лед и пламень

Спортивный комплекс «Юность» гудел, как улей. Районные соревнования по фигурному катанию — не чемпионат мира, конечно, но для участников и их родителей событие приравнивалось по масштабу к Олимпиаде. Девочки в блестящих костюмах носились по коридорам, разминались, нервно поправляли прически. Тренеры сверялись с планшетами. Родители занимали места на трибунах, вооруженные букетами, мягкими игрушками и видеокамерами. Саша сидел в третьем ряду, закутанный в шарф до самого подбородка. Шарф был не по погоде. В помещении было тепло — даже жарко, если честно. Но Саша скорее умер бы от теплового удара, чем снял бы его. Потому что под шарфом скрывались засосы. Много засосов. На шее, на ключицах, даже где-то под ухом — там, куда Максим добрался ночью с особой тщательностью. Если Леха увидит — пизда рулю. В буквальном смысле. Леха, кстати, сидел рядом и ничего пока не замечал — он был занят: комментировал выступления, болел за Юльку, спорил с отцом насчет оценок. Мама Лехи, тетя Лена, сидела чуть поодаль и сжимала в руках букет. Дед дремал, обнимая плюшевого зайца. Все как обычно. — Че ты как капуста? — Кривов на секунду отвлекся от выступлений и подозрительно уставился на Сашу. — Жарко же. — Горло болит, — просипел Саша. — Простыл. — Ага, — Леха прищурился. — Простыл. На катке. С фигуристами. С кем конкретно простывал? — Отвали. — И взгляд у тебя какой-то странный… И тут Саша пожалел, что не нацепил на нос солнечные очки. Выглядел бы как идиот, зато его, наверняка блядоватые, глазки были бы скрыты от чужого внимания за темным стеклом. Кривов интерпретировал его молчание по-своему. — Опять тренировка? — Да. В четверг была. Ты же знаешь. — Знаю, — Леха помолчал. — Только то был четверг, а сегодня суббота. Ты до сих пор не отошел? Или были еще… дополнительные занятия? Саша ничего не ответил. Просто выше поднял шарф и сделал вид, что очень увлечен выступлением какой-то незнакомой девочки в розовом. Леха хмыкнул, но допрос отложил — на лед вышла Юлька. Она была в синем — том самом костюме, в котором Саша видел ее на тренировках. Собранная, серьезная, совсем не похожая на ту мелкую вымогательницу, что требовала три пачки наклеек за номер тренера. Заиграла музыка — что-то классическое, с надрывом, — и Юлька начала. Рагулин смотрел и, кажется, впервые понимал, что это такое — фигурное катание. Не как зрелище, не как видео, а как спорт. Как труд. Юлька прыгала — и он видел, сколько сил вложено в каждый прыжок. Вращалась — и он вспоминал, как сам пытался и падал. Делала дорожку — и он узнавал те самые элементы, которые Максим гонял на тренировках. Каталась она хорошо. Очень хорошо. Но в концовке программы, на последнем прыжке, чуть-чуть недокрутила — и приземлилась с помаркой. Саша услышал, как Леха рядом тихо выругался, а тетя Лена ахнула. Когда объявили оценки, стало ясно: второе место. До первого не хватило чуть-чуть — каких-то полутора баллов. — Да еб…шкин кот! — Леха хлопнул себя по колену. — Полтора балла! Обидно же. Но Юлька, казалось, не расстроилась. Она стояла на пьедестале — с серебряной медалью на шее, раскрасневшаяся, счастливая, — и улыбалась во весь рот. Рядом суетились родители, дед проснулся и хлопал громче всех, тетя Лена чуть не плакала от гордости. Семья ликовала. Второе место — это медаль. Это результат. Это повод отмечать. После церемонии они спустились в фойе. Юлька подбежала первой — сияющая, все еще в костюме, с медалью на груди. — Саш, ты видел?! Я вторая! — Видел, — Саша улыбнулся и осторожно погладил ее по залакированной в прическу голове. — Молодец. Круто. — У меня последний прыжок не получился, — тут же нахмурилась она. — Я могла лучше. Но все равно медаль! — Конечно, медаль. Ты заслужила. Из толпы вынырнул Максим. В костюме, а не в привычной водолазке. При галстуке. С планшетом. Официальный до жути, собранный — тренер до кончиков ногтей. Подозвал к себе Юльку, та подскочила и тут же вытянулась по струнке. — Кривова, — сказал он. — Второе место — неплохо. Но последний прыжок ты завалила. Знаешь почему? — Недокрутила, — покаялась Юлька. — Заход не с той ноги. — Именно. С понедельника работаем над этим. Гонять буду так, что от мыслей о булках тошнить будет. Юлька вздохнула, но кивнула. А потом Максим — впервые за все время — добавил: — Но сегодня — молодец. Медаль обмыть можно. Торт разрешаю. Один кусок. Юлька просияла, бросилась обратно к родителям. Тетя Лена тут же засуетилась: — Саш, мы отмечать едем! В ресторан, всей семьей! Ты с нами, конечно! — Я… — начал Рагулин и осекся. Потому что почувствовал взгляд. Максим стоял чуть поодаль — разговаривал с кем-то из судей, но смотрел на Сашу. Пристально. С тем самым выражением, которое Рагулин уже научился читать. Не тренерским. Личным. И Саша понял: отмечать он сегодня будет. Обязательно. Но не сидя в ресторане. — Я это… — замялся он. — Потом может быть. У меня дела еще. — Какие дела? — подозрительно спросил Леха. — Взрослые, — ответил Саша. — Ага. Взрослые. С фигуристами, — Леха посмотрел на него, потом скосил глазами на Заусалина, потом снова на Сашу. Хмыкнул. — Ладно, Рагула, иди. Но завтра — подробности. С меня пиво, с тебя явка с повинной. Саша хотел возразить, мол, какие тебе, Кривов, подробности, хоть раз своей рыжей-бесстыжей башкой подумай, но Леха уже отвернулся — помогал Юльке собирать цветы и мягкие игрушки, которые надарили знакомые и родители. Тетя Лена еще что-то говорила про ресторан, про то, чтобы Саша обязательно заехал к ним вечером, но Рагулин уже не слушал. Он смотрел на Максима. А Максим — уже без планшета, освободившийся от судейского разговора — скользнул мимо и тихо, одними губами, сказал: — Машина у служебного выхода. И пошел дальше, как ни в чем не бывало. Тренер. Профессионал. Мастер конспирации. Саша постоял еще минут пять, чтобы не вызывать подозрений. Поговорил с тетей Леной, пообещал зайти в гости на неделе. Потрепал Юльку по рыжей макушке — «молодец, мелкая, крутая медалька». Перекинулся с Лехой парой фраз — «завтра созвонимся». А потом, стараясь не выдавать своего волнения, потрусил к служебному выходу. Сердце колотилось. Шарф все еще был намотан до подбородка. У выхода, чуть поодаль, стояла черная машина Максима. Двигатель работал. Максим сидел за рулем и ждал. Рагулин, как послушный мальчик, забрался внутрь. Закрыл дверь. Выдохнул. — Ну что, — сказал Максим, трогаясь с места. — Как тебе соревнования? — Юлька — молодец. Я не ожидал, что это так… интересно. — А ты думал, мы тут просто в лосинах скачем? — Я уже так не думаю, — честно ответил Саша. — Месяц как не думаю. Максим усмехнулся. Вел машину плавно, уверенно — как и все, что он делал. За окнами проплывал вечерний город, и Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему хорошо. Просто хорошо. Рядом с этим человеком. В этой машине. С ноющими мышцами и засосами под шарфом. Он был счастлив, как может быть счастлив только человек, которому не надо никуда бежать и ничего скрывать. По крайней мере, здесь. Сейчас. — Куда едем? — спросил он. — Ко мне, — прозвучало в ответ. В комнате было темно. Только фонарь за окном рисовал на потолке размытые желтые полосы. Одеяло сбилось в ногах, подушка сползла на пол, а где-то в стороне сиротливо белела рубашка Максима — Саша стащил ее с него еще в первом заходе, где-то сразу после брюк, и с тех пор не вспоминал, куда бросил. Сам Саша лежал пластом и пытался вспомнить, как дышать. Два захода. Под четким руководством Заусалина конечно, но два. Он сам от себя такого не ожидал — думал, после ночи четверга и последующего отходняка сдуется на первом же разе. Завалится по-свинки на бочок и захрапит. Кажется, именно это скотское поведение и довело его бывшую до окончательного разрыва, а что поделать если после тренировок он был укатанный настолько, что его хватало только на базовые потребности. Но тут все было иначе. База — базой. А организм, натренированный годами хоккея, неожиданно выдал резервный ресурс. Или, может, дело было в Максиме, который, несмотря на свое уязвимое положение, умудрялся менторским тоном выдавать руководство к действию — да так, что Саша из кожи вон лез, чтобы соответствовать возложенной на него высокой миссии. Максим лежал рядом — все еще немного запыхавшийся, но уже собранный. Всегда собранный. Даже сейчас, когда оба были мокрые, разгоряченные и совершенно голые, он умудрялся выглядеть так, будто мог в любой момент встать и провести тренировку. — Над техникой еще работать и работать, — заметил он задумчиво, глядя в потолок. Саша поперхнулся воздухом: — Ты сейчас серьезно?! — Абсолютно. У тебя таз на второй фазе уходит не туда. Я же говорил — центр тяжести… — Максим! — Саша приподнялся на локте. — Ты сейчас, в постели, после всего, даешь мне тренерские замечания?! — А когда еще? — Заусалин чуть повернул голову, и в полутьме блеснула усмешка. — После тренировки ты убегаешь. На катке ты краснеешь. А тут ты расслаблен и восприимчив. Идеальный момент. Саша застонал и рухнул обратно на подушку: — Ты невыносим. — Да, ты говорил. Они замолчали. Тишина была теплой, уютной — такой, в какой не надо ничего изображать. За окном проехала машина. Холодильник на кухне загудел, потом стих. Саша смотрел в потолок и думал. — Слушай, — сказал он наконец. — А ты всегда такой? — Какой? — «Быстрее, выше, сильнее». Я серьезно. Ты на льду такой. В постели такой. В жизни — такой. Это вообще выключается когда-нибудь? Заусалин не ответил сразу. Саша уже подумал, что тот отшутится или переведет тему, но Максим вдруг сказал — спокойно, без усмешки, без тренерского тона: — Это все фигурное. — Что? — То, что ты называешь «быстрее, выше, сильнее». Это оттуда. Из фигурного катания. Мы же еще мелкими на лед встаем. В три года, в четыре, в пять — кто когда. И нас сразу начинают ломать. Саша притих. Максим говорил вполголоса, глядя в потолок — и явно не Саше. Скорее — себе. Или тем, кто его когда-то ломал. — Не физически, — продолжал он. — Морально. Ментально. Там иначе нельзя. Ты выходишь на лед — и тебя оценивают. За каждый прыжок, за каждое вращение, за каждый жест. Тренер орет, что ты жирный и кривоногий. Судьи занижают оценки, потому что ты не из той федерации. Родители смотрят с трибун будто ты их последняя надежда. И ты в какой-то момент своим детским неокрепшим мозгом понимаешь: если не будешь быстрее — тебя обойдут. Выше — не заметят. Сильнее — задавят и не вспомнят. — Это пиздец, — тихо сказал Саша. — Да, — Максим чуть усмехнулся. — Но я выжил. Карьеру, правда, рано закончил — травма, — но выжил. В тренеры пошел. И знаешь, что самое смешное? Я теперь сам такой же. Ломаю своих девчонок, чтобы они выжили. Чтобы их не сломали другие. Он замолчал. Потом добавил — еще тише, словно признаваясь: — И никто не задерживается. — В смысле? — Со мной. Ни бабы, ни мужики. Дольше года никто не выдерживал. Сначала вроде нормально: я занят, они заняты, всем все удобно. А потом начинается. «Ты со мной холодный». «Ты эмоционально недоступный». «Тебе никто не нужен». «Ты не умеешь любить»… Максим произносил эти фразы ровно, без эмоций, — как заученные роли, которые он слышал столько раз, что они уже не ранили. Или ранили, но он не показывал. — И в какой-то момент я забил, — сказал он. — На отношения. На все это. Потому что если приспичит — всегда найдется кто-нибудь. Одинокая мамочка с трибун. Чей-нибудь гулящий папочка. Просто кто-то незнакомый из бара… Все свое получают и можно расходиться. Без обязательств. Без истерик. Удобно. Рагулин слушал. В груди что-то сжималось — медленно, туго, как пружина. Ему хотелось сказать что-то, но он не знал что. Сказать «я не такой»? Сказать «я не уйду»? Сказать «ты не холодный, ты — горячий»? Все это звучало бы глупо. Пафосно. Как в дешевом кино. И еще ему хотелось спросить — а особенный ли он сам. Исключение ли он в выверенной до минуты жизни Максима. Или он — просто еще один незнакомец, которому повезло оказаться рядом в нужное время. Но Саша не спросил. Не потому, что не хотел знать ответ. А потому, что боялся его. Боялся, что Заусалин спокойно, ровно, без эмоций скажет: «Ты — хороший. Но ничего особенного». Или того хуже — промолчит. И тогда все, что было между ними — лед, прикосновения, поцелуй в прихожей, две ночи, — все это окажется просто еще одной «связью без обязательств». А Саша хотел считать себя особенным. Не потому что мама так сказала, а для Максима. Он лежал в темноте, смотрел на желтые полосы от фонаря на потолке и молчал. А потом — сам не зная зачем — протянул руку и накрыл ладонь Заусалина своей. Просто положил. Без слов. Без требований. Максим не убрал руку. Только чуть шевельнул пальцами — не то погладил, не то просто обозначил присутствие. — Ты странный, Рагулин, — сказал он негромко. И Саша не понял по тону: комплимент это или диагноз. — Я знаю, — ответил он. — Ты говорил. Они замолчали. А потом Максим вдруг повернулся на бок — лицом к Саше — и уткнулся лбом в его плечо. Молча. Без объяснений. Просто — прижался и замер. И Саша лежал, боясь дышать, и чувствовал, как ресницы Максима щекочут его кожу, как чужое дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. И думал, может, это и есть ответ? Может, Максим не сказал — но показал? Он не знал. Но на всякий случай не убирал руку. И не задавал вопросов. Завтра он, наверное, спросит. Или не завтра. Или никогда. Но сегодня — достаточно было просто лежать рядом, и «холодный» Максим Заусалин спал, уткнувшись лицом в плечо хоккеиста, которого он почему-то не прогнал. В отличие от всех предыдущих. Пока не прогнал.

***

Новая неделя началась с того, что Саша перестал падать. В прямом смысле. На тренировках он больше не залипал на чужого тренера, не пропускал силовые приемы, не замирал с клюшкой в руках, провожая взглядом спину в черной водолазке. Теперь он работал. Четко, жестко, с той самой спортивной злостью, которую Петрович так ценил. Шайба слушалась, ноги несли, корпус держал. Петрович не мог нарадоваться. — Рагулин! — орал он через весь каток, но теперь это был не гневный ор, а почти ликующий. — Вот это я понимаю! Вот это работа! Ты что, с женой помирился?! — У меня нет жены, — отвечал Саша, не сбавляя скорости. — Тогда заведи! Поссорься и помирись! Потому что когда ты такой — ты машина! Зверь! Танк! Рагулин усмехался и катился дальше. Жену он не завел. Зато завел кое-кого другого. В прямом и переносном смысле. И этот кое-кто сейчас стоял на противоположной стороне катка, за перегородкой, и распекал очередную юниорку за сорванное вращение. — Сомова, ты на лед вышла или на прогулку?! Где захват?! Где спина?! Я тебя спрашиваю — где спина?! Ты ее дома оставила?! Саша скосил глаза. Заусалин был в своей стихии — собранный, резкий, с планшетом в одной руке и с бесконечным запасом язвительных комментариев. Юниорка что-то лепетала в оправдание, но Максим уже махнул рукой — «еще раз, и чтобы я видел работу». Саша хмыкнул про себя. Он-то знал, что у Максима бывает другое лицо. И что этим ртом он умеет не только оскорблять. Да и эти витиеватые, хлесткие реплики в постели звучали совсем иначе — тише, интимнее, с хрипотцой. «Еще раз, и чтобы я видел работу» — сказанное не на льду, а в темноте спальни, имело совсем другой вес и значение. И Сашу это заводило. По-своему. Чего он от себя и не ожидал. Он на всякий случай отвел взгляд и вернулся к тренировке. Еще круг. Еще бросок. Еще передача. Через час, в коротком перерыве, когда хоккеисты отошли к бортику попить воды, Рагулин снова глянул через перегородку. Максим как раз закончил с группой и что-то записывал в планшет. На секунду поднял голову — и их взгляды встретились. Не дольше пары секунд. Никаких улыбок. Никаких кивков. Кто другой наверняка бы решил, что Заусалин попросту раздражен на шумную ватагу. Но Саша прочитал в этом взгляде все, что нужно. «Вижу тебя. Вечером. Жди». Или что-то в этом роде. Правда маленьким, очень маленьким шрифтом. Подавив зудящее желание подкатиться ближе, чтобы разглядеть наверняка, Саша отвернулся, пряча усмешку. — Че лыбишься? — Леха вынырнул откуда-то сбоку, шумно отхлебывая из бутылки. — Ниче. Хорошая тренировка. — Ага. Хорошая, — Кривов оглядел его. — Слушай, Рагула, ты меня пугаешь. Саша флегматично вскинул бровь. — Ты спокойный. Ты собранный. Ты не огрызаешься, — Леха загибал пальцы. — Ты работаешь, как проклятый. — Еще палец. — У тебя лицо, будто ты выспался и съел чего-то вкусного. — Пятый палец. — Это ненормально. — Тебе не угодишь, — Саша пожал плечами. — То я вареный, то я слишком бодрый. Определись. — До матча еще недели две, — продолжал Леха, игнорируя его. — А ты уже выглядишь не как региональный хоккеист, а как звездный новичок КХЛ. Прямо влажная мечта тренера. Рагулин чуть не подавился водой: — Чего?! — Влажная мечта тренера, — повторил Леха с расстановкой. — Такой, знаешь, идеальный игрок, которому не надо орать, который сам все делает и еще других подгоняет. Петрович на тебя молится последние дни. Ты вообще заметил? — Заметил, — буркнул Саша. — И я заметил, — Кривов задумчиво покрутил бутылку в руках. — А еще я заметил, что ты не уточнил, какого именно тренера я имею в виду… Саша замер. Леха смотрел на него — без подкола, без ухмылки, просто смотрел. Потом медленно, очень медленно улыбнулся: — Ладно, Рагула. Можешь и дальше молчать как партизан. Тем более что ты даже не огрызнулся на «влажную мечту». Это прогресс. Раньше ты бы уже клюшкой в меня запустил. — Может, я стал терпимее к идиотам. — Может. А может, ты просто перестал страдать херней и счастлив, — Леха допил воду, захлопнул крышку и вдруг добавил тихо, чтобы слышал только Саша: — Я рад. Правда. Ты хороший стал. Не то чтобы ты был плохой, но… ты понял. Саша посмотрел на друга. Рыжего, наглого, вездесущего. Который все знал. Который не осуждал. Который, кажется, искренне радовался. — Спасибо, — сказал Саша. — На здоровье, — Леха хлопнул его по плечу. — Только не расслабляйся. Через две недели игра. Если ты к тому моменту не станешь еще лучше, Петрович нас всех съест. А я еще молодой, я жить хочу. — Я стану, — пообещал Саша. — Я над техникой работаю. — Над какой именно? — уточнил Леха, и его ухмылка стала совсем уж неприличной. Рагулин все-таки запустил в него бутылкой. Но не попал. И не очень-то старался. Леха заржал, откатился подальше и довольно захрустел воображаемым попкорном. А Саша вернулся на лед, чувствуя, как неожиданно греет холодное освещение катка и как где-то на другой стороне Максим бросает очередной короткий взгляд. И это было хорошо. Очень хорошо.