лед и пламень

Саша прибрался. Впервые за долгое время — по-настоящему, а не просто «зашвырнуть куртки в коридор и смахнуть крошки на пол». Он пропылесосил диван, протер пыль на подоконнике, вымыл полы на кухне и даже поменял постельное белье — на свежее, без дырок и выцветших разводов. Лампочку в прихожей вкрутил новую, а то старая моргала. Разобрал завал из кроссовок у двери. Отнес на помойку мешок пустых банок из-под пива, которые удивительным образом обнаруживались по всей квартире. Даже зеркало в ванной протер — впервые за год, наверное, — и теперь оно не было покрыто загадочными разводами от зубной пасты. В общем, он сделал все, что мог. Квартира все еще была старой, с батиным ремонтом и обоями, которые помнили перестройку. Но теперь она хотя бы не выглядела как место преступления. Максим пришел ровно в восемь. Вошел, огляделся, снял куртку. Повесил ее на вешалку — Саша специально освободил крючок, — и ничего не сказал. Ни про обои, ни про скрипучий пол в коридоре, ни про сколоченный еще дедом гарнитур в прихожей, запчасти которого видали виды еще при Брежневе. — Чай? — спросил Саша. — Позже. Сначала показывай, где тут у тебя что. Ты вроде хотел, чтобы я наконец оценил твою берлогу. — Там нечего оценивать. — Оценивать всегда есть что, — Заусалин прошелся по коридору, заглянул в ванную, в кухню. — Нормально. Уютно. По-твоему. — Это комплимент? — Это констатация факта. Я и не в таких клоповниках бывал — по соревнованиям когда ездил, нас в такие общаги селили, что твоя квартира по сравнению с ними — пятизвездочный отель. Здесь хотя бы чисто и тараканы не бегают. — Тараканов нет, — смело заверил Рагулин. — Паук был, но я его выселил. — Куда? — В подъезд. Он не обиделся. Максим усмехнулся и прошел в комнату. Остановился у дивана — старого, продавленного, с вечно скрипящими пружинами (Саша отчего-то был уверен, что именно на этом диване 26 лет назад родители его и настругали, но доказательств у него не было). Заусалин тем временем положил ладонь на сидение, чуть надавил, и диван отозвался протяжным, жалобным скрипом. — Интересно, — сказал Максим задумчиво. — Скажи-ка, Рагулин, сколько раз и в каких позах ты меня на этом диване представлял? Саша, который как раз входил следом, споткнулся на ровном месте: — Чего?! — Ну, — Максим обернулся, и в его глазах плясало затаенное ехидство, — ты же думал обо мне до того, как мы… сошлись. Я прав? Представлял? — Я… — Вот и расскажи. Мне интересно. В познавательных целях. Саша открыл рот. Закрыл. Почувствовал, как краснеют уши — старая добрая реакция, которую он, казалось, уже перерос. — Нисколько, — выдавил он. — Врешь. — Не вру! Я… я не на диване. — А где? — Максим приподнял бровь. — В душе, — сдался Саша, стыдливо отводя глаза. — В основном в душе. Потому что тут… ну, диван скрипит, я еще мелким знал. А в душе вода значит… шумит. И простыней не надо. Заусалин посмотрел на него. Потом перевел взгляд на диван. Потом снова на Сашу. И расхохотался — негромко, но искренне, с теплой хрипотцой. — Рагулин, — сказал он, отсмеявшись. — Ты уникален. Честное слово. Другой бы уже все, что можно, загадил фантазиями, а ты, оказывается, простыни берег. — Я не то чтобы берег… — Ладно, — Максим сел на диван, и тот снова скрипнул. — Значит, диван скрипит. Это не баг. Это фича. — В смысле? — Будет метрономом, — Максим откинулся, опершись на руки, и посмотрел на Сашу снизу вверх. — Ты же музыку не чувствуешь, когда двигаешься, я заметил. На льду тебе еще можно без нее, а в постели надо попадать в ритм. Так что диван будет твоим персональным метрономом. Скрип — раз. Скрип — два. Понял? — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно, — Заусалин хищно улыбнулся. — Иди сюда. Проверим. Сашу не нужно было просить дважды. Пошел как миленький и диван заскрипел. Правда, с ритмом сразу не заладилось — потому что какой там ритм, когда Максим под ним выгибается и дышит часто-часто, и губы кусает, чтобы не застонать, а глаза — темные, глубокие, как вода подо льдом… — Рагулин, — выдохнул Максим где-то на середине, — ты сбился с темпа. — Да к черту темп! — рыкнул Саша. — Нет, ты… а, черт с тобой… И Максим засмеялся — прямо в процессе, задыхаясь, — потому что Саше окончательно снесло башню, и плевал он на ритм, на метроном, на скрип, на все. Он просто хотел быть ближе, глубже, сильнее. И Максим, кажется, был не против. Диван орал, как живой. Пружины стонали. Соседи, наверное, думали, что тут кого-то убивают с особым усердием. Или, наоборот, очень любят. Потом они лежали — мокрые, оглушенные, совершенно без сил. Диван наконец замолчал. В комнате пахло ими, и старыми обоями, и почему-то корицей — наверное, по вентиляции тянуло. У Саши было ощущение, что он только что чуть не сдох. И одновременно — что поставил новый олимпийский рекорд. Золото. Точно золото. Может, даже два. — Саш, — сказал Максим. Саша замер. Не «Рагулин». Не «Рагула». Саша. — А? — отозвался он осторожно. — Я хочу прийти на твою игру. Саша моргнул. Приподнялся на локте, заглянул Максиму в лицо — все еще раскрасневшееся, волосы на висках слиплись от пота, прилипли ко лбу. Не шутит ли. Нет. Не шутит. — Ты же говорил, что хоккей не смотришь, — сказал Рагулин и осторожно потянулся, чтобы отвести мокрые пряди с Максимова лица. — Не смотрю. Но на тебя хочу посмотреть. В твоей среде. В твоей стихии. Как ты на меня смотрел. Саша застыл, словно пойманный с поличным и попытался привычно отбрехаться: — Я… — Смотрел. Я знаю. Саша помолчал. Потом медленно лег обратно, уставился в потолок — с трещиной, которую он все собирался замазать да все руки не доходили, — и сказал: — Приходи. Только… там Петрович орет, пацаны матерятся, шайбы в борт. Шумно, короче. Не как у вас. — Я в курсе, что такое хоккей, Саш. — И… — Саша замялся, не находя причин для отказа. — Ты как придешь? Как мой… ну… как кто? Максим повернул голову и посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Как твой гость, — сказал он. — А дальше посмотрим. — Гость, — повторил Саша. — Ну да. Гость. — Ты против? — Нет, — ответил Саша. И улыбнулся. — Приходи. Только я играть буду, не отвлекай. А то Петрович меня убьет. — Я тихо. Я умею. — Ты не умеешь. Ты всегда громкий. Даже когда молчишь. — Это как? — Вот так, — Саша повернулся на бок, подпер голову рукой, а второй все же довершил прежде задуманное — отвел волосы с чужого лица. Кожа под пальцами была горячая, чуть влажная. — Даже когда молчишь, на тебя все смотрят. Я смотрел. — Я заметил, — Максим чуть улыбнулся. — Ладно. Обещаю сидеть тихо и не доводить твоего Валентина Петровича до инфаркта. По крайней мере, в этот раз. — В этот? — Матчей же много. Я, может, и на второй захочу… Рагулин смотрел на него — такого домашнего, расслабленного, на СВОЕМ скрипучем диване. И чувствовал, как внутри разливается тепло. Густое. Настоящее. Как тот чай, который они опять не выпили. — Приходи, — повторил он. — Я рад. И Максим, который не говорил «я тоже», прикрыл глаза и чуть заметно кивнул. И этого было достаточно. А впереди был матч. И бессовестный Леха со своим невидимым попкорном. И Петрович, который будет орать, не стесняясь выражений. И Максим. Максим, впервые в жизни пришедший на хоккей не по работе, а по зову сердца. Даже если сам он это еще не до конца признал. Саша лежал на стареньком диване, слушал чужое дыхание и думал, что надо будет перед игрой простыни поменять. Так, на всякий случай.

***

Игра была жесткой. Даже не игра — бойня. Соперники попались злые, матерые, из тех, кто на лед выходит не кататься, а воевать. Уже к середине первого периода двоим Сашиным сокомандникам разбили лица. Вратарю Лехе досталось шайбой по шлему — так, что тот загудел, как колокол, и Кривов потом говорил, что видел Бога. Бог, по словам Лехи, был рыжий, конопатый и показал ему большой палец. В общем, ничего нового. Рагулина тоже помяли изрядно. Пара силовых приемов — таких, что борта трещали, — оставили на ребрах многообещающие синяки. Кто-то из чужих заехал клюшкой по шлему, и Саша пару секунд видел звезды. Но звезды рассеялись. А злость осталась. К третьему периоду счет был равный. Три-три. На трибунах стоял ор — местные болельщики гнали команду вперед, чужие огрызались, кто-то дудел в вувузелу, и на этом фоне Петрович, красный как рак, орал так, что его, наверное, было слышно на соседней планете. — Рагулин! Шайбу! Забирай! Беги!!! И Саша забрал. И побежал. Последняя минута. Он уже не соображал — тело работало само. Обвел одного, второго, получил по ногам клюшкой, но устоял. Леха, который в кои-то веки не полез к чужим воротам, остался в рамке и оттуда, кажется, молился. А Саша замахнулся — и бросил. Шайба вошла в ворота с таким звуком, будто небо раскололось. Сигнал. Гол. Победа. Трибуны взорвались. Команда повалила Сашу на лед — всей кучей, с клюшками, с матом, с воем. Леха доковылял от ворот и рухнул сверху, и они лежали на льду — мокрые, счастливые, — и орали что-то бессвязное. Петрович на скамейке утирал глаза — то ли пот, то ли слезы — и пытался сделать вид, что все идет по плану. Четвертьфинал. Они выходят в четвертьфинал. Игра была адской. И они ее вырвали. Зубами. Кто-то из команды, кстати, действительно буквально — защитнику Владу выбили передний зуб в первом периоде, и он теперь ходил и скалился, как пират. Саша выбрался из-под кучи тел, поднялся на ноги, шатаясь. Болело все. Вообще все. Но внутри горел такой пожар, такой кураж, что боль почти не чувствовалась. Он оглядел трибуны — искал глазами. И не нашел. Ну и ладно. Может, Максим уже ушел. Может, не захотел толкаться в толпе. Имеет право. Команда потянулась к выходу. Душ, переодеться — и в автобус. Фанаты ждали на парковке у служебного входа: родители, жены, девушки, друзья, просто болельщики. Хоккеисты выходили по одному — уставшие, но сияющие, — и их встречали как героев. Рагулин вышел одним из последних. Хромал на левую ногу — кажется, растянул голеностоп в концовке. На плече висела сумка. На скуле наливался синяк. Но он улыбался. Толпа шумела. Кого-то хлопали по плечам. Кого-то обнимали. Владу с выбитым зубом поднесли факел и пластиковую треуголку — кажется, на фотку для инстаграма. Леха разорялся где-то впереди, рассказывая мелкой Юльке, как именно он поймал шайбу и почему он — машина, а не человек. И тут Саша увидел его. Заусалин стоял в стороне. У своей черной машины, припаркованной поодаль от общего шума. Не лез в толпу. Не махал рукой. Просто стоял, прислонившись к дверце, и провожал взглядом вереницу хоккеистов. И Сашу. И вдруг захотелось, до зубовного скрежета захотелось чтобы как у всех — без стыда и смущения разделить победу, передать как олимпийский огонь тот адреналин, что вытащил его на лед и не отпускал до сих пор. И Рагулин, не думая ни секунды, бросил кому-то из пацанов: «Я сейчас». И пошел сквозь толпу. Кто-то что-то крикнул ему вслед. Кто-то хлопнул по плечу. Он не слышал. Он смотрел только на Максима. На его спокойное, сосредоточенное лицо. На то, как он стоит — вне толпы, вне шума, вне всего. И ждет. Саша почти бежал. Нога ныла, но он не обращал внимания. Подскочил, даже не замедлился — сгреб Максима в охапку. Обнял. Поднял. Оторвал от земли — легко, как пушинку, — и закружил. Сумка свалилась с плеча на асфальт. Синяк на скуле болел, и голеностоп болел, и ребра болели, но все это было неважно. Потому что Максим — здесь. Максим — пришел. Максим — видел. — Мы победили! — орал Саша, все еще сжимая его в объятиях. — Мы выиграли!!! — Я видел, — ответил Заусалин, и голос у него был какой-то странный — не тренерский, не язвительный, а какой-то… удивленный. — Рагулин, поставь меня на землю. — Не хочу! — Ты сейчас спину сорвешь. И потом — на нас смотрят. — Да похуй! Мы в четвертьфинале! Саша покружил его еще немного и наконец поставил на асфальт. Но не отпустил. Ладони все еще лежали на боках Максима, сжимали — крепко, горячо, по-хозяйски. — Ты пришел, — сказал Саша, запыхавшись. — Я искал тебя после игры, но не нашел. — Я не спускался ко льду. Там слишком шумно. Решил здесь подождать. — Ты видел гол? — Видел. — Я забил! Я забил в последнюю минуту! Там было… я не знаю… я просто… Ты видел?! — Рагулин, — Максим положил ладони поверх Сашиных плеч и чуть сжал. — Я видел. Ты молодец. А теперь — дыши. У тебя кровь на скуле, кстати. — Это не моя, кажется. Или моя. Я не знаю, — Саша все еще улыбался, широко, идиотски, до ушей. — Ты пришел. На игру. На мою игру. — Я же обещал. Словив очередной передоз от эмоций, Саша вновь сграбастал Заусалина в объятия, уткнулся носом тому куда-то в шею. Со стороны автобуса раздался пронзительный свист. Леха, взобравшись на ступеньку, засунул два пальца в рот и выдал такое, что голуби, морозящие жопу в соседнем парке, наверняка попадали с деревьев. — Рагула! — заорал он на всю парковку. — Харэ там обниматься! Автобус ждать не будет! Саша обернулся. Пацаны из команды стояли кучкой у автобуса и смотрели. Кто-то улюлюкал. Кто-то хлопал в ладоши. Кто-то, кажется, даже снимал на телефон. Влад, тот самый с выбитым зубом, размахивал в воздухе отжатой треуголкой. — Это че, тренер по фигурке?! — крикнул кто-то. — А че он тут делает?! — Рагула, ты че?! — Да ниче! — заржал Кривов, который знал все с самого начала. — Личная жизнь у человека! Я вам говорил, а вы не верили! — Так это чо, блядь, мужик?! — Чокалку захлопни, Корнеич, — Леха подбоченился. — У Рагулы хоть мужик есть, да еще какой! А ты все с «правой подружкой» ночи коротаешь. Парни заржали. Засвистели. Кто-то захлопал в ладоши в знак одобрения. Влад в треуголке проорал что-то про двойную фамилию и чуть не ебнулся, на радостях споткнувшись о ступеньку. Димон, алый как помидор, захлопнулся и издалека было не разобрать эмоций на его лице. А Рагулин стоял посреди парковки и не знал, куда деваться. Уши горели. Но он не убирал рук от Максима. И Максим, что удивительно, не убирал своих. — Ты понимаешь, что только что сделал? — тихо спросил Заусалин, и в его голосе звучало что-то среднее между ужасом и восторгом. — Да, — ответил Саша. — Я сделал именно то, что хотел. Ты пришел на мой матч. Я забил. Мы победили. И я тебя обнял. И мне плевать, кто что скажет. — Рагулин, ты… — Саша, — поправил он. — У меня имя есть. И ты его знаешь. Максим моргнул. Потом вдруг рассмеялся — тихо, но как-то очень по-настоящему. — Саша, — повторил он. — Ладно. Саша. Тебя команда ждет, Саша. — Пусть подождут. Я им дорогу в четвертьфинал открыл. Имею право на пять минут личного времени. Они стояли на парковке, и команда орала, и Леха свистел, и Влад размахивал треуголкой, и где-то рядом родители уводили Юльку от греха подальше, а Максим Заусалин, самый холодный и колючий человек на свете, стоял посреди всего этого хаоса и не делал попыток вырваться. Стоял и смотрел на своего хоккеиста, который только что при всех, при всей команде, при посторонних, сгреб его в охапку и прокрутил в воздухе. — Ладно, иди, — сказал Максим, на силу отстраняясь. — Увидимся. — Когда? — Когда будешь свободен. После матча у тебя выходной? — Да. Завтра. — Вот завтра и увидимся. У меня. Каша. Чай. Лед для твоих синяков. — И метроном? — Иди уже, — Максим подтолкнул его к автобусу, но в глазах у него плясало что-то бесовское. — Метроном тебе не понадобится. Ты заслужил отдых. Без тренерских замечаний. Рагулин, улыбаясь во весь рот, подхватил сумку и побежал к автобусу. Нога болела. Ребра болели. Скула болела. Но он ничего не чувствовал. Он был счастлив. У дверей автобуса его встретил Леха. — Ну что, Заусалыч, красиво выступил. Особенно момент с поддержкой — очень романтично. — Пошел ты, Лех. — И я тебя люблю, — Кривов заржал и подвинулся, пропуская Сашу в автобус. — Заходи, герой. Петрович шампанское открыл. Говорит, только ради такого случая. И Влад всем показывает дырку от зуба. Весело. Саша залез в автобус, нашел свое место, рухнул на сиденье и закрыл глаза. Телефон в кармане пиликнул. «Красивый гол. Очень. Жду завтра. М.» Он улыбнулся, набрал ответ — без мучений, без стираний, просто: «Буду. Спасибо, что пришел». И снова закрыл глаза, прижимаясь виском к холодному стеклу. Автобус тронулся. Команда шумела. Леха где-то впереди рассказывал Владу, что Максим — «это тебе не просто так, это тренер по фигурке, он Рагулу гоняет так, что тот скоро на Олимпиаду поедет». Влад, кажется, верил.

***

Подготовка к четвертьфиналу началась с того, что Петрович озверел. Обычно он был просто громким. Теперь он стал громким и страшным. Как медведь, которого разбудили в январе. Как стихийное бедствие с секундомером. Как цунами в спортивном костюме. — Быстрее! Выше! Сильнее! — орал он, и Саша ловил себя на мысли, что где-то он уже это слышал. Только Максим говорил это тихо и интимно, а Петрович — так, что стекла дрожали. — Шевелите булками, девочки! Четвертьфинал — это вам не районные покатушки! Там такие звери будут — они вас сожрут и не подавятся! Рагулин! Чего хромаешь?! — Голеностоп, — буркнул Саша. — Голеностоп у него, блядь! А ты на одной ноге что, играть не можешь?! Можешь! Вот и играй! Завтра выходной — вот тогда и лечи свой голеностоп! А сегодня — работа! И Саша работал. Никто и не ждал поблажек — ни он сам, ни команда. Петрович гонял всех до седьмого пота, и к концу тренировки даже самые выносливые выползали со льда на ватных ногах. Но тренировка — ладно. С тренировкой Рагулин справлялся. Сложнее было с командой. После того случая на парковке — когда Саша при всех, не таясь, обнял и поднял в воздух тренера по фигурному катанию, — команда, считавшая все мгновенно, еще неделю переваривала увиденное. Кто-то уже знал или догадывался. Кто-то не знал и сильно удивился. Реакции были разные. Леха, само собой, был в первых рядах — с попкорном, с шуточками, с фирменным «Заусалыч». Но он подкалывал по-дружески, без злобы, и Саша на него давно не обижался. Влад Погиба, тот самый с выбитым зубом, отреагировал неожиданно хорошо: как-то подошел, похлопал по плечу и сказал: «Ну, Рагула, ты даешь. Я думал, ты просто тормоз, а ты — тормоз с сюрпризом. Респект». И добавил, что его двоюродная сестра тоже «по девушкам», так что он «в теме». Саша не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул. Большинство пацанов отреагировали по принципу «ну мужик и мужик, тебе с ним жить, не нам». Пожали плечами и забыли. У них был четвертьфинал на носу, а не разборы Сашиной личной жизни. Но нашлись и другие. Димон Корнеев копил свою обиду долгие годы, с упорством маньяка коллекционируя все Сашины проебы. Еще бы — Рагулин занял его место в первом звене. Лидер, мать его! А он, Димон, так, припездыш с правого фланга. И если до этого они шли как-то вровень по голам, то теперь у Рагулина больше игрового времени, больше шайб и вообще всего больше. Несправедливо. И вот наконец-то! Судьба подбросила Корнееву кость в лице Заусалина и Димон вцепился в нее всеми зубами. — Слышь, Рагулин, — бросил он в раздевалке после душа, когда Саша натягивал толстовку, — а твой этот, фигурист, он тебя в какой позе на лед ставит? В смысле, в нижней или в верхней? В раздевалке повисла гробовая тишина. Саша медленно повернулся: — Что ты сказал? — Ну, интересно же. Ты у нас теперь по мужикам. Кто из вас баба? Ты здоровый, но, говорят, большие тоже прогибаются. Так кто? Рагулин встал. Медленно. Очень медленно. И что-то в его лице заставило Корнеева попятиться. — Повтори, — сказал Саша тихо. — Да ладно, че ты… — Я сказал — повтори. Димон открыл рот, но Леха, материализовавшийся словно из ниоткуда, уже встал между ними: — Так, девочки, разошлись. Корнеев, пасть закрой. Рагула, челюсть ему еще пригодится в четвертьфинале — не ломай. Всем ясно? Корнеев сплюнул под ноги и вышел. Саша остался стоять, сжимая зубы и кулаки. Леха положил руку ему на плечо: — Сань, забей. Он мудак. Сам не понимает, что несет. — Понимает, — процедил Саша. — Все он, блядь, понимает. Тренировки продолжались. Димон больше не лез с разговорами, но позволял себе мелкие пакости: то шайбу не отдаст, когда Саша открыт, то на силовой пойдет жестче, чем нужно, то под нос себе буркнет что-то, что остальные не услышат, зато Саша во всех подробностях. И пару раз Рагулин был готов сорваться — ответить жестко, по-мужски. Петрович конечно же заметил. — Рагулин! Корнеев! Оба ко мне! Они подкатились к бортику. Петрович был красный, злой и очень, очень уставший. — Значит так, — сказал он. — Мне похеру. Вы слышите? Мне по-хе-ру. Кто там у тебя, Рагулин, — мужик, баба или конь в пальто. Ты играешь. Ты забиваешь. Ты лидер. И пока ты лидер — все остальное меня не касается. Он перевел взгляд на Корнеева: — А ты. Ты мне нужен в четвертьфинале. Ты полезный игрок. Но если я еще раз увижу, что ты задираешь Рагулина или кого угодно другого — ты сядешь на скамейку и будешь смотреть игру с нее. Понял? — Понял, — буркнул Димон. — Не слышу! — Так точно, понял. — Вот и славно, — Петрович оглядел обоих. — Никаких драк в команде. Никаких. Я сказал — вы сделали. Свободны. Рагулин кивнул и отъехал от бортика. На душе было странно: не то чтобы легко, но и не тяжело. Петрович не полез с нравоучениями, не устроил разнос, не заставил оправдываться. Просто дал понять: работа прежде всего. И это было ровно то, что Саше сейчас нужно. После тренировки, уже в раздевалке, Леха догнал его и пихнул локтем: — А Петрович-то наш — нормальный мужик. — Ага, нормальный. — «Конь в пальто» — это сильно. У Максима пальто хоть есть? Если нет, надо будет подарить. На годовщину. Саша закатил глаза, но не выдержал — улыбнулся. Тихо так. Нежно. Что Леха аж перекрестился.

***

Четвертьфинал. Ледовая арена чужой областной столицы гудела что твой улей. Трибуны забиты под завязку: свои, чужие, нейтральные — все пришли, приехали посмотреть на игру, которая решала, кто пройдет дальше, а кто поедет домой с пустыми руками. Саша стоял в коридоре у раздевалки и в десятый раз смотрел в телефон. Сообщение от Максима, отправленное два часа назад, все еще висело перед глазами: «Прости. Тренировка перед соревнованиями затянулась. Не успею. Буду следить по трансляции. Оторвись там за нас обоих. М.» «За нас обоих». Уже «за нас». Но на трибунах Максима не будет. Саша понимал — работа есть работа. У самого такие накладки случались сто раз. Да честно говоря он особо-то и не надеялся. Матч выездной, пусть и ехать часа три на удачу. Но внутри все равно скребло. Хотелось, чтобы Максим был здесь — хоть что-то родное в чужом городе, посреди чужого льда. Чтобы Максим видел. Чтобы они после игры встретились на парковке — как в прошлый раз. Чтобы Саша снова мог сгрести его в охапку и плевать, кто что скажет. — Рагула! — Леха хлопнул его по плечу, вырывая из раздумий. — Соберись. Игра сейчас. Ты чего? — Нормально. Пошли. — Точно нормально? А где твой… болельщик? — Не смог. Тренировка. Кривов присвистнул: — Понял. Ну, тогда просто играй. Без зрителей ты тоже умеешь. Рагулин кивнул. И они пошли на лед. Первые два периода прошли в жесткой борьбе. Соперники попались сильные — не чета предыдущим. Счет открыли на восьмой минуте: чужие прошли защиту и забили. Саша отыгрался через пять минут — хороший бросок, четкий, техничный, почти без замаха. Леха на воротах творил чудеса. К концу второго периода счет был два-два. И все это время на льду творилось что-то нездоровое. Димон Корнеев, который должен был играть в команде, саботировал. Не открыто, нет. Он был хитрее. Он не отдавал пас, когда Саша был в выгодной позиции. Он затягивал смену, оставляя Рагулина ждать на бортике. Он «случайно» терял шайбу в средней зоне — и Саше приходилось отрабатывать в защите за двоих. А на пересменках, проезжая мимо, цедил сквозь зубы такое, что Саша сжимал клюшку до побелевших костяшек. — Че, Рагула, твой фигурист тебя сегодня продинамил? Поматросил и бросил? Правильно, кому ты нужен. Саша молчал. Терпел. Играл. Но внутри закипало. Медленно так, но верно. Петрович со скамейки видел, что творит Корнеев, но заменить его пока не мог — состав был ограничен, а Димон, при всей своей гнилости, все-таки был полезен. И пока его ошибки не стоили голов, Петрович сжимал зубы и терпел. Перелом наступил в третьем периоде. Счет все еще был ничейный. До конца основного времени — три минуты. Рагулин прорвался к чужим воротам, обвел защитника, вышел на бросок — и тут сбоку, жестко, коленом в колено, в него въехал игрок соперника. Прием грязный, на грани фола. Судья свистнул. Удаление. Большинство. Саша поднялся, морщась от боли в ушибленном колене, и покатился к скамейке. В большинстве играла первая пятерка — и он в том числе. Но волей Петровича все звенья перетрясли так, что Корнеева Рагулин видел на льду чаще своего правого нападающего. И проезжаезжая мимо Димон бросил вполголоса, как бы между делом: — Может, тебе тоже удалиться? К любовничку под крылышко. Все равно толку от тебя ноль. Без своего мужика играть не можешь? И это стало последней каплей. Саша резко затормозил, развернулся — и толкнул Корнеева в плечо. Не сильно. Скорее — обозначил. Но Димон, явно ждавший этого момента, тут же отреагировал: толкнул в ответ, да еще и клюшкой зацепил по шлему. Судья свистнул снова. Игроки начали стягиваться — кто разнимать, кто под шумок тоже потолкаться. — Двадцать второй! Белый! — судья указал на Сашу. — Матч-штраф. До конца игры. Рагулин замер: — За что?! Он первый начал! — Ты первый толкнул. Я видел. Удаление до конца матча. Покинь лед. — Да вы что, серьезно?! — Покинь лед, или будет дисквалификация. Саша открыл рот — и закрыл. Дисквалификация. Это если на дисциплинарку вынесут. А у него с прошлого штрафа еще восемнадцать месяцев не прошло. И если сейчас не уйти, следующая такая выходка будет стоить ему нескольких игр. А может, и места в команде. Он молча отдал клюшку, перешагнул борт и сел на скамейку штрафников. И остался там до конца игры. Димон, целый и невредимый, выписывал кренделя на льду и демонстративно развел руками: «я ничего не делал». Петрович на скамейке был багровым. Таким Саша его еще не видел. Но орать он не стал — только посмотрел на Корнеева, и в этом взгляде было что-то, что обещало Димону большие неприятности. Позже. После игры. Основное время закончилось вничью. Три-три. Объявили овертайм. Рагулин сидел на скамейке и смотрел, как команда бьется без него. Беспомощный. Злой. Униженный. Он же лидер. Он же должен был вытянуть. А вместо этого поддался на провокацию, как молокосос. Вторая двадцатиминутка овертайма. Силы у всех на исходе. И тут Корнеев — что пол-игры саботировал и доводил Сашу, — получил шайбу у чужой синей линии. Рванул вперед. Обвел одного, второго. Бросил. Гол. Трибуны взревели. Команда тоже. Пацаны повалили Корнеева на лед. Петрович на скамейке выдохнул — шумно, с матом, — и заорал что-то победное. А Саша сидел и смотрел. Димон — его персональный мучитель, — только что вытащил игру. Забил победную шайбу в четвертьфинале. И теперь будет ходить задрав нос. Герой, мать его за ногу! И самое паршивое — он правда забил. Хорошо забил. Красиво. Так, как Саша сам хотел, но не смог. После финальной сирены команда потянулась в раздевалку. Шум, смех, крики, Погиба опять размахивал треуголкой — возит он ее с собой что ли. Димон принимал поздравления и ловил на себе восхищенные взгляды. А Саша сидел на скамейке и не мог заставить себя встать. Леха подошел первым. Плюхнулся рядом. Молчал. — Я проебался, — сказал Саша глухо. — Есть немного, — согласился Леха. — Он же специально. Ты же видел. — Видел. И Петрович видел. Димону еще прилетит, не сомневайся. Но ты, Сань… — Леха вздохнул. — Ты повелся. Как пацан. Он тебя спровоцировал, а ты купился. Так нельзя. Ты лидер. Ты должен быть выше этого. — Знаю. — Вот и дальше знай, — Кривов поднялся, хлопнул его по плечу. — В раздевалку иди. Команда победила. Ты часть команды. Не кисни. Саша кивнул и встал. В раздевалке царило ликование, но Рагулин его не разделял. Принял душ, переоделся, выслушал от Петровича скупое «потом поговорим», кивнул ребятам. Димон на него даже не смотрел — упивался славой. На парковке было холодно и пусто. Даже без радостных болельщиков — видать в чужом городе как-то больше хочется пивка хлебнуть за победу или поскореей домой свалить. Ветер еще этот ебучий. Саша вышел, поднял воротник и побрел к темнеющей махине автобуса. И тут телефон пиликнул. «Смотрел трансляцию. Ты молодец. Матч-штраф — дерьмо, но ты держался до последнего. Приезжай, когда будешь готов. М.» «Нам четыре часа ехать», — написал он. «Все равно. Жду», — было ответом. Саша перечитал сообщение. Потом еще раз. И еще. И вдруг понял, что глаза щиплет. Но не от ветра. Саша приехал к Максиму глубоко заполночь. Очень глубоко. Пока Леха с Владом бегали за местным пивом, пока команда погрузилась, пока доехали — был уже четвертый час ночи. Рагулин от пива отказался — душа не лежала. Всю дорогу он смотрел на темную трассу и крутил в голове одно и то же: как Димон скалился на льду, как судья свистнул, как команда праздновала без него. Иногда накатывало особенно сильно и он до хруста сжимал подлокотники, мечтая то ли врезать кому-нибудь, то ли провалиться сквозь землю. В итоге не сделал ни того, ни другого. Просто по приезду попрощался с сонными ребятами и вызвал себе такси. До Максима. Заусалин открыл дверь сразу, хотя Рагулин думал, что тот спит уже. Нормальные люди спят, а не ждут полночи идиотов, тащущихся из соседней области. Но у Максима не было и следа усталости — собранный, аккуратный, пахнущий кофе. Он окинул Сашу быстрым, сканирующим взглядом — оценил и помятое лицо, и сутулые плечи, и злой блеск в глазах, — и ничего не сказал. Просто посторонился, пропуская. — Чай? — спросил он. — Не хочу. — Есть хочешь? — Не хочу. — Тогда душ. Саша хотел огрызнуться, мол он четыре часа как из душа, но сил не было. Поэтому он просто кивнул, скинул куртку и пошел в ванную. Из душа он вышел чуть более человеком. Вода смыла усталость и немного злости, но внутри все равно клокотало. Максим ждал его в гостиной — сидел на диване с чашкой кофе и планшетом. Когда Саша вошел — все еще хмурый, все еще сжатый, как пружина, — он отложил планшет и похлопал ладонью по дивану рядом с собой. Рагулин сел. Но вместо того чтобы говорить, просто уткнулся лбом в плечо Максима и замолчал. Ему не хотелось ничего объяснять. Не хотелось жаловаться. Не хотелось обсуждать. Ему хотелось просто надуто сопеть в теплую футболку, пахнущую тем самым горьковатым одеколоном, и чтобы его не трогали. Совсем. Вообще. Заусалин его не трогал. Минуту. Две. Три. А потом все-таки заговорил: — Ты понимаешь, что сам виноват? Рагулин напрягся: — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. Ты дал себя спровоцировать. Он сказал какую-то гадость — ты толкнул. Он добился ровно того, чего хотел: лидер команды сидит на скамейке, а он забивает победный гол. Классика. Учебник психологии для начинающих манипуляторов. Ты повелся. — Я знаю! — Саша резко выпрямился. — Мне и без тебя Петрович завтра все мозги выест. Можешь не продолжать! — Могу, — спокойно согласился Максим. — Но продолжу. Потому что тебе это нужно услышать. Не от Петровича. От меня. — Да что ты понимаешь?! — Саша вскочил с дивана. Злость, которую он глушил весь вечер, наконец прорвалась. — Ты там не был! Ты не слышал, что он говорил! Каждую смену! Каждую блядскую смену! Про меня! Про тебя! Особенно про тебя! Максим не шелохнулся. Сидел и смотрел на Сашу — спокойно, без эмоций. Как на льду, когда тот снова заваливал «ласточку». — И что же он говорил? — спросил он. — Про меня? — Что говорил?! — Рагулин уже не мог остановиться. Его несло. — Что ты меня бросил! Что не пришел, потому что я тебе не нужен! Что ты… что я… кто из нас баба?! В какой позе?! Он спрашивал, в какой позе ты меня на лед ставишь, прикинь?! И я… я не мог ему ответить! Я просто хотел ему в морду дать, но нельзя! Нельзя, блядь, потому что я лидер, у меня штраф, у меня, блядь, дисциплинарка на носу, и я… Он замолчал, тяжело дыша. Сжал кулаки. Отвернулся к окну. Заусалин помолчал. Потом сказал — все тем же спокойным, тренерским, раскладывающим все по полочкам тоном: — Саш. Сядь. Саша не сел. — Сядь, — повторил Максим. И в голосе мелькнуло что-то, от чего Рагулин все-таки опустился обратно на диван. — Значит так, — начал Максим. — Давай разберем по косточкам. Этот твой Дмитрий спросил, кто из нас баба. Правильно? — Ну. — И что? Ты не мог ответить? Серьезно? Ответ очевиден: никто. Потому что для этого нужна женщина, а у нас два мужика. Это во-первых. Саша моргнул. — Спросил, в какой позе я тебя на лед ставлю. — Максим чуть усмехнулся. — Ответ: в разных. И на лед, и не только. Причем я, как тренер, всегда за технику безопасности. Так что все позы согласованы, и ни одна — без санкции свыше. — Че?! — Саша уставился на него, забыв про злость. — Спросил, кто кого. — Максим пожал плечами. — Мог бы ответить честно. Мне не жалко. Мог бы даже подробности расписать. Мальчик ведь интересуется. А это похвально — интересоваться. Любознательность двигает спорт вперед. — Ты… ты это серьезно?! — Абсолютно, — Максим отпил кофе. — Я тебя не стесняюсь, Саш. Понимаешь? Вообще. Рагулин молчал. Заусалин поставил чашку на стол и заговорил — теперь уже тише, без тренерского напора, но с какой-то спокойной, усталой откровенностью: — Стыд и стеснение я еще на первых соревнованиях потерял. Мне было сколько… девять? Десять? Я выступал, и на мне лосины на заднице порвались. Прямо во время проката. Прямо по шву. И я откатал программу до конца. С дыркой на жопе. А потом меня еще полтора года соперники «дыркой» дразнили. Знаешь, сколько раз я слышал «эй, Заусалин, покажи дырку»? Я сбился со счета где-то на втором месяце. И это только начало. Дальше — больше. Фигурное катание — жестокая школа. Если после такого меня может смутить чей-то вопрос про позу — то грош мне цена как тренеру. Он помолчал. — А ты, Саш, здоровый мужик. И желания у тебя здоровые. И пофиг, кто там что говорит. Ты играешь в хоккей. Ты забиваешь шайбы. Ты лидер. Ты мой… — он запнулся на секунду, но продолжил, — мой человек. И я не стесняюсь ни тебя, ни того, что между нами. И ты не должен. Ты не мальчик в дырявых лосинах — ты мужчина в хоккейной форме. И тебе не за что краснеть. Саша сидел, глядя в пол. Внутри что-то медленно, как лед по весне, отпускало. — Я не… — сказал он тихо. — Просто он… — Он тебя довел, — закончил Максим. — Я понимаю. Он знал, что сказать и куда давить. И ты повелся. Но это не потому, что ты слабый. А потому, что ты живой. И потому, что тебе не все равно. Это нормально. Просто в следующий раз — не ведись. Или ведись, но иначе. — Как иначе? — Ну, — Максим чуть улыбнулся и в его глазах заиграл знакомый опасный огонек, — если он опять спросит про позу — пришли его ко мне. Я ему распишу. В деталях. С методическими рекомендациями. И пусть потом живет с этим знанием. Рагулин не выдержал — фыркнул. А потом засмеялся. Смех был нервный, с истерическими нотками, но настоящий. Он представил себе лицо Корнеева, когда тот получит «методические рекомендации» от Заусалина, — и это было то, ради чего стоило жить. — Ты невозможный, — выдавил он сквозь смех. — Я в курсе, — Максим протянул руку и положил ладонь Саше на затылок — твердо, по-тренерски, но при этом очень по-своему. — Так. Иди умываться. И спать. Завтра Валентин Петрович будет тебе мозги выедать — надо быть в форме. — Ты меня выгоняешь? — Я тебя укладываю. В спальню. К себе, — Максим встал и потянул его за руку. — Пошли, герой. Матч ты проиграл, но вечер еще можно выиграть. И Саша пошел. Потому что спорить с Заусалиным было бесполезно. Да и не хотелось. Минут через десять свет уже был погашен. Максим трогательно поцеловал Сашу в лобик и позволил прижаться всем собой, что Рагулин и сделал, облапив Максима руками и ногами. Сон не шел. В груди ворочались и усталость, и обида, и тихая благодарность. Особенно благодарность, так и не высказанная вслух. — Я не стесняюсь тебя, — сказал Саша в темноту. Заусалин не ответил — уже спал. Или делал вид, что спит. Но Саше показалось, что во сне он чуть крепче прижал его к себе в ответ. И этого было достаточно.

***

В кабинет Петровича Рагулин зашел спокойный, как удав. Честно говоря, после лекции Максима его вообще мало что могло выбить из колеи. «Я тебя не стесняюсь, Саш» — сказал человек, у которого на первых же публичных соревнованиях лосины на заднице порвались. И после этого жил. И стал лучшим. И теперь тренирует юниорок, которые берут медали. Вот это — сила. Вот это — стержень. А что такое Димон Корнеев по сравнению с дыркой на заднице перед полным стадионом в девять лет? Да ничто. Пыль. Мелкая неприятность. — Садись, — буркнул Петрович. Саша сел. Петрович был хмур, но не зол — скорее, уставший. Под глазами мешки. На столе — остывший чай и разбросанные бумаги с тактическими схемами. — Значит так, Рагулин. Вчера ты облажался. — Знаю. — И не просто облажался — ты подставил команду. Ты, блядь, лидер. А лидер не имеет права вестись на провокации. Лидер должен быть выше. Ты понял? — Понял. — Матч-штраф — это не шутка. Еще одна такая херня — и дисциплинарка. А с дисциплинаркой ты пропустишь игры. И хрен ты тогда кому будешь нужен со своим талантом. Ты понял? — Понял. Петрович подозрительно прищурился: — Ты какой-то слишком согласный. Ты заболел? Или тебя фигурист твой отлупил? — Нет, — Саша чуть усмехнулся. — Просто я все понял. Я был дурак. А сегодня умный. Завтра буду еще умнее. Обещаю. Петрович помолчал, переваривая. Потом хмыкнул: — Ладно. Иди. И чтоб на тренировке был огурцом. — Буду. И Рагулин пошел. Легко. Без груза на плечах. Все, что Петрович говорил, было правильно. Все, что Максим говорил, было правильно. И эти две правды не противоречили друг другу. Корнееву, кстати, влетело. Саша узнал об этом от Лехи еще до тренировки. Петрович, оказывается, вызвал Димона сразу после Рагулина и устроил ему такой разнос, что слышно было в коридоре. А после еще и пацаны из команды добавили. Не все — драться никто не полез, но высказали многое. Влад-пират сказал, что Димон — гнида и что он из-за своих личных терок чуть не завалил четвертьфинал. Еще пара человек кивнули. Но главным, конечно, был Леха. — Ты, Корнеев, — сказал Кривов с расстановкой, нависая над Димоном в раздевалке, — запомни одну вещь. Рагула — мой друг. Мы с ним с песочницы. И если ты еще раз его заденешь, я тебе устрою такое, что скамья штрафников покажется тебе курортом. Это не угроза. Это обещание. За братву и двор — стреляю в упор. Усек? Димон усек. Но, как выяснилось, ненадолго. На следующей тренировке он снова доебался. После общей разминки, когда команда перестраивалась для отработки большинства, Корнеев проехал мимо Саши и бросил вполголоса: — Че, Рагула, твой фигурист тебе методичку написал? Как на провокации не вестись? Или он тебя по-другому утешил? И ухмыльнулся — грязно, масляно. Ну ни дать ни взять ощерившаяся сука. Саша остановился. Медленно, очень медленно вдохнул, выдохнул. И улыбнулся. — Корнеев, — сказал он тихо, почти ласково. — Подойди-ка. Димон насторожился, но подъехал. Терять лицо перед командой не хотелось. Рагулин наклонился к его уху — так, чтобы слышал только он, — и заговорил. Тихо, спокойно, почти интимно. Тем самым голосом, каким Максим давал ему, Саше, «методические рекомендации». — Слушай сюда. Ты хочешь знать, кто кого и в какой позе? Хорошо. Я тебе отвечаю. Чтобы ты успокоился и перестал задавать вопросы, ответы на которые тебя не касаются. Он сделал паузу. Корнеев замер. — В разных позах. И на льду, и не только. Техника безопасности соблюдается, разминка обязательна, мышцы разогреваются до рабочего состояния. Без фанатизма, но с огоньком. Я, как ты мог заметить, парень здоровый, так что возможности у меня соответствующие. И желания, знаешь ли, здоровые. Максим — он, конечно, тренер, так что иногда лезет с замечаниями даже в процессе, но меня это, честно говоря, заводит. Ему виднее — он профессионал. Над техникой, говорит, работать и работать. И я работаю. Старательно. Пока ни одной жалобы. Димон побагровел. Саша, не убавляя спокойного, дружелюбного тона, продолжил: — Что касается четвертьфинала — да, я повелся. Признаю. Ты устроил мне матч-штраф, а себе — минуту славы. Шайбу ты забил красивую. Молодец. Но знаешь, что? Завтра ты опять будешь вторым. Потому что лидер здесь — я. А ты — просто мудак, который лезет не в свое дело. И если тебе так интересна наша с Максимом личная жизнь — запишись на прием. Может, что расскажу, — Рагулин чуть отстранился и посмотрел Димону прямо в глаза, — я бы тебе даже наглядно показал. Но ты не в моем вкусе. Совсем. Вообще. Даже не надейся. Он отъехал. Димон остался стоять на льду — красный, как рак, безмолвный, с открытым ртом. Кажется, он даже дышать забыл. Саша же спокойно вернулся к команде, встал в свою позицию и как ни в чем не бывало начал отрабатывать передачу. Петрович, который краем глаза заметил странную сцену, но не слышал разговора, только хмыкнул в усы. После тренировки, в раздевалке, Леха прижал Сашу к шкафчику: — Ну, колись. Что ты ему сказал? Я видел его лицо. Он был красный, как свекла. Как помидор. Как… как моя вратарская форма. Что. Ты. Ему. Сказал?! Саша пожал плечами: — Да так. Ничего особенного. — Врешь! — Леха аж подпрыгнул. — Я тебя знаю! Ты ему что-то такое сказал, от чего он теперь месяц не оклемается! Я должен это знать! Я твой друг! Я, блядь, твой летописец! А ты мне не рассказываешь?! — Лех, — Саша улыбнулся, — ну сказал и сказал. Чего ты завелся? — Рагула! — Леха схватил его за плечи. — Умоляю! Я никому! Только мне! Это для истории! Что ты ему сказал?! Саша выдержал паузу. Потом наклонился к Лехиному уху и прошептал — тихо, доверительно: — Ты не в моем вкусе. И, оставив Леху с открытым ртом, подхватил сумку и направился к выходу. Кривов остался стоять у шкафчиков. Потом медленно, очень медленно, на его лице расплылась улыбка. Потом он заржал. Громко. На всю раздевалку. — «Не в моем вкусе»! — простонал он сквозь смех. — Рагула, бля! Ты сказал ему «не в моем вкусе»!!! О, я сдохну! О, я не могу! Это лучший день в моей жизни!!! Из душа выглянул Погиба: — Че орешь? — Потом! — Леха вытер слезы. — Все потом! Это слишком прекрасно, чтобы рассказывать сразу! И он побежал догонять Рагулина, на ходу доставая воображаемый попкорн. Сегодняшняя серия определенно заслуживала Оскара.