Длинный путь вниз

Всё начинается с зубов. На этот раз всё началось с моих зубов, и я, честно говоря, не понимаю, как я вообще мог подумать, что это может привести к чему-то, кроме боли, потому что раньше такого никогда не случалось. Всё заканчивается поцелуем. Одно прикосновение губ к коже, и она исчезает, даже не успев убежать, и прежде чем я успеваю осознать, что сделал, я отпускаю ее; я остаюсь тупо смотреть на дверь, которая раскачивается на петлях, борясь с этим новым и внезапным приступом гнева и разочарования. Навстречу всему, что попадалось на глаза, потому что в очередной раз этого было недостаточно. Прошло уже несколько месяцев. Месяцы неуверенности и сомнений были безжалостно отброшены в сторону в пользу того, чтобы довести ее до этого момента. Прямо здесь, прямо сейчас, и я все еще не могу сделать это правильно, но это не имеет значения, потому что она этого не хочет. Маленькая часть меня хотела бы возненавидеть ее за все это, но это быстро проходит, а за этим следует чувство вины; вероятно, она просто не готова увидеть, что произошло между нами, и я знал, что это будет нелегко. Тем не менее, почти шесть месяцев подавляемого разочарования кипят во мне, и давление становится слишком сильным, чтобы сдерживать его дальше. Я до чертиков ненавижу этот проклятый дом, этот дурацкий диван и эти слишком невинные бежевые брызги на стенах — все это испорчено, все это принадлежит ей, и, что бы ни случилось, так будет всегда. Я знаю, что если это плохо закончится, я никогда не смогу вернуться сюда снова, и, черт возьми, это мое чистилище. Это мое место для скорби и искупления, и я по глупости позволил себе поверить, что, возможно, Белла могла бы превратить это во что-то лучшее, и мне просто слишком тяжело вспоминать, что, возможно, она все еще может это сделать. Я злюсь на Питера, потому что он все пытался и пытался убедить меня вмешаться и что-то сделать, но никогда не давил на меня слишком сильно. С Шарлоттой проще всего, потому что, на самом деле, разве это так уж много - просить ее просто подтолкнуть в нужном направлении? В основном я просто злюсь на себя — на то, во что я превратился, потому что до ее появления я никогда бы не позволил себе так увлечься и вывернуться наизнанку из-за чего-то настолько неподвластного чьему-либо контролю. Я бы никогда не позволил такой незначительной победе вдохновить меня на то, чтобы забыть все тщательно продуманные сценарии, которые я придумал, и где-то между презрением абсолютно ко всему и попытками понять, что, черт возьми, произошло сегодня вечером, я решаю, что у Питера будут ответы на все вопросы, и он их дает, просто не те, которые мне нужны. — Да, Джаспер, с тобой что-то не так, ты совсем потерял свои яйца. Ты пробовал поискать там, где они у тебя были в последний раз? По крайней мере, он пообещал отправить Шар на ее поиски. Мне приходится приложить немало усилий, чтобы убедить себя, что не из-за его слов я растянулся на кровати Беллы и уставился на потолочные балки, которые были вторым шагом в моем чудовищном провале. На самом деле, я просто хочу знать, как, черт возьми, ей всегда удается это делать, как, не моргнув глазом, она может каждый раз делать так, чтобы абсолютно все шло не по плану. Все, что ей нужно было сделать, это перевернуть одну чертову страницу в книге, и весь здравый смысл улетучился, и я все бросил ради этого жалкого предлога в виде поцелуя. Это могло быть тяжело, я мог бы опрокинуть ее на спину, разомкнуть ее губы и просто утонуть. Это могли бы быть все те первые поцелуи, которые я представлял себе на протяжении нескольких месяцев, объединенные в один, но вместо этого я позволил им стать мягкими поздравлениями, благодарностями, хотя это должно было быть "Я люблю тебя до чертиков". Этого сожаления почти достаточно, чтобы заставить меня захотеть просто остановиться, все бросить, вернуться по своим следам и вернуться в то место, где мы были в Форксе, но ты не можешь остановить что-то подобное. Что бы я ни говорил себе, лежа здесь, когда я встану, у нее все равно будут длинные и мягкие каштановые волосы, широко раскрытые глаза, она будет пытаться быть храброй, хотя и не понимает окружающий мир, и будет немного врать только потому, что ей нравится чувствовать мои руки на себе. Она все равно останется первым человеком, который полностью поверил в меня, безоговорочно, несмотря на все доказательства того, что она не должна этого делать. Она будет прощать, слегка улыбаться и пытаться поднять мне настроение, когда ей так хреново, что она даже не понимает, как сильно ей больно. Она всегда будет той маленькой девочкой, которая надела сапоги на два размера больше и разозлилась, потому что в них даже ходить не могла, не говоря уже о беге. Она всегда будет вытягивать из меня ответы, которые я не хочу давать, и всегда будет спрашивать «почему», а не «как». Она всегда будет тем, что прогоняет ярость и ненависть, и это просто нельзя игнорировать — особенно когда достаточно подумать о ней, чтобы успокоиться и заглушить поток, который еще час назад бурлил в моих венах. И я всегда буду любить ее за это. Все, чего я хотел, это поступить с ней правильно, чтобы потом оглянуться назад и сказать, что я сделал все, что мог, и на этот раз этого действительно было достаточно — но это была ложь, да и все никогда не было так просто. Я просто хочу ее, и я не могу иметь ее, если не могу быть хорошим. Мое лучшее убито, мое лучшее уничтожено, и когда я закрываю глаза и вдыхаю ее запах, исходящий от простыней, я задаюсь вопросом, смогу ли я когда-нибудь сказать, что теперь она моя лучшая, а не тот зверь, который мечется по клетке, терпеливо ожидая, когда я снова выпущу его на волю. Я хочу, чтобы она была, чтобы она была той единственной вещью, которую я не испортил, чтобы она была тем единственным моментом, когда у меня все получилось, но теперь, возможно, все кончено, и ее бегство — доказательство того, что я снова ошибся. Ее короткие шаги, эхом отдающиеся в коридоре, заставляют меня резко открыть глаза, и всего на секунду я вижу, что она делала, когда впервые легла на эту кровать и уставилась на пыль, клубящуюся вокруг стропил; это действительно завораживает. Шаги звучат ближе, замирая за дверью, прежде чем я слышу, как она делает глубокий вдох и входит в комнату, и я, не задумываясь, пододвигаюсь, чтобы освободить для нее место, совершенно не в силах обрадоваться, когда она принимает приглашение, забирается ко мне и ложится рядом. На секунду я позволяю себе подумать, что, может быть, все будет не так уж плохо, но это только до тех пор, пока она не сделает еще один вдох и не произнесет слова, которые могут привести к смерти любых отношений, независимо от их типа. — Мне нужно с тобой поговорить. — Это просто ещё один вариант фразы «нам нужно поговорить». Я внимательно разглядываю её и понимаю, как сильно она пытается скрыть свою злость, и когда чувствую запах Питера на ней, первая мысль, что он настоящий лживый ублюдок, но тут же приходит осознание того, что мне, возможно, пиздец. — Конечно. — Не то чтобы я мог это остановить, даже если бы попытался. Она делает глубокий вдох и выдох, пытается собраться с духом, теребит пуговицы моей рубашки, и это маленькое, незначительное действие немного успокаивает меня. Если бы она действительно была так зла, как притворяется, она бы так не поступила, и этого достаточно, чтобы я принял решение. Так или иначе, сегодня вечером всё выяснится. Либо она спросит, либо я ей скажу — я просто слишком устал от всех этих игр. Она делает свой ход, и всё... абсолютно всё вырывается наружу. Мне так приятно просто сказать ей это, наконец-то произнести эти слова ей в лицо и выплеснуть все, что копилось месяцами, и я даже не уверен, как мне это вообще удалось. Этот груз, который спадает... почти неважно, что она обо всем этом думает, главное, чтобы это бремя исчезло. Почти. Даже выражение ее лица, говорящее о том, что она уже достаточно услышала и, возможно, наконец-то увидела другую сторону медали, не может меня остановить. В каком-то извращенном смысле это очень похоже на тот самый первый раз, тот мрачный день в Филадельфии, когда Элис сказала мне, что странное и дезориентирующее чувство, витающее вокруг, называется надеждой. По той или иной причине она прощает меня, и я думаю, что, возможно, если бы я не любил ее раньше, то любил бы сейчас. На самом деле не имеет значения, что я не могу понять, не является ли сокрытие всего от нее еще одним дополнением к той куче дерьма, которую я должен наверстать, мне все равно, потому что все кончено. Дело сделано, и по выражению ее глаз я могу сказать, что она тоже так думает. Сотни произнесенных шепотом слов, которые значат немногим больше, чем "Мне жаль, мне жаль, мне жаль", все равно срываются с моих губ, и я не думаю, что когда-либо за всю свою жизнь извинялся так сильно, как перед ней, но, с другой стороны, я никогда не был прощен еще до того, как она появилась. — Я обещаю, — шепчу я после того, как она выдвигает свой плохо замаскированный ультиматум, и я правда обещаю. Ее неуверенной просьбы дать определение почти достаточно, чтобы я посмеялся над ней, но это дерьмо важно для нее, поэтому я стараюсь дать лучший ответ, на который способен, и, так или иначе, на данный момент этого достаточно. Она не знает, она не узнает, насколько всеобъемлющим является слово "пара", пока не почувствует это на себе, и меня это устраивает. Я бы предпочел, чтобы она думала о вечной любви и никогда не узнала, каково это - думать, что ты потеряешь то, что для тебя важнее всего на свете. Она ерзает и тихонько вздыхает, и я не могу удержаться, чтобы не воспользоваться этим маленьким шансом, чтобы исправить слишком дружеский поцелуй, который я запечатлел на ее щеке, и это почти пугающе, как быстро она мне его дарит. И, Господи, от этой девушки столько хлопот, но она всегда стоила того, и ощущение, что она наконец-то прижалась ко мне, не исключение. Это один из тех моментов, когда я ненавижу возможность думать о множестве вещей одновременно, потому что я хочу полностью раствориться во вкусе, запахе и ощущениях от неё под моими руками и ртом — но где-то на заднем плане сидит навязчивая мысль, что я никогда в жизни не сделал ничего, чтобы заслужить что-то настолько потрясающее. Мне всё равно; я не позволю себе этого, потому что это не имеет значения. Кому какое дело, откуда придёт награда — из ада или рая, когда она лежит подо мной, тяжело дышит и прогоняет всё плохое — Ты не поверишь, как чертовски долго я этого ждал. — Как долго? — спрашивает она, и мне требуется секунда, чтобы ответить, потому что я даже не заметил, что произнес это вслух. — Хм... Это сложный вопрос, — отвечаю я, пытаясь придумать, как сказать, что я ждал ее целую вечность. Всю мою жизнь мне не хватало только ее, и как только она появлялась, я всегда чего-то хотел от нее, даже если вначале это была просто ее кровь. — Вечность? Такое чувство, что я всегда хотел тебя, так или иначе. И в кои-то веки я думаю, что, возможно, я все сказал совершенно правильно.