один широкий двор отвели для королевской семьи, министров, придворных и военачальников. Там расставили низкие лакированные столы, постелили тёплые ковры, украсили колонны красными и золотыми лентами. Жаровни горели почти у каждого прохода, отгоняя зимний холод. Другая часть была приготовлена для солдат и слуг. Там всё было проще: длинные деревянные столы, большие чаши с рисом, мясо, овощи, горячее питьё и рисовое вино. Но даже там чувствовалось, что сегодня дворец не скупился. После того как положение в королевстве стало выравниваться, деньги словно снова потекли рекой. Открывались торговые пути, укреплялись союзы с соседями, зерно возвращалось в амбары, а купцы всё чаще говорили о выгодных сделках и безопасных дорогах. Это не могло не радовать. Слуги шептались, что дворец наконец-то ожил. Министры улыбались шире обычного. Даже евнухи, обычно строгие и сухие, сегодня позволяли себе говорить чуть мягче. Может быть, та королевская охота и правда принесла удачу. Сакура готовилась к празднику с самого утра. Она и Конан были приглашены к королевскому столу, а это обязывало выглядеть не просто красиво — безупречно. Празднично, но сдержанно. Достойно, но не вызывающе. Так, чтобы никто не смог обвинить их в дерзости, но и не посмел сказать, что король окружает себя женщинами без вкуса. Конан выбрала для себя тёмно-синий ханбок с серебряной вышивкой по краю чхимы. Цвет был глубоким, почти ночным, и удивительно подходил к её спокойной красоте. Волосы она уложила высоко, закрепив их изящной шпилькой с маленькими жемчужинами. На ней не было ничего лишнего, но именно эта умеренность делала её похожей не на бывшую наложницу, а на женщину, которая пережила дворец и научилась носить его правила как украшение. Для Сакуры выбрали ханбок цвета зимнего персика. Нежно-розовая чхима мягко спадала к полу тяжёлыми складками, а короткое чогори было цвета тёплого молока, с тонкой золотой вышивкой у воротника и рукавов. Поверх ей накинули лёгкий меховой жилет из белого соболя — подарок Итачи. Мех был такой мягкий, что Сакуре казалось, будто её укутали в облако. Но больше всего времени заняла причёска. Её розовые волосы аккуратно собрали и уложили так, чтобы открыть шею, но несколько тонких прядей всё равно оставили у лица. Конан сказала, что это делает её мягче. В волосы Сакуры вплели маленькие золотые шпильки с жемчужинами и подвесками в виде цветков сливы. Они едва слышно звенели при каждом движении головы. На висках закрепили две тонкие цепочки, которые мягко ложились к ушам, подчёркивая линию лица. В мочки вдевали небольшие серьги с розовым камнем, почти такого же оттенка, как её волосы. Сакура смотрела на своё отражение в бронзовом зеркале и почти не узнавала себя. Девушка, которую мать привела к дворцовым воротам, исчезла. Перед ней сидела наложница короля. Драгоценная. Ухоженная. Опасная для других женщин самим фактом своего существования. — Не смотри так, будто идёшь на казнь, — сказала Конан, поправляя складки её чогори. — А разве не похоже? Конан усмехнулась. — Во дворце каждый праздник немного похож на казнь. Разница только в том, что на казнь надевают белое, а на праздник — золото. Сакура попыталась улыбнуться, но губы плохо слушались. Сегодня возвращался Саске. От одной этой мысли сердце начинало биться слишком быстро. Она не знала, чего ждать от встречи с ним. Не знала, посмотрит ли он на неё вообще. Станет ли говорить. Будет ли злиться. Будет ли помнить тот поцелуй у пруда, его слова, обещание вернуться за ней. Или за эти месяцы всё изменилось. Может быть, он уже сожалел. Сакура опустила глаза на свои руки. Пальцы были холодными, хотя в комнате горели жаровни. Она боялась увидеть Саске. И ещё сильнее боялась, что не увидит в его взгляде ничего. Конан, заметив это, на мгновение остановилась. Потом осторожно взяла её за подбородок и заставила поднять голову. — Сегодня ты сидишь за королевским столом, Сакура. Помни об этом. — Я помню. — Нет. Ты боишься и потому забываешь. — Конан посмотрела на неё строго, но не зло. — Там будут министры, придворные, королева, принц, король. Каждый будет смотреть. Каждый будет думать. Каждый будет ждать твоей ошибки. Поэтому не дай им её. Сакура глубоко вдохнула. Где-то за стенами дворца уже готовились к празднику. Слуги бегали по переходам, на кухнях жарили мясо и варили сладкий рис, во дворах очищали дорожки от снега, музыканты проверяли струны, а придворные дамы шептались так оживлённо, будто возвращение принца было не военной победой, а новым поводом для сплетен. Сакура поднялась. Подол её чхимы мягко скользнул по полу. Конан окинула её внимательным взглядом и удовлетворённо кивнула. — Теперь ты готова. Сакура не была уверена. Но кивнула в ответ. Она могла отчётливо слышать стук собственного сердца в ушах, когда подходила к королевскому праздничному шатру. С каждым шагом воздух будто становился гуще. Слуга приоткрыл тяжёлый занавес, и Конан с Сакурой вошли внутрь. Тёплый воздух ударил в лицо запахом жареного мяса, рисового вина, благовоний и дорогих духов. Свет ламп отражался в золотых чашах, в лакированных столиках, в драгоценных шпильках придворных дам. За королевским столом сидели самые важные люди дворца. И там был он. Саске. Их взгляды встретились мгновенно. Будто он действительно ждал, что она войдёт в любую минуту. Сакура замерла на короткое мгновение, слишком короткое, чтобы кто-то успел заметить, но достаточно длинное, чтобы сердце болезненно ударилось о рёбра. Он смотрел прямо на неё. Спокойно. Неподвижно. На его лице не было ни капли эмоции, по которой она могла бы понять, что он сейчас думает. Он был одет в праздничный наряд принца: тёмная дорогая ткань, вышивка серебром, широкий пояс, подчёркивающий сильную фигуру. Волосы были аккуратно убраны, лицо казалось ещё бледнее на фоне чёрного воротника. За месяцы отсутствия он будто стал другим. Сакура не знала, тренировался ли он больше, участвовал ли в боях, спал ли хоть немного в дороге, но плечи его казались шире, взгляд — тяжелее, а всё тело — собраннее. Он повзрослел. И от этого стало только больнее. Сакура почти забыла, что должна дышать. И вдруг заметила женщину рядом с ним. Красноволосая девушка в очках сидела почти вплотную к принцу. На ней были роскошные придворные одежды, слишком дорогие для простой гостьи. Волосы, яркие, как зимние ягоды, были убраны с редкой аккуратностью, украшены шпильками и тонкими золотыми подвесками. Она держалась прямо, уверенно, но пальцы её слегка сжимали край рукава. Сакура перевела на неё взгляд. "Кто она? Сестра? Племянница? Почему я никогда не видела её рядом с ним?" — Сакура, — услышала она голос Итачи. Она вздрогнула и повернула голову. Король смотрел на неё спокойно, почти ласково. — Присаживайся с нами. В шатре будто что-то дрогнуло. — Наложницы не сидят за королевским столом, — прошипела сквозь зубы королева. Грета сидела рядом с Итачи, прекрасная и бледная, с улыбкой, которой можно было резать кожу. Её пальцы сжимали чашу так сильно, что костяшки побелели. Но Итачи, как всегда, лишь проигнорировал её. Свободное место было напротив Саске. Слуга бесшумно выдвинул сиденье для Сакуры. Она опустилась на него медленно, чувствуя, как ткань праздничного ханбока шуршит у ног. Конан села рядом, чуть позади, но достаточно близко, чтобы Сакура ощущала её присутствие. Саске был прямо напротив. Слишком близко. И одновременно недосягаемо далеко. Сакура опустила взгляд к чаше, боясь снова посмотреть на него. Но всё равно чувствовала его пресутсвие. Итачи поднял чашу. — Мы хотим выпить этот тост за моего брата, наследного принца нашей страны, — его голос легко разнёсся по шатру, заставляя всех замолчать, — за его победу, за его верность короне… Сакура осторожно подняла глаза. Саске не смотрел на Итачи. Он смотрел на неё. — А также, — продолжил король, — за его новую семью и жену, Карин. На мгновение всё исчезло. "Жену?" Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя она сидела. В глазах потемнело, пальцы похолодели, а сердце будто остановилось и тут же ударило снова — больно, неправильно, так, словно внутри что-то разорвалось. "Жену. Саске женат. Красноволосая девушка рядом с ним — его жена" Сакура не поняла, как её тело накренилось в сторону. Но в следующий миг Конан уже крепко подхватила её под руку, не позволяя ни упасть, ни выдать себя перед всем королевским столом. Снаружи это выглядело почти случайным жестом. Но пальцы Конан сжали её болезненно сильно. — Держи себя в руках, моя девочка, — тихо сказала она, почти не шевеля губами. Сакура попыталась вдохнуть. Все подняли бокалы, и в тот же миг заиграла музыка. Тонкая, звонкая, праздничная. Струны зазвучали мягко, флейта подхватила мелодию, где-то у входа ударил маленький барабан. Гости заговорили громче, будто тост короля снял с вечера последнее напряжение. Послышался смех, звон чаш, шорох дорогих тканей. Слуги бесшумно двигались между столами, подливая рисовое вино, меняя блюда, подавая горячее мясо, сладкий рис, фрукты, орехи и тонкие лепёшки с мёдом. Праздник начался. А для Сакуры началась пытка. Она сидела прямо, держа чашу обеими руками, и не чувствовала вкуса вина. Не чувствовала запаха еды. Не слышала половины слов, которые произносили вокруг. Всё в ней будто онемело, кроме сердца, которое болело так сильно, что казалось — ещё немного, и она не выдержит. Конан была её спасением. Она сидела рядом спокойно, с безупречной осанкой, улыбалась тогда, когда нужно было улыбаться, отвечала на чужие вопросы ровно и мягко, а иногда едва заметно касалась локтя Сакуры, возвращая её к реальности. Один короткий нажим пальцев означал: дыши. Другой: не смотри слишком долго. Третий: держи лицо. И Сакура держала. Она научилась этому во дворце. Научилась не показывать страх, когда хотелось дрожать. Не показывать боль, когда хотелось согнуться пополам. Не показывать слёзы, когда они уже подступали к глазам. Но сегодня это было почти невозможно. Саске не отпускал от неё взгляда весь вечер. Он сидел напротив, рядом с Итачи, неподвижный, спокойный, чужой. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, будто он был вырезан из холодного камня. Он почти не говорил. Иногда отвечал на вопросы короля, иногда кивал министрам, принимал поздравления, но взгляд его снова и снова возвращался к Сакуре. И каждый раз, когда их глаза встречались, у неё внутри всё сжималось. Она не понимала его. Не понимала, как он может смотреть на неё так, будто ничего не случилось. Сакура украдкой перевела взгляд на красноволосую девушку. Карин была красива. Не мягкой, привычной красотой, а яркой, заметной. В ней было что-то острое: цвет волос, блеск очков, уверенный наклон головы, тонкие пальцы, украшенные кольцами. Она сидела рядом с Саске так, будто уже имела на это право. Потому что имела. Его жена. Карин что-то оживлённо говорила ему, чуть наклоняясь ближе. Потом мило обхватила его локоть обеими руками, словно хотела показать всем за столом, что он принадлежит ей. Сакура увидела это — и у неё внутри будто что-то хрустнуло. Саске даже не посмотрел на Карин. Он молчал. И всё равно смотрел на Сакуру. От этого становилось только хуже. Если бы он улыбался жене, если бы касался её руки, если бы говорил с ней нежно — Сакуре, может быть, было бы проще возненавидеть его. Проще убедить себя, что всё закончилось, что она была глупой, что поверила словам, которые не имели значения. К переносице подступило знакомое жжение. Слёзы. Предательские, горячие, унизительные. Сакура медленно вдохнула. "Не здесь". Она заставила себя поднять чашу к губам. Сделала маленький глоток. Горькое вино обожгло горло, но это помогло. Боль стала чуть острее, а значит — её можно было держать в руках. Конан наклонилась к ней совсем немного. — Хорошо, — едва слышно сказала она. — Вот так. Сакура не ответила. Если бы она открыла рот, то могла бы расплакаться. Вечер тянулся бесконечно. Музыканты меняли мелодии. Танцовщицы выходили в центр шатра, рукава их одежд плавно взлетали, как крылья зимних птиц. Мужчины смеялись громче, женщины переговаривались за веерами, министры обсуждали победу, торговые пути, налоги, новые союзы. Итачи иногда говорил с Саске, иногда с гостями, иногда поворачивался к Сакуре с таким спокойным вниманием. В какой-то момент Карин снова склонилась к Саске и что-то быстро зашептала ему, почти прижимаясь плечом к его руке. Сакура не услышала слов, но увидела, как красноволосая девушка улыбнулась, будто сказала что-то смешное или милое. Саске не улыбнулся. Он только медленно поднял чашу и сделал глоток, не сводя глаз с Сакуры. Ей снова стало нечем дышать. "Зачем ты смотришь?" Когда праздник наконец подошёл к концу, Сакура почти не поверила, что пытка закончилась. Гости начали подниматься, кланяться, обмениваться последними словами. Слуги убирали пустые чаши, поправляли угасающие жаровни, занавес шатра дрогнул от холодного ветра. Конан поднялась первой и осторожно коснулась плеча Сакуры. — Пойдём. Сакура кивнула. Она не посмотрела на Саске. Не смогла. Потому что знала: если посмотрит ещё раз, то уже не удержится. Она вышла из шатра рядом с Конан, чувствуя за спиной его взгляд. Снег падал тихо, медленно, укрывая дворец белой пеленой. Воздух был холодным, и Сакура вдохнула его так жадно, будто весь вечер провела под водой. До своих покоев она дошла молча. Конан тоже ничего не говорила. Только когда двери закрылись, когда исчезли музыка, голоса, чужие глаза и необходимость держать лицо, Сакура остановилась посреди комнаты. Несколько мгновений она просто стояла. А потом дрогнула. Сначала совсем немного. Потом сильнее. И только там, в тишине своих покоев, Сакура наконец позволила себе расплакаться. Сил не было. Вечерняя заря залила небо алым, и Сакура легла на кровать, ожидая, когда мир погрузится в тёмную немоту тени. Ей хотелось просто исчезнуть в этой темноте. Не думать. Не вспоминать. Сакура закрыла глаза. Но сон не шёл. И вдруг она услышала странный звук. Сначала ей показалось, что почудилось. Тихий удар. Потом ещё один. И ещё. Кто-то бросал камешки в окно. Сакура резко села. Сердце сразу забилось быстрее, хотя она ещё не понимала почему. Она осторожно подошла к окну, распахнула створки — и застыла. Внизу стоял Саске. На мгновение ей показалось, что это очередной сон. Один из тех, где он снова был рядом, где река шумела вдалеке. Но Саске был настоящим. Он ловко подтянулся, ухватился за сливовую ветку, поднялся выше и одним быстрым движением перебрался к окну. В следующую секунду он уже оказался в её комнате. Сакура отступила на шаг. "Какого чёрта? Он думает, что может просто так пробраться в мою комнату? После всего?" — Ты была невероятно красива сегодня, — сказал Саске. Голос у него был низкий, глухой, будто он сдерживал что-то слишком долго. — Уходите, — выдохнула Сакура, но голос прозвучал не так твёрдо, как ей хотелось. Он сделал шаг к ней. — Сакура… — Не смейте. Но он уже был рядом. Саске прижал её к стене, одной рукой удерживая за талию, другой — осторожно, но властно придерживая её голову, не позволяя отвернуться. Его лицо оказалось так близко, что она почувствовала на губах его дыхание. — Я весь вечер смотрел на тебя, — сказал он хрипло. — И думал только о том, как сильно ненавижу этот зал. Все эти лица. Ты была так далеко... — Зато твоя жена была близко... — тихо прошептала Сакура. Его взгляд потемнел. Ответа не было. Молчание ударило больнее любых слов. Сакура хотела снова приказать ему уйти, но Саске поцеловал её. Жадно, резко, будто пытался забрать обратно то, что сам же потерял. Он вторгся в её дыхание, в её боль, в её злость, не оставляя места словам. Сакура замерла, не отвечала на поцелуй. А потом, против воли, ответила. Всего на мгновение. Её руки сами вцепились в его одежду, пальцы сжали дорогую ткань на груди. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его. Ненавидела то, как легко тело вспоминало тепло его рук, его запах, его голос у самой кожи. Саске обхватил её талию крепче, притягивая ближе. Его ладонь скользнула ниже, к бедру, сжала ткань её платья так жадно, будто он и правда сходил с ума весь этот вечер. — Саске… — прошептала Сакура, когда он дал ей вдохнуть. Но он снова накрыл её губы поцелуем. И тогда она поняла, что если сейчас не остановит — потом уже не сможет. Сакура резко упёрлась ладонями ему в грудь. — Нет... Ты привёл меня сюда во дворец. Ты заплатил за меня. Ты решил, что так спасёшь. А теперь я принадлежу королю. Он сжал челюсть. — Не говори так. — Но это правда, — горько сказала она. — А теперь ты вот так врываешься в мою комнату ночью, подставляя мою жизнь под опасность. Если кто-нибудь увидит тебя здесь, меня казнят быстрее, чем ты успеешь достать меч. Саске молчал, и это молчание злило её ещё сильнее. — Ты вернулся с женой, — продолжила она тише, но больнее. — С женой, Саске. Весь дворец сегодня пил за твою новую семью. А после этого ты приходишь ко мне и целуешь меня так, будто имеешь право. Он резко выдохнул. — Этот брак ничего не значит. Сакура нервно усмехнулась сквозь слёзы. — Для кого? Для тебя? Для неё? Для твоего брата? Для королевства? — Она покачала головой. — Может быть, для всех вас это политика. Долг. Цена. Союз. Но для меня это жизнь. Его рука медленно поднялась к её лицу, но Сакура не отстранилась. Она не могла. И ненавидела себя за это. — Ты хочешь слишком много от меня, — сказала она почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я поняла твой брак. Чтобы простила, что ты оставил меня здесь. Чтобы поверила, что всё ещё значу для тебя что-то. Чтобы молчала. Чтобы ждала. Чтобы рисковала жизнью из-за твоих ночных визитов. Саске смотрел на неё так, будто каждое слово попадало точно в рану. — И при этом, — голос Сакуры сорвался, — ты хочешь, чтобы я всё равно поддалась тебе. Она замолчала. В комнате стало тихо. Только за окном шевелились ветви сливы, и холодный воздух касался её разгорячённого лица. Саске медленно наклонился ближе. — А ты? — спросил он низко. — Чего хочешь ты? Сакура закрыла глаза. Вот это и было самым страшным. Потому что ответ уже жил в её теле. В дрожащих пальцах, которые всё ещё держались за его одежду. В дыхании, которое сбивалось от его близости. В боли, которая не убивала желание, а делала его ещё острее. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — прошептала она. Саске замер. На мгновение Сакуре показалось, что он всё равно поцелует её. Что снова прижмёт к стене, заставит забыть обо всём, заберёт её слабость себе и назовёт это правдой. Но он не сделал этого. Он медленно отстранился. Его руки исчезли с её талии, и холод тут же коснулся тех мест, где ещё секунду назад было его тепло. Саске сделал шаг назад. Потом ещё один. Он повернулся к окну, легко взобрался на подоконник и, не оглянувшись, выпрыгнул наружу. Сакура услышала, как он мягко, почти беззвучно приземлился на землю под окном. Потом всё стихло. Остались только ветви сливы, царапающие ночной воздух, и шум холодного ветра. Сакура стояла неподвижно, прижимая ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце на месте. Он ушёл. Так, как она попросила. И только тогда по её щеке скатилась слеза. Сакура закрыла рот рукой, но это уже не имело смысла. В комнате всё равно не было никого, кто мог бы услышать её слабость. Она медленно опустилась на пол у стены, туда, где ещё недавно стоял Саске, и прошептала самой себе: — Я хочу, чтобы ты остался…

***

Итачи перебирал бумаги за столом, когда услышал голос евнуха за дверью: — Ваше Величество, наследный принц пожаловал в ваши покои. Рука короля замерла над свитком. — Пусть войдёт. Двери открылись. Саске вошёл без поклона. Только остановился у порога на мгновение, словно ещё сдерживал себя от того, чтобы сразу перейти к главному. Два брата встретились взглядами. Глаза Саске были мрачнее грозовых туч. Итачи отложил кисть. — Саске. — Итачи. В голосе младшего брата не было ни почтения, ни мягкости. Только холодная решимость. Итачи чуть приподнял бровь. — Вижу, дорога обратно не сделала тебя разговорчивее. Саске сделал шаг вперёд. — Я пришёл забрать свою награду. Как ты и обещал. Итачи на мгновение замолчал. Потом уголок его губ дрогнул. — И что же ты хочешь? Он уже знал. Саске тоже знал, что он знает. — Я хочу Сакуру. В комнате стало тихо. Слишком тихо. А потом Итачи рассмеялся. Не громко. Не весело. Скорее так, будто младший брат сказал нечто одновременно дерзкое и до глупости предсказуемое. — Ты не можешь забрать мою наложницу, Саске. — Могу. Итачи откинулся назад, внимательно глядя на брата. — Вот как? — Ты дал слово. — Я дал слово исполнить одну твою просьбу. Но, видишь ли, просьба должна быть исполнимой. Саске сжал челюсть. Итачи поднялся из-за стола и медленно обошёл его. В свете ламп его лицо казалось спокойным, но глаза были настороженными. — Хорошо, допустим, я мог бы выполнить своё обещание. Допустим, я мог бы отдать её тебе. Какую участь ты ей приготовил? Саске молчал. Итачи сделал ещё шаг к нему. — У тебя есть жена. Законная жена. Дочь важного рода. Союз, который ты заключил сам, чтобы получить то, что хотел. И что же будет Сакура? Кем? Тайной любовницей? Девушкой, запертой в дальней комнате от чужих глаз? Тенью, которую ты будешь навещать по ночам, пока твоя жена сидит за столом рядом с тобой? Глаза Саске потемнели. — Я избавлюсь от Карин, когда придёт время. Итачи слегка склонил голову. — Хм. В этом коротком звуке было больше осуждения, чем в целой речи. — Не хочу даже знать, как именно. — Тебя это не касается. — Меня касается всё, что может превратить дворец в кладбище из-за твоего упрямства. Саске шагнул ближе. — Ты сам сделал её своей наложницей. — Да. Итачи не отвёл взгляда. — Сделал. Это простое признание будто ударило Саске сильнее, чем насмешка. — Ты знал, — тихо сказал он. — Ты знал, что она для меня значит. — Именно поэтому и сделал. На мгновение воздух между ними стал почти опасным. Саске смотрел на брата так, будто в следующую секунду мог забыть, что перед ним король. Итачи это видел. — Я хотел, чтобы ты наконец понял цену своим желаниям, — сказал он спокойно. — Ты привёл её во дворец, не подумав, что дворец пожирает всё живое. Ты заплатил за неё, спрятал рядом с королевой, бросил одну среди женщин, которые умеют убивать. А потом решил, что одной храбрости будет достаточно, чтобы всё исправить. Саске сжал кулаки. Итачи продолжил: — Ты всё ещё говоришь о ней так, будто она вещь, которую можно забрать, вернуть, спрятать или выиграть. — Я не считаю её вещью. — Тогда почему пришёл требовать её как награду? Саске замолчал. Итачи усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Вот видишь. Он подошёл к столу, взял бокал с виски, но пить не стал. — К тому же я очень сомневаюсь, что Сакура сама захочет быть с тобой. После всего. Саске резко поднял глаза. — Она не выберет тебя. Итачи улыбнулся, медленно, почти лениво. — Ты так уверен? — Да. — Забавно. Потому что я хорошо забочусь о ней. Саске побледнел от злости. Итачи заметил это и продолжил мягче, но от этого больнее: — Я бы даже сказал, ей очень хорошо со мной. — Замолчи. — Почему? Тебе неприятно слышать правду? Саске помрачнел. Итачи поставил чашу обратно на стол. — Ты уехал. Вернулся с женой. Весь дворец пил за твою новую семью, а потом, судя по твоему лицу, ты решил, что можешь прийти и потребовать Сакуру обратно, будто она всё это время стояла на месте и ждала, когда ты соизволишь стать достаточно взрослым. Саске сделал резкий вдох. — Я сказал, она не выберет тебя. — Тогда почему ты так злишься? Вопрос повис между ними. Саске не ответил. Итачи посмотрел на него уже без усмешки. — Хорошо, допустим я исполню твою просьбу. Не думаешь, что у неё должен быть выбор? — Выбор? — Саске горько усмехнулся. — Во дворце? — Да. Хотя бы один. Хотя бы сейчас. Он сделал паузу. — Я дал тебе слово. И я его выполню. Но при одном условии. Саске насторожился. — Каком? Итачи вернулся за стол, взял свиток, свернул его и отложил в сторону, будто разговор уже был решён. — Завтра мы отправимся в город. — В город? — Переодетые обычными людьми. Ты, я и Сакура. Саске нахмурился. — Зачем? Итачи поднял на него глаза. — Чтобы она увидела нас не как короля и принца. А просто как двух людей рядом с ней. — Ты играешь. — Конечно, — спокойно ответил Итачи. — Мы оба играем. Разница в том, что я хотя бы признаю это. Саске молчал. — Завтра, — продолжил король, — ты увидишь, кого она выберет. Саске смотрел на него долго. Так долго, что казалось, сама комната стала теснее от их молчания. Потом он сказал: — Она выберет меня. Итачи едва заметно улыбнулся. — Тогда тебе нечего бояться.