The watching

***

Никто не притронулся к пицце, коробки стояли на столе, вздымаясь аппетитным паром, но запах сыра и тёплого теста смешивался с чем-то другим, чем-то холодным и затхлым, что просачивалось из угла, где стоял шкаф. Тилл стоял, глядя на закрытую дверь и пытаясь переварить слова курьера, которые до сих пор звенели в голове: «Просто выключите. Не досматривайте». Мизи молча прижималась к Суа, и её крылья безжизненно обвисли по бокам. Суа сидела прямо, вытянувшись в струну, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в собственные колени, выдавали напряжение. Иван, обхватив плечи руками, балансировал на подлокотнике дивана, и в его мутном от вина взгляде застыло выражение человека, который понимает, что пропустил какой-то важный поворот в разговоре, но уже не решается спросить. Лука стоял у двери, всё ещё положив ладонь на задвижку, и не двигался, и тень от его фигуры падала на стену длинным, искривлённым силуэтом. Экран фильма, застывший на паузе, мигнул. Раз. Другой. Никто не прикасался к тачпаду, никто не нажимал на пробел, но изображение на стене дёрнулось, как от удара током, и фильм пошёл сам. Застывшее лицо героини ожило неестественно резко — она моргнула, перевела взгляд куда-то за камеру и открыла рот в крике, который не сразу стал слышен. Сначала из динамиков пошёл только шорох, похожий на дыхание, потом треск помех, нарастающий до того пронзительного визга, от которого заложило уши, а потом этот визг оборвался, и в наступившей тишине раздался низкий утробный гул, от которого задрожали стёкла в окнах и зазвенели стаканы на столе. Тилл резко обернулся к экрану. Его рука, всё ещё сжимавшая телефон, дёрнулась вверх, будто он собирался швырнуть им в проектор, но не сделал этого. Вместо этого он просто стоял и смотрел, как героиня на экране бежит по тёмному коридору, а за ней, в глубине кадра, разрастается тень, которая не была похожа ни на что человеческое — бесформенная, перетекающая из угла в угол, как чернильное пятно на мокрой бумаге, как жидкая тьма, которая движется сама по себе. Свет в гостиной мигнул. Гирлянды вдоль окон погасли, и комната провалилась во тьму, в которой единственным источником света оставался экран. Он отбрасывал на лица дрожащие синеватые отсветы, и в этих отсветах черты казались искажёнными: тени под глазами удлинялись, скулы заострялись, губы выглядели чёрными. Гирлянды зажглись снова, но свет их стал тусклее. Фильм продолжал идти. Героиня остановилась, прижавшись спиной к стене, и замерла, глядя прямо в объектив, и в её расширенных зрачках отражалась та же самая тень. А потом пошёл шёпот. Сначала он был едва различим — просто шорох, похожий на помехи, просто звук, который можно было принять за гул труб или шум дождя. Но он становился громче, ближе, и в нём начали проступать слова, повторяющиеся снова и снова, одни и те же: «Вы ещё не знаете… Вы ещё не знаете…» Шёпот шёл не из фильма и не из колонок. Колонки были выключены, Тилль выдернул штекер полчаса назад, и провод до сих пор болтался в воздухе. Шёпот шёл из стен. Он просачивался сквозь штукатурку, сквозь деревянные панели, сквозь книжные полки, и невозможно было определить, откуда именно. Мизи зажала уши ладонями, зажмурилась, и её губы зашевелились беззвучно, как будто она читала молитву или считалку. Суа сидела неподвижно, но по её вискам стекали тонкие струйки пота, и она не вытирала их. Хёна вскочила с кресла и начала оглядываться, и её голова поворачивалась рывками, как у птицы, которая чувствует опасность, но не может понять, с какой стороны она придёт. Лука стоял у двери, и его лицо в синеватом свете было застывшим, как маска чумного доктора, которую он снял час назад. А потом в стене за диваном что-то застучало. Это был стук — размеренный, глухой, с одинаковыми паузами между ударами, как будто кто-то с той стороны бетона бил костяшками пальцев в одном и том же ритме. Раз, два, три — пауза. Раз, два, три — пауза. И с каждым циклом стук становился громче, отчётливее, и вибрация от него передавалась стене, полу, дивану, и можно было почувствовать её телом. Стук перемещался. Сначала он был за спиной Мизи, и она, вскрикнув, отдёрнулась вперёд, чуть не упав с дивана. Потом он перешёл к книжному шкафу, и книги на полках задрожали, несколько из них съехали и упали. Потом он перекинулся за кресло Хёны, и она отскочила в сторону, споткнувшись о край ковра. Стук двигался вдоль стены, медленно, методично, описывая полукруг по комнате, и с каждым новым ударом приближался к тому месту, где сидел Иван. Иван поднял голову. Он сделал это медленно, как человек, который уже знает, что увидит что-то плохое, но ещё не понимает, что именно. Смотря на стену за своей спиной, в его мутных от вина глазах застыло выражение, какое-то детское, беспомощное непонимание, будто он только что осознал, что мир устроен не так, как он думал. Стук остановился прямо за ним. И тогда голос из стены произнёс его имя. «Иван». Это был голос низкий, спокойный, почти интимный, как будто тот, кто говорил, стоял не за бетонной стеной, а прямо за плечом, наклонившись к самому уху. В этом голосе не было угрозы — в нём было что-то худшее, чем угроза. Так обращаются к тому, кого давно ждали. Иван попытался встать. Он оттолкнулся от подлокотника, но ноги не держали, и он покачнулся вперёд, вцепившись одной рукой в спинку дивана, а другой схватившись за грудь, за то место, где под сюртуком и серебряной цепочкой колотилось сердце. Его губы зашевелились, но слов не было, только невнятное бормотание, и его глаза начали закатываться, белея под полуопущенными веками. А потом он начал валиться на бок — медленно, страшно медленно, как марионетка, у которой разом перерезали все нити. Плечо ударилось о подлокотник, тело соскользнуло на пол, голова запрокинулась, и длинные пряди парика рассыпались по ковру тёмным веером. Глаза закрылись. Дыхание стало поверхностным, почти невидимым, и в синеватом свете экрана его фарфоровое лицо казалось восковым, мёртвым, неживым. Тилл бросился к нему первым. Он упал на колени, даже не заметив, как больно ударился о пол, и схватил Ивана за плечо обеими руками. — Иван! Эй! Вставай! Ты слышишь меня? Иван! Он тряс его, сначала осторожно, потом сильнее, но голова Ивана безвольно моталась из стороны в сторону, и длинные пряди парика волочились по полу. Фарфоровый грим, нанесённый с такой тщательностью несколько часов назад, теперь делал своё жуткое дело — Иван выглядел не как живой человек, потерявший сознание, а как покойник, которого только что вынули из гроба. Остальные сбились вокруг. Хёна опустилась на корточки с другой стороны и схватила Ивана за запястье, пытаясь нащупать пульс. Её пальцы дрожали так сильно, что она не могла понять, бьётся там что-то или нет. — Есть пульс? — голос Тилла прозвучал хрипло, почти грубо. — Я не знаю. У меня руки трясутся, я ничего не чувствую. Мизи опустилась на колени рядом с Хёной и прижала два пальца к шее Ивана — туда, где должна была биться сонная артерия. Она замерла на несколько секунд, которые показались вечностью, и все затаили дыхание. Потом её пальцы чуть дрогнули. — Есть. Слабый, но есть. Он жив. — Почему он не реагирует? Что с ним, черт возьми! — почти истерично прорычал Тилл. Никто не ответил. Потому что в этот самый момент фильм на стене замер. Изображение задрожало, пошло рябью помех, и на чёрном фоне проступил текст, белые буквы, точно такие же, как те, что они видели на своих телефонах. Ниже, медленно, слово за словом, будто кто-то набирал их в реальном времени:

«Он не проснётся»

Мизи прижала ладонь ко рту. Хёна застыла с открытым ртом, глядя на экран. Суа сидела на диване, всё так же прямо, всё так же неподвижно, но её лицо побелело еще сильнее чем раньше, в расширенных зрачках отражался только текст, горящий на стене. Лука стоял за спинами остальных, и его лицо ничего не выражало, но руки, опущенные вдоль тела, были сжаты в кулаки. А Иван лежал на полу, не шевелясь, и его дыхание было таким тихим, что его можно было принять за отсутствие дыхания. Свет гирлянд, болезненно-жёлтый, дрожал на его лице, и тени от ресниц лежали на щеках длинными полосами. Он не просыпался. Тилл не вставал с колен. Он всё ещё держал Ивана за плечо, но уже не тряс — просто сжимал пальцы на чёрном сукне сюртука, будто боялся, что тело под его рукой исчезнет. А потом в окно постучали. Это был не тот стук, что раздавался из стен. Тот шёл изнутри, из толщи бетона, глухой и основательный, а этот был лёгким, почти хрупким — так стучат костяшками по стеклу, когда хотят, чтобы услышали, но не хотят пугать. Только было поздно. Мизи взвизгнула и зажала рот ладонью, и звук получился сдавленным, похожим на скулёж. За стеклом стояла девушка. Дождь хлестал по её плечам и голове, и мокрые волосы облепили лицо спутанными прядями, скрывая черты. На ней была белая ночная рубашка или то, что когда-то было рубашкой, намокшая настолько, что ткань просвечивала и прилипала к телу. Она не двигалась. Просто стояла там, за стеклом, в кромешной тьме и в потоках воды, и смотрела внутрь. Тилл поднял голову. Он всё ещё был на коленях, всё ещё прикрывал Ивана собой, и его первым инстинктом было не вскочить, не броситься к окну, а податься вперёд, заслоняя лежащее тело грудью. Одна его рука осталась на плече Ивана, а вторая сама собой потянулась в сторону, будто он искал, чем можно ударить. Девушка за стеклом подняла руку. Медленно, как под водой, прижала ладонь к мокрому стеклу, и по нему побежали струйки. Потом ещё одну. Она стояла, прижимая обе ладони к окну, и её лицо за прядями волос было так же напуганным. А потом она заговорила. Голос был глухим, едва пробивался сквозь стекло и шум дождя, но каждое слово звучало отчётливо. — Вы тоже это смотрите. Она утверждала, и в её тоне было что-то от приговора. Мизи вцепилась в Суа обеими руками и попятилась к дивану, утягивая её за собой. Хёна выпрямилась, не отпуская запястья Ивана, и уставилась на окно расширенными глазами. — На какой вы минуте? — голос девушки стал громче. — На какой минуте? Экран ноутбука, всё ещё показывавший фильм, горел где-то сбоку, и таймер в углу отсчитывал секунды, но никто не решался посмотреть.

Нам нужно вызвать скорую

Думали все, но потянулись к экрану. — Скажите, что не на тридцать второй. — Её ладони скользнули по стеклу, оставляя влажные следы. — Скажите, что вы не дошли до тридцать второй минуты. Суа медленно повернула голову к экрану. Таймер показывал 32:07. Она ничего не сказала, просто посмотрела на таймер, а потом снова на девушку за окном, и её молчание было красноречивее любого ответа. Девушка за стеклом замерла. Её пальцы скрючились на стекле, оставляя белые полосы, и она медленно отняла одну ладонь, чтобы убрать волосы с лица. Теперь его было видно: бледное, с заострившимися скулами, с неестественно широко раскрытыми глазами, которые, казалось, не моргали. Ей было лет двадцать, может, меньше. Ровесница, студентка, но в лице её застыло такое полное, такое бездонное истощение, будто она провела без сна много дней или недель. — Я смотрела этот фильм. Неделю назад. С друзьями. — Её голос сорвался, стал выше. — Мы тоже сидели в гостиной, и тоже шёл дождь, и связь пропала, и началось... Она осеклась и замолчала на полуслове, глядя не на кого-то конкретного, а куда-то внутрь комнаты, куда-то за спины присутствующих, в ту сторону, где лежал Иван. Её глаза задержались на нём — на чёрном сюртуке, на рассыпавшихся прядях парика, на восковом лице, — и она вдруг отшатнулась от окна, как будто её ударило током. — Оно приходит за теми, кто досматривает до конца. Не выключайте. Не досматривайте. — в момент ее голос стал нечеловечным, словно животное загнанное для убоя и прыгал с каждым словом — Бегите! Раздался громкий крик и ее словно быстро оттащили за ноги, как будто ее и не было. Тилл сидел на полу, и его рука, всё ещё лежавшая на плече вампира, подрагивала. Он не смотрел на окно. Он смотрел в лицо Ивана неподвижное, бледное, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, и в этом взгляде было глубокое, отчаянное, почти яростное нежелание терять. Он сидел над ним и не двигался, никто не решался к нему подойти. Темнота наступила не сразу. Сначала свет последних гирлянд задрожал, замигал, словно в агонии, и каждый электрический всхлип отдавался в стенах коротким, болезненным треском. Тени, до того мирно дремавшие по углам, ожили, заметались по потолку и стенам, искажая привычные очертания гостиной: книжный шкаф вытянулся вверх, диван просел, как живой, а журнальный столик отбросил сразу несколько теней, которые поползли в разные стороны, будто пытаясь сбежать. Потом всё погасло. А потом открылся шкаф. Медленный, протяжный скрип старых петель, которые не смазывали десятилетиями, разрезал тишину, и вслед за ним наступила пауза — короткая, как вдох перед прыжком. А потом — шаги. Мокрые, чавкающие, слишком тяжёлые для человека. Они приближались от шкафа к центру комнаты, размеренные, неторопливые, и в этой неторопливости было что-то гораздо более жуткое, чем в любой погоне. Мизи вскрикнула и рванулась с места: — Где лампа? Господи, где она была!? В темноте она по памяти метнулась туда, где стояла лампа, схватила её обеими руками и прижала к груди. Лампа была холодной и бесполезной, но Мизи держала её перед собой, как щит, и шептала:

«пожалуйстапожалуйстапожалуйста».

Суа осталась на диване — она не могла пошевелиться, ноги стали ватными, чужими, и всё, на что она была способна, — это вжаться спиной в спинку и замереть, как в ночном параличе. Хёна бросилась к двери. Споткнулась о гитару Тилла, выматерилась сквозь зубы, ударилась коленом о журнальный столик — острая боль прошила ногу, но она даже не замедлилась. Нащупала ручку, дёрнула — заперто. — Блять, — выдохнула она и дёрнула ещё раз, сильнее, налегая всем телом. Дверь не поддалась. — Да открывайся ты, сука! Она рванулась к окну, вцепилась в раму, потянула вверх — окно не открывалось, будто его заварили. Ударила ладонью, потом кулаком — стекло даже не дрогнуло. — Твою мать, — прошептала девушка, и в голосе её впервые за вечер появилась настоящая паника. Тилл не побежал. Его руки затекли, мышцы ныли от напряжения, но он не разжимал объятий. Существо приближалось. Тилл чувствовал его запах — сладковатый, гнилостный, как от старых вещей, которые десятилетиями лежали в подвале. Он заслонил голову Ивана своей и зажмурился. — Блять, — беспомощно прошептал он. Хёна, всё ещё стоявшая у окна, поняла, что выхода нет. Дверь заперта, окно не поддаётся, помощи ждать неоткуда. Она медленно, на ощупь, пошла обратно, касаясь кончиками пальцев холодной стены, и когда её рука наткнулась на знакомое плечо, она опустилась рядом. Лука сидел на полу, у стены, подтянув колени к груди. Он почти не двигался — только плечи его слегка вздрагивали, а дыхание было частым и рваным. Блондин не смотрел на дверь, не смотрел на существо, он просто сидел, уставившись в темноту. Хёна взяла его руку. Пальцы у него были холодными и слегка подрагивали. Его пальцы медленно сжались вокруг её ладони, и он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в её плечо. С другого конца комнаты, из темноты, донёсся голос Мизи — высокий и напряжённый: — Суа! Ты где? Ты здесь? — Здесь, — выдохнула та. — Ты в порядке? — Я не могу встать. Ноги не слушаются. — Держись за мой голос. Слышишь? Просто держись за мой голос. — Слышу. Не замолкай. — Я не замолчу. Я тебя люблю. Я всегда тебя любила. С того самого дня, когда ты подвинула мне поднос. Помнишь? — Помню. — Мы выберемся. Ты мне обещала море. Я с тебя это обещание не сниму. — Постараюсь. — Слышишь их? — прошептал Тилл Ивану, чувствуя чудовище в кромешной темноте — Давай, просыпайся. Я тебе потом спою... врагу не пожелаешь, но я спою тебе. Иван не отвечал. Шаги существа вдруг ускорились. Оно больше не медлило и пересекло комнату в несколько шагов и остановилось прямо перед Мизи. Она закричала — пронзительно, отчаянно, — и её крик разорвал темноту. Суа вскочила с дивана, забыв о том, что не могла пошевелиться, и бросилась на звук. А потом дверь открылась. Замок щёлкнул — резко, сухо, как выстрел, — и дверь в коридор медленно, со скрипом, отворилась сама собой. В проём хлынул холодный воздух, пахнущий пылью и дождём. — Бежим! — заорал Тилл, подхватывая Ивана. — Бежим, бежим, бежим! Суа схватила Мизи за руку, вырывая её из-под тени существа, и потащила к выходу. Крылья Мизи затрещали, цепляясь за косяк, лампа выпала из её рук и покатилась по полу, но никто не остановился. Хёна рванулась следом, но на полпути обернулась. Лука всё ещё сидел у стены, глядя куда-то мимо существа, и лицо его в темноте было странно неподвижным. — Лука! Ты что, совсем ёбнулся?! Беги! Он моргнул. Перевёл взгляд на неё и вдруг побежал — но не к двери, а к ней. Схватил её за руку, и они вместе вывалились в коридор. В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Тилл тащил Ивана к щитку в конце коридора, туда, где, он помнил, должны быть рубильники. — Сейчас, сейчас, сейчас, — повторял он. — Я включу свет, и эта тварь исчезнет, включу свет, и всё… Остальные бежали за ним. Мизи спотыкалась, крылья волочились по полу, но Суа держала её за руку мёртвой хваткой, пытаясь скрыть свои слезы от страха.. — Не отпускай, — выдохнула первая. — Не отпущу. Существо вышло в коридор следом. Его шаги — мокрые, чавкающие — отдавались от стен гулким эхом. Оно двигалось быстрее, чем в гостиной, и его тень, падавшая на стены, была выше и тоньше, чем любое человеческое тело. Тилл добежал до щитка, прислонил Ивана спиной к стене, рванул дверцу. Провода — старые, пыльные, спутанные в узел. Он провёл по ним ладонью, пытаясь нащупать главный рубильник. — Да где же ты, сука… Существо приближалось. Мизи и Суа вжались в стену рядом со щитком. Хёна и Лука прижимались к противоположной стене, и блондин не мог отдышаться от бега. Тилль нащупал рубильник. Дёрнул вверх. Ничего. Дёрнул ещё раз, потом ещё, с рычанием ударил кулаком по стене. — Не работает! Всё вырублено! Блять, блять! Существо было уже в нескольких метрах. В темноте стало видно его лицо — белое, с чёрными провалами глаз и огромным, растянутым в неестественной улыбке ртом. Оно больше не медлило. Оно шло прямо на них. Мизи вжалась в Суа. Брюнетка заслонила её плечом. Тилл загородил собой Ивана. Он обернулся к нему, стараясь не смотреть твари в лицо: — Я только осознал свои чувства, слышишь?! Только начал! Не сейчас! Не так! Существо сделало ещё один шаг. Оно подняло руку — длинную, бледную, с неестественно вывернутыми пальцами, — и потянулось к ним. Оно не издавало ни звука. Только присутствие шестерых человек, только всхлипы Мизи, только прерывистое дыхание Тилла — и тишина, которая была хуже любого крика. А потом его пальцы коснулись стены рядом с головой Тилла и замерли.