лед и пламень

План был дурацкий. Рагулин это знал. Но других планов у него не было. Номер Заусалина. Ему нужен был номер Заусалина. Не для чего-то конкретного — просто чтобы был. Чтобы позвонить — хотя нет, смелости на это не хватит. Для начала написать. Что-нибудь. Хотя бы «привет». Или «спасибо за помощь». Или «я тут подумал про твои слова — может, обсудим?». В голове крутились десятки вариантов, один нелепее другого, и Саша отметал их один за другим. Но сначала — номер. Попросить помощи у Лехи? Исключено. Этот рыжий клоун устроит цирк с конями, слонами и пожарными. Будет ржать, подкалывать, а потом еще и добавит Заусалина в общий чат команды — с него станется. Нет, Кривов отпадает. Оставался только один вариант. Маленький, рыжий, в синем костюме. Юлька. Лехина сестра. Саша подкараулил ее после тренировки. Девчонки выходили из раздевалки гурьбой — уставшие, с недосушенными волосами, с огромными сумками на плечах. Юлька шла последней — копалась в телефоне, что-то набирала. — Юль, — окликнул ее Рагулин, стараясь звучать как можно более непринужденно. — Привет. Юлька подняла голову, прищурилась. Рыжая, конопатая, с тем же самым Лехиным выражением лица — будто она уже знает что-то, чего не знаешь ты. — О, Саш. Привет. Ты че тут? Леша вроде уже уехал. — Я не к Лехе. Я к тебе. — Ко мне? — Юлькины огненный брови поползли вверх. — Зачем? Рагулин огляделся. Коридор пустел: фигуристки разбредались, родители уводили своих, администратор куда-то ушла. — Слушай, — он понизил голос. — Ты можешь дать мне номер своего тренера? — Максима Анатольевича? — Юлька смотрела с веселым недоверием. — Зачем тебе? — Надо, — процедил Саша. — По делу. — По какому? Рагулин вздохнул. Мелкая была достойной сестрой своего брата. Та же настырность. Тот же талант доводить до белого каления. — По личному, — сдался он. — Юль, я тебе булку куплю. С корицей. В кафетерии на первом этаже. И никому не скажу. Глаза у Юльки загорелись. Но она быстро взяла себя в руки и деловито скрестила руки на груди — точь-в-точь Леха. — Булку? И все? Номер Максима Анатольевича дороже стоит. Сашино лицо вытянулось. — Ты что, торгуешься?! — На «Сахаре» новая коллекция наклеек, — сообщила Юлька буднично. — Мне нужно три пачки. И хэппимил. — Какие наклейки?! — Саша уже жалел, что вообще затеял это. — Ладно. Хэппимил и две пачки. — Три. — Юля… — Три пачки, Саш. Иначе звони Леше. Рагулин мысленно посчитал свои финансы. Потом прикинул, сколько будет стоить его гордость, если Леха все узнает. Гордость стоила дороже. — Ладно. Три пачки. И хэппимил. Номер давай. — Сначала товар, потом оплата, — отчеканила Юлька тоном человека, который явно насмотрелся криминальных сериалов. — Завтра принесешь наклейки и хэппимил. Но это, чтобы не холодный. Тогда скажу номер. Слово пацана? — Слово пацана, — обреченно согласился Саша. Юлька просияла и уже открыла рот, чтобы что-то добавить, — как вдруг замерла, вся как-то разом, глядя куда-то за Сашино плечо. Глаза у нее стали круглыми, а улыбка сменилась выражением примерной ученицы. — Максим Анатольевич! — пискнула она. — Здрасьте! Рагулин похолодел. Медленно, очень медленно обернулся. За его спиной стоял Заусалин. Стоял — и неизвестно сколько времени слушал. Руки в карманах. Поза расслабленная, но взгляд — тот самый, оценивающий. Будто он смотрел на очередной неудачный прыжок. — Только что виделись, Кривова, — сказал он спокойно. — Тебя мама ждет у выхода. Бегом. — Да, Максим Анатольевич! Я уже бегу! Извините! — Юлька подхватила сумку и, показав Саше за спиной тренера язык, демонстративно рванула к выходу. Бежала, кстати, с отличной спортивной техникой. Все-таки Заусалин хорошо их дрессировал. Саша остался один на один с Максимом. — Я… — начал он. — Это не то, что ты… — Малолеток на еду заманиваешь? — поинтересовался Максим все тем же спокойным тоном. Только в уголках губ что-то дрогнуло. Не улыбка — так, намек на нее. У Саши отвалилась жопа. Буквально. Вот прямо здесь, на линолеуме спорткомплекса. И деловито ускакала куда-то в район администраторской стойки. — Нет! — выпалил он. — То есть да. То есть не в том смысле! Я не заманивал! Я просто… Она… Я хотел… — Что ты хотел? — Заусалин чуть склонил голову набок. Смотрел с тем особым интересом, с которым бывалый натуралист смотрит на особенно забавного жука. Рагулин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И ляпнул правду. Просто потому, что врать не умел, а Максим, кажется, видел его насквозь в любом случае. Рентген хренов! — Номер твой, — сказал он обреченно. — Я хотел твой номер. У Юльки. Потому что через Леху спрашивать — он меня засмеет. А у других не у кого. И я подумал… ну… булки же… и она согласилась… Он замолчал, чувствуя, как предательски горят уши и лицо, и, кажется, шея. Максим молчал. Смотрел. Переваривал. А потом — вдруг — усмехнулся. Не язвительно. Не холодно. Почти тепло. Как тогда, на пустом катке. — Рагулин, — сказал он. — Ты понимаешь, что это абсурд? Ты мог просто подойти и спросить. Я бы дал. Саша замер, подумав о чем-то совершенно ином. Фраза повисла в воздухе. — Что? — Номер телефона. Ты мог подойти и спросить. Без булок. Без наклеек. Без подкупа несовершеннолетних. Это же элементарно. — Но я… я не… я думал, ты… Заусалин вздохнул. Достал из кармана телефон, разблокировал, протянул Саше: — Вбивай. Саша тупо смотрел на экран. — Чего? — Номер свой вбивай, говорю. Я скину сообщение и будет тебе мой номер. Не мучай ребенка. У Кривовой, между прочим, прыжок хромает, а ты ее булками соблазняешь. Рагулин взял телефон. Пальцы тряслись. Он дважды ошибся, набирая собственный номер — свой собственный, Карл! — и наконец вбил его. Вернул трубку. — Вот, — сказал он. — Готово. — Молодец, — Максим допечатал в контакт имя (но как бы Саша ни косил глазами, узнать как именно записал его Заусалин не удалось) и убрал телефон в карман. — А теперь иди. У тебя, наверное, тренировка скоро. Или ты планировал еще кого-то из моих учениц подкупить? Учти, Сомова за наклейки не продастся. Ей подавай роллы с лососем. Инфляция. Саша не знал, что ответить. Просто стоял и смотрел, как Максим разворачивается и идет по коридору — все той же легкой, почти кошачьей походкой. И где-то посередине коридора Максим бросил через плечо: — Сообщение скину. Проверь телефон, Рагулин. И скрылся за поворотом. Саша выдохнул. Опустил взгляд на свой мобильный. Там уже мигало уведомление. Неизвестный номер. Текст из трех слов: «Кашу варить будем?» Рагулин сел на лавочку у стены и засмеялся. Тихо. Счастливо. Как дурак. Из-за поворота высунулась Юлька — видимо, ждала развязки. — Ну че, Саш, наклейки завтра? — спросила она деловито. — Иди, давай, отсюда, спекулянт, — беззлобно ответил Саша. — Три пачки, — напомнила Юлька и скрылась, хихикая. А Саша сидел на лавочке и смотрел на сообщение так, словно в строчке черных пикселей заключалась тайна бытия. Ну и как теперь ответить так, чтобы не выглядеть идиотом? Саша сидел на кухне, уставившись в телефон. Четвертый час ночи. За окном — темень непроглядная, только не спит рассада в чьих то окнах напротив. На столе — остывшая кружка с чаем, который он заварил еще в полночь и забыл выпить. В телефоне — открытый чат. Три слова. Чужие. Простые. Убийственные. «Кашу варить будем?» И пустое поле для ответа. Саша смотрел на мигающий курсор уже битый час. Может, два. Может, три. А может с того момента, как впервые прочел сообщение. Время текло, как патока, — медленно, тягуче, бессмысленно. Он написал: «Давай». Стер. Написал: «Я только за». Стер. Написал: «А что за каша?» — и чуть не застонал от того, как тупо это звучало. Стер. «Я не умею варить кашу» — стер. «Может, встретимся?» — стер. Слишком прямо. Слишком нагло. Слишком… все. «Прости, что не ответил сразу, я думал» — стер. Потому что «думал» было неправдой. Он не думал. Он паниковал. «Ты это… серьезно?» — стер. Потому что если серьезно — страшно. Если несерьезно — еще страшнее. Он думал, что в обычном разговоре он косноязычный. Оказалось — в переписке еще хуже. Там хотя бы можно было кивать, краснеть, подавать всякие невербальные сигналы, мол, я тупой, но не опасный. А тут — голый текст. Белые буквы на черном фоне. Слова, которые нельзя взять назад, если отправил. К пяти утра Саша отложил телефон, упал лицом в подушку и провалился в тревожный, рваный сон без сновидений. Сообщение так и осталось без ответа. На тренировке он был разбит. Петрович орал, но уже как-то привычно — видимо, смирился с тем, что у его лидера бывают «критические дни», как однажды выразился Димон, за что схлопотал подножку. Саша отпахал свое, ушел в раздевалку, разделся до половины. Телефон минул оповещением. Но тревожная радость быстро сменилась разочарованием — спам каких-то микрозаймов: «Не знаете, с чего начать? Начните с займа!..» — Мозгов мне займите, — пробурчал Рагулин, удаляя сообщение. Теперь последним снова значилось послание Максима. Саша обессиленно упал на лавку и снова уставился в телефон. Сообщение. Прочитанное, но неотвеченное. Как немой укор. Как вызов. Как приглашение, у которого есть срок годности, и этот срок истекал. — О, опять? Саша вздрогнул и попытался выключить экран, но Леха уже плюхнулся рядом и бесцеремонно заглянул через плечо. — «Кашу варить будем?» — прочитал он вслух с выражением. — Это что? Намек? Он тебя на завтрак приглашает, что ли? — Уберись, — Саша попытался отпихнуть его локтем, но Леха был как репей. Или как чирей на заднице. Маленький, неудобный и зудит постоянно. — И ты молчишь? — продолжал тот, игнорируя сопротивление. — Уже сколько? Сутки почти? Рагула… — в его голосе звучало искреннее изумление. — Ты вообще понимаешь, что такие сообщения требуют ответа? Желательно — в течение жизни? — Я не знаю, что ответить. — Что угодно! «Да», «нет», «отъебись», «я тебя люблю», «ты на каком масле жаришь» — что угодно, кроме молчания! Ты же не в шахматы играешь, где на ход дается три дня. — Я пытался! — в отчаянии простонал Саша. — Я всю ночь пытался. Ничего не выходит. Все не то. Леха покачал рыжей башкой и вздохнул с видом умудренного опытом наставника. — Ну что, Рагула. Я, конечно, все понимаю. Ты у нас «спортсмэн», не писатель. Но такими темпами тебе даже секс по переписке не светит. Не то что обычный. Саша застонал и сполз по лавке: — Леха, ты издеваешься. — Ни капли. Я реалист, — Леха откинулся спиной на шкафчики. — Смотри. Есть два варианта. Первый: ты сейчас, при мне, пишешь ему любое слово. Лю-бо-е. Хоть «огурец». И отправляешь. И мы идем пить пиво. Второй: ты продолжаешь тупить в телефон, а Заусалин решает, что ты его продинамил, и закрывает эту тему. Навсегда. И мы снова идем пить пиво, но для того, чтобы утопить твое горе. Выбирай. Рагулин посмотрел на экран. На три слова. На мигающий курсор. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Я боюсь. — Чего ты, блядь, боишься? Саша, казалось, сделался мельче. — …что я все испорчу. Что я напишу что-то не то, и он… — Что он? — Леха вдруг стал серьезным. — Сань, он сам написал. Сам. Первый. Понимаешь? Он тебя не отшил, не послал. НАПИСАЛ. А ты молчишь, как партизан в Гестапо, и он думает — может, ошибся? Может, тебе не надо было? Может, он зря полез? В раздевалке повисла тишина. Саша смотрел на телефон. Потом решительно набрал: «Прости, что молчал. Я просто не знал, что сказать. Когда?» И отправил. Пока не передумал. Пока Леха не начал комментировать. Пока собственный страх не сожрал его целиком. Леха заглянул через плечо, прочитал и одобрительно кивнул: — Нормально. Не шедевр, но нормально. Живой человек писал, не робот. Теперь жди. Рагулин выдохнул. Сердце колотилось, бешеное, испуганное. Он только что сделал то, на что не мог решиться всю ночь. Отправил сообщение. Живому Заусалину. Который, возможно, сейчас читает его и… Телефон пиликнул. Саша чуть не выронил его из рук. «Завтра вечером? Я буду на катке допоздна. Приходи. Попробуем». — Бля-я-я, — выдохнул Саша. — Что там? — Леха снова полез смотреть. Прочитал, хмыкнул. — Ну вот. А ты боялся. «Попробуем» — это почти неприлично, кстати. Я бы на твоем месте задумался, чего вы там пробовать собрались. — Леха! — Все, молчу, — Кривов поднял руки, но тут же опустил их и уже другим, будничным тоном продолжил: — Кстати. О насущном. У Юльки в эту субботу районные соревнования. Вся семья идет болеть — мамка, батя, я, дед даже подтянется. Ты, кстати, тоже приходи. Саша уставился на него: — На фигурное катание? — Именно. На Юлькины соревнования. Она там прыгать будет, вращаться, всякое такое. — Леха невинно улыбнулся. — Заодно на своего фигуристого посмотришь. Он же там тренером будет, при исполнении. В костюмчике. С планшетом. Властный, серьезный, орет на всех. Тебе понравится. — Ты меня подставляешь. — Я тебя поддерживаю. Это разные вещи, — Леха встал. — В общем, суббота, двенадцать дня, «Юность» на Куйбышева. Приходи, болезный. Мамка будет рада, Юлька будет рада, я буду в первом ряду с попкорном. И Заусалин, надеюсь, тоже будет рад. Если ты к тому времени не забудешь, как говорить. Саша хотел возразить, но Леха уже направился к душевой. На ходу он обернулся и бросил через плечо: — Кстати, про секс по переписке! Раз уж обычный тебе светит — подумай над лексикой. А то он тебе «каша», а ты ему «огурец». Стыдно будет. И скрылся, довольно гогоча. Саша остался в раздевалке один. Посмотрел на телефон. На сообщение Максима. На «завтра вечером». На «приходи». И только тут до него дошло: завтра. Завтра вечером. У него встреча. С Максимом. На катке. Где они будут вдвоем. Он встал, потом сел. Потом снова встал. Сердце зашлось с тройной силой. Ладони вспотели. Он понятия не имел, что надеть, что говорить и как вообще вести себя на свидании с мужиком, который еще неделю назад казался ему недосягаемым божеством с доски почета. Но одно он знал точно. Все, что было до этого — просто фигня. Самое страшное ждало впереди. И оно называлось «завтра».

***

Саша готовился. Не то чтобы он знал, к чему именно, но он готовился. Тщательно подровнял бороду. Надел чистую футболку. Свитер — практический новый, кажется, лет пять назад мама дарила, а он так и не надел. Джинсы, которые сидели прилично. Даже волосы причесал — насколько это вообще было возможно. Он думал, что они пойдут куда-то. Может, в буфет на первом этаже, если тот еще будет работать — там был кофе, так себе, но терпимый. Может, даже в какое-нибудь место поблизости — Саша на всякий случай загуглил «кафе рядом со спорткомплексом открыто допоздна». Нашел два. Одно приличное, второе — шаурмичная. И тайно надеялся, что до шаурмичной не дойдет. В общем, он подготовился морально к разговору. К кофе. К тому, что они наконец сядут друг напротив друга и поговорят. Как нормальные люди. Как двое взрослых мужиков, которые… ну, которые… …которых связывал один поцелуй в прихожей и сообщение про кашу. Он пришел за пятнадцать минут до назначенного времени. На катке еще горел свет — Максим, как и обещал, задержался допоздна. Саша вошел, чувствуя, как колотится сердце, и увидел Заусалина у бортика. Тот стоял в своем обычном — черная водолазка, спортивные брюки, — и что-то записывал в планшет. — О, Рагулин, — Максим поднял голову. — Вовремя. Хорошо. Где коньки? Саша замер на полпути: — Что? — Коньки, — повторил Максим терпеливо. — Надеюсь, ты не в джинсах собрался на лед выходить? Или у тебя там, — он кивнул на Сашину ногу, — специальные, с лезвиями? — Я… — Рагулин растерянно оглядел себя. — Я свои домой увез. После тренировки. Я думал, мы… — Что — мы? — Ну… — Саша осекся. — Кофе там, чай? Или… — Кофе? — Максим поднял бровь. — Рагулин, ты зачем мне нужен в буфете? Ты мне на льду нужен. Пошли. И направился к выходу. Саша уныло поплелся следом, чувствуя, как его тщательно выстроенный план рассыпается в труху. Никакого кофе. Никакого разговора. Никакой романтики. Даже, блядь, шаурмы. Прокат, слава богу, еще работал. Сонный парень за стойкой выдал им две пары. Максим выбрал себе — быстро, по-деловому, как человек, который знает, что ищет, — и Саше сунул фигурные. Не хоккейные. С зубцами. — Я на таких не умею, — запротестовал Рагулин. — Научишься, — отрезал Заусалин. — Переобувайся. Через пять минут они были на льду. Пустой каток, приглушенный свет, та же сцена, что и тогда, в самый первый раз, а может даже из сна. Только теперь Максим пришел не в ботинках. И у Саши не было возможности сбежать. — Разминка, — скомандовал Максим. — Какая разминка?! — Обычная. Круг по часовой, круг против. Потом выпады. Потом растяжка. Поехали. И Рагулин поехал. На чужих, неудобных коньках, с непривычными зубцами на носке, которые то и дело цеплялись за лед. Он чувствовал себя коровой на льду — той самой, сравнением с которой Максим пугал юниорок. Но Максим не орал — ехал рядом и говорил спокойно, методично, как на тренировке: — Ногу выше. Выпад глубже. Спину держи, ты же не мешок с картошкой. Пока что не мешок. Саша краснел, пыхтел и старался. Мышцы, разогретые дневной тренировкой и теперь порядком остывшие, начинали гудеть уже после второго круга. А потом началось. Заусалин гонял его по льду, как своих девчонок. Те же упражнения. Те же связки. Тот же властный, не терпящий возражений тон. Даже музычку включил какую-то ритмичную на фоне. Только теперь — и Саша это чувствовал — прикосновения были другими. Не просто тренерскими. Осознанными. Когда он снова заваливал корпус на развороте, Максим подошел и положил ладонь ему на талию — твердо, как во сне. И ладонь не убралась. Задержалась. Скользнула чуть ниже, поправляя положение бедер. — Вот здесь, — сказал Максим буднично, и Саша не понял, о мышце речь или о чем-то еще. — Ты заваливаешь. Центр тяжести держи. Как в хоккее — ты же умеешь. — В хоккее не так, — выдавил Саша. — Конечно не так. Но принцип тот же. Тело должно слушаться. А твое сейчас не слушается. Будем исправлять. «Будем исправлять» прозвучало как угроза. И как обещание — одновременно. Они работали час. Может, больше. Саша потерял счет времени. Он взмок, несмотря на холод. Мышцы дрожали от непривычной нагрузки — фигурное катание задействовало совсем не те группы, что хоккей. Тут требовалась гибкость, которой у Саши отродясь не было. Требовалась пластика. Требовалось что-то, чего Саша в себе даже не подозревал. Максим поправлял его постоянно. Руками. Уверенно. Бесцеремонно. За бедро — «вот этой мышцей, я же говорил». За талию — «центр держи, куда поплыл?». За плечи — «разверни, ты не в берлоге». За колено — «согни, не ломайся». И каждый раз Саша чувствовал, как от прикосновений бегут мурашки. И каждый раз Максим говорил что-то до ужаса тренерское, и Саша не мог понять: издевается? Серьезно? Проверяет? «Издевается, гад, — думал он, снова падая на задницу. — Точно издевается». Но Максим не издевался. Он смотрел — внимательно, цепко, — как Саша реагирует. Когда тот начинал краснеть и зажиматься — Максим поддавал жару, доводя до предела. Когда Саша начинал злиться — Максим чуть сбавлял обороты, давая выдохнуть, и снова заходил на новый круг. К концу Рагулин уже ничего не соображал. Просто делал, что говорят. Просто позволял себя поправлять. Просто пил воду, которую Максим ему милостиво приносил от бортика. Просто существовал в этом странном, изматывающем, пограничном состоянии между «зачем я здесь» и «пусть это никогда не кончается». — Ладно, на сегодня хватит, — сказал наконец Заусалин, глядя на часы. — А то завтра не встанешь. — Я и так… — Саша попытался отдышаться, — …уже не встану. — Встанешь, — Максим чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли яда. — Душ прими. Мокрым на улицу не ходи. И ушел. Просто — собрал коньки, сдал в прокат, кивнул на прощание и ушел. А Саша остался сидеть на лавочке в сумрачном коридоре, глядя в потолок и пытаясь понять: что это, блядь, было? Это было свидание? Тренировка? Изощренная пытка? Какое-то извращенное фигурно-карательное испытание перед приемом в секту имени Максима Заусалина? Он ничего не понял. Вообще. Зато понял наутро. Проснулся и, кажется, сдох. Весь и сразу. Болело все. Вообще все. Включая мышцы, о существовании которых он даже не подозревал. Оказалось, у него есть какие-то стабилизаторы в паху — теперь он точно знал, где они находятся, потому что они орали. Какая-то мышца под лопаткой — зачем она вообще?! — ныла при каждом движении. Внутренняя поверхность бедра горела огнем, как будто он не крутился на льду, а рожал в муках. И икры. Боже, икры. От фигурных коньков нагрузка на икры была совсем другая, и теперь Саша ходил по квартире, как цапля на ходулях, — медленно, осторожно, держась за стены. В зеркале отражался не хоккеист. Отражался человек, которого переехал каток. В буквальном смысле — каток целиком, вместе с бортиками и осветительными приборами. На телефон пришло сообщение. Саша глянул — и застонал. «Как самочувствие? Болит? Надеюсь, болит. Значит, мышцы работали правильно. Если хочешь — в четверг повторим. К тому времени оклемаешься». Рагулин уставился на экран. Внутри боролись два волка. Первый — «да пошел ты нахер, садист хренов». Второй — «в четверг? Уже в четверг?!» И второй почему-то побеждал. Из кухни, как назло, выполз Леха — он приперся к Саше под полночь, желая лично услышать как все прошло и отметить за одно. Отметил, блядь. Кривов окинул Сашу мутным взглядом, оценил походку «цапля на костылях» и все понял без слов: — О, Заусалыч, судя по всему ты мне не все про свиданку свою рассказал? — Пошел ты, Лех. Леха усмехнулся и зашаркал к чайнику. А Саша мысленно уже представлял, как Кривов тихо, но отчетливо давится и чаем и своим воображаемым попкорном.

***

Четверг начался отвратительно. Саша проснулся с тем же ощущением, что и в среду: тело ломило, мышцы ныли, а какие-то особо зловредные сухожилия, о которых он узнал только во вторник вечером, все еще отказывались работать в полную силу. Утренняя тренировка превратилась в пытку: Петрович, уже второй день подряд увидев, что его лидер «не в форме», разразился такой тирадой, что полкоманды записывало на диктофон — для истории и мемов. — Рагулин! Ты, блядь, с лестницы наебнулся?! Ты двигаешься, как моя бабка после радикулита! Ты хоккеист или кто?! Где скорость?! Где реакция?! Где ты вообще, Рагулин, я тебя не вижу на льду! Саша молчал и терпел. Спорить было бесполезно. Рассказывать правду — «я тут с тренером по фигурке на свидания бегаю, и он меня заездил до полусмерти» — двусмысленно и самоубийственно. Оставалось только стиснуть зубы и работать. К концу тренировки он был злой. Очень злой. До чертиков. До белых точек перед глазами. Такой злости он не испытывал с тех пор, как в прошлом сезоне их выбили из плей-офф. Но тогда было на кого направить ярость — на соперников. А сейчас? Кто виноват? Заусалин. Кто затащил его на этот чертов лед? Заусалин. Кто гонял так, что Саша до сих пор ходил враскоряку? Заусалин. Кто написал «в четверг повторим», как будто так и надо? Заусалин. И к кому он, Саша, сегодня вечером добровольно попрется? Конечно же, к Заусалину. Потому что дурак. Потому что втрескался до синих яиц. Потому что, несмотря на все это, он ждал четверга с того самого момента, как получил сообщение. К вечеру ярость никуда не делась. Она просто улеглась, как угли в печке: сверху тихо, а внутри — жар. Рагулин пришел на каток первым. Под недоуменным взглядом парня в прокате сам взял коньки — на этот раз без напоминаний, время экономил. Переобулся, помялся в тамбуре. Максима еще не было — он задерживался с Юлькой, готовил ее к субботним соревнованиям. Саша слышал обрывки команд через открытую дверь: — Выше! Кривова, выше ногу, ты не на дискотеке! Еще раз! И захват поменяй на вращении, я тебе сто раз говорил! Потом Юлька пробежала мимо — взмыленная, но довольная, — бросила на ходу «привет, Саш» и исчезла в коридоре. А в дверях появился Максим. — О, — сказал он, заметив, что Саша уже на коньках. — Прогресс. Сам догадался. Уже неплохо. — Я стараюсь, — процедил Саша. — Похвально. Разминку помнишь? Поехали. И они поехали. На этот раз Заусалин был еще жестче. Может, потому что видел: Саша уже не тот растерянный увалень. Может, потому что соревнования на носу, и тренерский режим включился на полную. А может, потому что хотел проверить — на что Рагулин способен, когда его довести до ручки. — Выше. Выше, я сказал. У тебя что, ноги от спины растут? От бедра, Рагулин, от бедра. — Я поднимаю! — Ты дергаешь. Это не поднимание. Это предсмертная конвульсия. Давай снова. Саша делал. Снова. И снова. И снова. Челюсть свело от напряжения. Пот заливал глаза. Мышцы дрожали. Тот самый базовый элемент — простая «ласточка», даже не прыжок, — не получался. На одной ноге Саша стоял, на двух — тоже, а вот вытянуть корпус параллельно льду и удержать равновесие… — У меня четырехлетки лучше держат, — заметил Максим. Саша зарычал. Буквально — глухо, утробно. И попробовал снова. Вышло еще хуже. — Рагулин, ты не на клюшке висишь. Расслабь плечи. Дыши. — Я дышу! — Ты пыхтишь. Это разное. Максим подкатился ближе, чтобы поправить — привычным, тренерским жестом. Протянул руку к Сашиной талии — и тот перехватил ее. Резко. Крепко. Пальцы сомкнулись на запястье Максима — медвежья хватка хоккеиста, привыкшая держать клюшку в силовой борьбе: не вырвешься. Они замерли. Рагулин смотрел на Максима — и не узнавал себя. Внутри кипело. Ярость — та самая, четырехблядская, что копилась с утра, со вторника, да, блядь, с того самого первого раза, когда Максим вышел на лед в ботинках и сказал «ты не так это делаешь». Ярость на себя — за то, что не может. На него — за то, что доводит. На эту чертову «ласточку», которая не получалась. На все. Он тяжело дышал. Грудь ходила ходуном. В висках стучало. И в этот момент он даже не знал, чего хочет больше: врезать Максиму по его красивому, надменному лицу. Или схватить за плечи, повалить прямо на лед и… Заусалин смотрел на него в ответ. Без страха. Без удивления. Скорее — с интересом. Будто он ждал этого с самого начала. — Рагулин… — начал он, и по тону было ясно, что сейчас последует что-то язвительное. Саша не дал ему договорить. Просто дернул за перехваченное запястье — вперед, на себя, — и поцеловал. Буквально впечатался. Зло. По-взрослому. Без неловкости, без смущения, без мыслей «а можно ли». Можно. Еще как, блядь, можно. Губы в губы, жестко, требовательно — да так, что Максим чуть покачнулся на коньках. И ответил. Не оттолкнул. Не укусил. Не выдал саркастическое «наконец-то». Просто ответил — так же жестко. С тем же самым голодом, который, оказывается, копился не только у Саши. Поцелуй длился долго. Может, минуту. Может, вечность. А когда они наконец оторвались друг от друга — оба тяжело дыша, оба с бешеным пульсом, — Максим посмотрел на Сашу. И усмехнулся. Не язвительно. Не холодно. Удовлетворенно. — Вот это другой разговор, — сказал он. Рагулин все еще держал его за запястье. Сжимал — крепко, до побелевших костяшек. И Максим не вырывался. — Ты специально, — прохрипел Саша. — Все это. Специально. — Конечно, — ответил Заусалин спокойно. — Ты бы иначе не решился. Рагулин, ты что думал, я не заметил, как ты на меня пялишься? — Я… — Молчи, — Максим высвободил руку — не резко, спокойно, — и положил ладонь Саше на грудь, туда, где под тканью толстовки бешено колотилось сердце. — Я все видел. С самого начала. И что ты краснеешь. И что два слова связать не можешь. И то, как по льду стелешься, когда я мимо прохожу. Ты думал, я слепой? Саша молчал. Смотрел на него — и не мог отвести взгляд. — Я просто ждал, когда ты перестанешь херней страдать, — сказал Максим тихо. — И вот — перестал. Молодец. — Я тебя чуть не ударил, — признался Саша. — Я заметил. Это было горячо. Саша моргнул: — Чего? — Ничего, — Максим убрал ладонь с его груди, откатился на шаг. — На сегодня тренировка окончена. Душ прими. Мокрым… — …если ты сейчас скажешь «на улицу не ходи», я за себя не ручаюсь, — перебил его Саша. Заусалин замолчал. Посмотрел на него долго — и улыбнулся. Не усмехнулся. Улыбнулся — открыто, тепло, так, как никогда раньше. — Тогда едем ко мне, — сказал он. — У меня душ есть. И чай. Саша замер: — Чай? — Чай-чай. Поехали, Рагулин. Второй раз я тебя на лед целоваться не потащу — холодно и жестко. Ты заслужил нормальные условия. И он покатился к бортику — легкий, быстрый, уже не тренер, а просто Максим. Саша помялся еще секунду, глядя ему вслед. Потом улыбнулся — широко, идиотски, до ушей — и покатился следом. Квартира у Максима была под стать ему самому. Чистая, светлая, без лишних вещей. Никакого бардака, никаких курток на холодильнике. Все на своих местах. Минимализм, граничащий с аскетизмом, — но уютный. В гостиной — книжные полки до потолка, в спальне — широкая кровать, на кухне — идеально чистые столешницы. Саша успел заметить все это мельком — пока Максим, едва они переступили порог, не прижал его к стене в прихожей и не поцеловал так, что все мысли о дизайне интерьера вылетели из головы раз и навсегда. — Душ, — сказал Максим, отрываясь от его губ. — Ты мокрый после тренировки. Снимай это все. — Может вместе? — ляпнул Саша и сам удивился, что смог сказать это не краснея. Максим усмехнулся: — Размечтался. Сначала сам. Я тебя потом проверю. И ушел на кухню — ставить чайник. Душ был горячим. Очень кстати — мышцы после катка гудели. Саша стоял под водой, упирался ладонями стену кабины и пытался осознать, что происходит. Он в квартире Максима. Максим сейчас в соседней комнате. И они только что целовались у входной двери, как будто это было самым обычным делом. Никакого буфета. Никакого кофе. Никаких разговоров о погоде и расписании тренировок. И Рагулин был этому невероятно, до дрожи рад. Когда он вышел из душа — распаренный, с мокрыми волосами, в полотенце на бедрах, — Максим уже ждал его в коридоре. Прислонился к стене, скрестил руки на груди, окинул взглядом. Оценивающим. Тренерским. И только огонек в глазах выдавал, что тренерское тут — только оболочка. — Мышцы горячие? — спросил он. — А?.. — Разогретые, спрашиваю. После душа. Это хорошо. — Зачем тебе?.. — Бонусная тренировка, Рагулин. Ты что думал, мы ограничимся упражнениями на льду? И шагнул вперед. Проверка выносливости продолжилась в горизонтальном положении. Едва Саша успел выйти из душа — и вот он уже утащен коридором в спальню. Не стоит, а полулежит-полупадает на край кровати, вцепившись в чужие плечи, запутавшись в полотенце, которое куда-то делось в первые же секунды. Максим навалился сверху — и это было правильно. Единственно правильно. Потому что Саша, при всей своей силе, сейчас совершенно не знал что делать. Раздеть — да. Целовать до одури — конечно. Руками неуклюже пошарить, как школьник впервые дорвавшийся до голого тела — всегда пожалуйста. А вот как дальше, чтобы херни не сотворить и в грязь лицом не ударить — тут уже Саша с высоты своего абсолютно гетеросексуального опыта терялся. Может стоило давным-давно на сборах с пацанами за компанию рукоблудить? Все равно потом не увиделись бы, зато знал бы сейчас чего да как… Но Максим не дал Рагулину сорваться в постыдное самокопание на тему своей маленькой роли в мире большого секса — просто принял с тренерским усердием все командование на себя. Вел, направлял и поправлял — как на льду. Подсказывал сбивчиво «не так» — и тут же показывал как надо. И пальцы, его чертовы пальцы, которые столько раз ложились на Сашино тело «по-тренерски», теперь ложились по-другому. По-настоящему. Максим не был нежным. Он был требовательным, внимательным, дотошным — как и во всем, что делал. И Саша, который полжизни провел в мужской раздевалке, никогда не думал, что с мужиком может быть так… правильно. Пусть одними руками, но — черт побери! — так горячо. Так в точку. — Вот здесь, — шептал Максим, и Саша уже даже не пытался понять, про мышцу речь или про что-то еще. — Чувствуешь? — Да, — выдыхал Саша. — Да. Блядь. Да. — Вот и молодец. Можешь, когда хочешь. И Саша таял. Плавился. Разлетался на куски и собирался обратно в чужих руках. Чай они в ту ночь так и не выпили.

***

Утро безжалостно ворвалось в Сашину реальность, как врывается в квартиру ОМОН. Без предупреждения. С ноги. Солнце било в незашторенное окно. С улицы доносились редкие звуки просыпающегося города. Рагулин лежал на спине в чужой постели и боялся пошевелиться. Мышцы, которые он вчера нагрузил на льду, за ночь не восстановились. Мышцы, которые он нагрузил ПОСЛЕ льда, — о, эти вообще орали благим матом. Внутренняя поверхность бедер, поясница, плечи, шея — все ныло, тянуло, пульсировало. Саше казалось, что у него болит даже мозжечок — если тот вообще может болеть. Он осторожно приоткрыл один глаз. Затем второй. Рядом никого не было. Зато из кухни доносился бодрый звон посуды и запах свежесваренного кофе. Рагулин застонал и попытался сесть. Получилось не с первого раза — пресс отозвался такой болью, будто Саша качал его не вчера, а вообще никогда в жизни. На вторую попытку он все-таки принял вертикальное положение, спустил ноги с кровати и замер, переводя дыхание. Из зеркала в дверце шкафа-купе на него смотрел… ну, не хоккеист, это точно. Смотрел мужик с засосами на плечах и с совершенно одуревшим, но при этом счастливым лицом. — Охуеть, — прошептал Саша своему отражению. — Проснулся? — раздалось от двери. В проеме стоял Максим. Свежий, бодрый, как огурчик. Уже одетый — домашние штаны, футболка, прическа, будто и не было этой ночи. В руках — две кружки с дымящимся кофе. Рагулин было встрепенулся, чтобы прикрыться, но от резкого движения прострелило в боку и Саша, прикусив губу, едва не завалился на постель обратно. — Как самочувствие? — в голосе Максима звенело плохо скрытое ехидство. — Я… — прохрипел Рагулин, наплевав на смущение за собственные голые телеса. — Я умер. — Врешь. Умершие не разговаривают. — Я зомби. Восставший из ада. Мне больно. — Если больно — значит живой, — Максим отпил кофе. — Значит, мышцы работали. Все. Даже те, о которых ты не знал. — Я теперь знаю. Я теперь о всех знаю. И все они болят. Заусалин подошел ближе, протянул ему вторую кружку. Саша обхватил ее обеими руками и сделал глоток. Кофе был горячий, крепкий, с каплей молока — именно так, как он любил, хотя не помнил, чтобы говорил об этом Максиму. Вчера вообще было как-то не до разговоров. — Ты как вообще? — спросил Саша. — Я? — Максим сел на край кровати. — Нормально. Привык к нагрузкам. — Это несправедливо. — Это жизнь, — Максим помолчал, глядя на Рагулина с каким-то новым, утренним, не тренерским выражением. — Кстати, ты знаешь, что ты храпишь? — Я не храплю! — Храпишь. Негромко. Но факт есть факт. Саша открыл рот, чтобы возразить, но Максим вдруг наклонился и поцеловал его — легко, почти невесомо, в уголок губ. — Молодец, — сказал он. — И на льду молодец, и после. Я не разочарован. Рагулин моргнул. Комплимент был настолько в стиле Заусалина — сухой, почти деловой, — что он не выдержал и засмеялся. Смеяться было больно, пресс напомнил о себе тут же, но Саша смеялся. — Ты невозможный человек, — выдохнул он. — Я в курсе. Максим отобрал у него пустую кружку и направился на кухню, бросив у порога: — Завтрак через десять минут. Каша. Настоящая. Овсяная. Тебе нужны углеводы. И белок. И, судя по твоему состоянию, хороший массаж. — Ты сделаешь мне массаж? — Саша неверующе вскинул брови. — Я сделаю тебе кашу. А массаж — это бонус. Если заслужишь. Рагулин проводил его взглядом и снова улыбнулся. Идиотская, счастливая улыбка приклеилась намертво и не желала уходить. Еще немного отсидевшись, он, натянув хотя б штаны, кое-как доковылял до кухни, где Максим уже колдовал у плиты. Сел за стол — модный какой-то, явно не из Икеи или Авито. Уставился на прямую спину Заусалина, на его точные движения, на привычную сосредоточенность — и подумал: вот так Максим, наверное, делал все. Кашу. Тренировку. Секс. Жизнь. Собранно. Четко. Без суеты. И хорошо. — Кстати, — сказал он, глядя в спину Максима, — в субботу соревнования у Юльки. — Я знаю, — отозвался Заусалин, не оборачиваясь. — Я там буду. Как тренер. — Я тоже буду. Как… — Саша осекся. — А в качестве кого я там буду? Максим обернулся. Посмотрел на него — лохматого, помятого, со следами бурной ночи на коже. И усмехнулся. — В качестве… моего гостя. Иди, умывайся. Каша стынет. Рагулин поднялся. Как киборг на прямых ногах дошкандыбал до ванной. Умылся, посмотрел на себя в зеркало. И понял: он счастлив. Абсолютно. Бесповоротно. До боли в мозжечке.