лед и пламень

Полуфинал выиграли. На этот раз — без драк, без матч-штрафов, без истерик. Чисто, красиво, по делу. Саша забил две шайбы, отдал голевую и вообще был в той самой форме, которую Леха окрестил «влажной мечтой тренера». Димон, кстати, тоже забил — и Саша, проезжая мимо, даже хлопнул его по плечу. Не потому что простил. А потому что игра есть игра, а жизнь есть жизнь, и в жизни Рагулин был настолько выше Корнеева, что тому оставалось только бессильно злиться. Димон, кстати, пытался снова выебываться. В первом периоде буркнул что-то про «фигуриста твоего на трибунах». Саша зыркнул на него — и не почувствовал ничего. Вообще. Как будто Корнеев был не врагом, а надоедливой мухой. И муха эта жужжала так жалко, что Саше даже стало немного смешно. Он просто улыбнулся, покатился дальше и забил первую шайбу через три минуты. А Максим действительно был на трибунах. Сидел не с командной группой поддержки, а чуть поодаль, но Саша знал, где его искать. И каждый раз, когда игра позволяла, бросал туда короткий взгляд. Заусалин не махал, не кричал, не вскакивал с места — просто сидел и смотрел. Но когда Рагулин забил вторую шайбу, ему показалось, что Максим чуть заметно кивнул. Как тренер ученику, который наконец-то выполнил элемент правильно. И от этого кивка Сашу распирало больше, чем от рева всех болельщиков разом. После игры они встретились на парковке — уже привычно, уже почти традиционно. Максим ждал у машины. Саша подошел, все еще взмокший, счастливый, с синяком на плече. Они не обнимались — Рагулин стоически соблюдал приличия, — но Максим протянул руку и поправил Сашин шарф. Простой жест. Бытовой. Почти незаметный. Но Саша понял: это и есть «я тебя видел, ты молодец, я ждал». Обменялись парой дежурных фраз и разошлись, потому что Максиму надо было рано утром дрессировать своих пигалиц, а Саша мечтал лишь о родном диване. А потом его и накрыло. Нет, не в моменте. Позже. Вечером, когда он уже был дома, лежал пластом и прокручивал в голове прошедший день. С кристальной, невыносимой ясностью он вдруг понял. Не просто «нравится». Не просто «заводит». Не «хочу быть с ним, потому что он красивый и страшный и трогает меня правильными словами в правильных местах». Нет. Все это было, но теперь — сверху, глубже, сильнее — легло другое. Серьезное. Взрослое. Саша влюбился. По-настоящему. Он любил Максима Заусалина. Бывшего фигуриста. Действующего тренера. Который не умеет утешать, но раскладывает все по полочкам так, что становится легче. Который говорит «над техникой работать и работать» в постели — и это звучит горячее любых признаний. Саша любил его. До дрожи. До звона в ушах. До желания не просто трахаться на скрипучем диване под тренерские комментарии. А секс, чего уж тут скромничать, был действительно охренительным. Существуй соревнования по половой ебле, Саша взял бы золото и за артистизм, и за технику, и за выносливость. Но весь ужас был в том, что применять все эти знания на ком-нибудь другом, кроме Максима, ему не хотелось. Вообще. И поэтому хотелось сделать что-то... ну нормальное. Человеческое. Романтичное. Мысль пришла сама собой. Грандиозная, как пиздец которым все обернется, если не выгорит. Финал чемпионата ВХЛ. Если они выиграют этот ебучий кубок Петрова, Саша позовет Максима на свидание. На нормальное. Без коньков. Безо льда. Ну, разве что лед в стаканчиках — это можно. Виски или там коктейль какой-нибудь. При свечах. С нормальной едой, а не овсяной кашей, которую Максим варил по утрам, потому что «углеводы и белок». С разговором — не про технику, не про игру, а про них. Про то, кто они друг другу. Про то, что будет дальше. Но для этого нужна была информация. Казалось бы Рагулин знал Максима уже неплохо. Знал, что тот пьет чай без сахара, а кофе — как и сам Саша — с каплей молока. Знал, что он спит на левом боку лицом к двери. Знал, что он не любит сладкое, но делает исключение для круассанов. Знал, что у него есть привычка тереть шрамик на левой щеке, когда он устал. Знал, какой звук он издает в постели, когда забывает контролировать голос. Но Саша понятия не имел, какое свидание Заусалин счел бы идеальным. Какие цветы любит. Любит ли вообще цветы. И стоит ли дарить их мужику. Смотрит ли кино. Какое? Есть ли у него любимая музыка. Книги. Места в городе. Все то, о чем нормальные люди узнают в первые недели знакомства, Саша не знал. Потому что они с Максимом эти первые недели провели не на свиданиях, а на льду и в постели. И то, и другое было прекрасно, но теперь хотелось иначе. И тут Саша подумал о Юльке. Нет, не так. Саша подумал о Юльке, и его осенило. Юлька была не просто сестрой Лехи. Юлька была ученицей Максима. И у Юльки были товарки. Целая орава тощих, гибких, вездесущих девчонок, которые проводили с Максимом Анатольевичем по несколько часов в день. Если кто и знал о нем все — так это они. План созрел мгновенно. Осталось только его осуществить. Саша подкараулил мелкую после тренировки — с булкой и тремя пачками наклеек, как завещали предки. — Юль, — начал он вкрадчиво, — есть разговор. — О, — Юлька оценила подношение, — опять номер Максима Анатольевича? Так он у тебя вроде уже есть. — Не номер. Мне нужна информация. — Какая? — Юлька тут же стала деловитой. Нюх на приключения у нее был как у ищейки. — Не у тебя, — Саша воровато огляделся, на случай если из-за угла вдруг подкрадется Заусалин. — У тебя и у... твоих подруг. Но чтобы Максим Анатольевич не знал. Юлька прищурилась: — Шпионить за тренером? Саш, это спортивно. — Не шпионить. Это... — Саша замялся, подбирая слова. Не скажешь же мелкой балаболке «я тут влюбился в этого вашего Максима Анатольевича и морально перерос потрахушки». Во-первых, маленькая еще, а во-вторых, распиздит все не только Лехе, но и всему спорткомплексу. Поэтому Рагулин внутренне подобрался, активируя те участки мозга, которые отвечают за связную речь. — Это сбор данных. Для одного дела. Хорошего. Очень хорошего. — Какого? — Не скажу, — продолжал увиливать Саша. — Тогда не помогу. — Юля... — Саша... — протянула Юлька, скопировав его умоляющий тон, скрестила руки на груди и посмотрела на него точь-в-точь как Леха в моменты допроса. — Ты моего тренера хочешь куда-то пригласить. Я права? Саша осекся. Мелкая была пугающе проницательной. Либо, что еще хуже, знала куда больше чем показывала. — Допустим, — сказал он осторожно. — И тебе нужно узнать, что он любит, — Юлька улыбнулась. — Чтобы ему понравилось. — Допустим. — Ладно, — Юлька вздохнула с видом многоопытного конспиратора. — Я спрошу. Но ты должен мне еще две пачки наклеек. — Ты же на спорте! Максим Анатольевич тебя гоняет! — Наклейки не калорийные, — отрезала Юлька. — Они для души. Две пачки, Саш. И обед в макдональдсе. На всю группу. Заказываем что хочем. Ты — платишь. Саша вздохнул. Вспомнил, сколько стоили прошлые наклейки и сколько будет стоить накормить ораву пигалиц, которые сжигают калории быстрее, чем успевают набирать. Потом вспомнил лицо Максима, когда тот впервые назвал его по имени. И сказал: — Идет.

***

Началось через два дня. Сперва к Максиму подошла Сомова — та самая, что вечно путала захват на вращении. Она, краснея и запинаясь, спросила, какой у Максима Анатольевича любимый цвет. Максим, заподозрив неладное, но не поняв, откуда ветер дует, ответил: «Синий. Как лед. Иди работай». Через день Петрова, которая метила в сборную, поинтересовалась, предпочитает ли Максим Анатольевич рестораны или домашнюю еду. Максим сказал «домашнюю» и уставился на нее так, что Петрова проглотила все последующие вопросы и быстренько ретировалась. Еще через день Кривова-младшая — Юлька собственной персоной — как бы невзначай спросила, любит ли Максим Анатольевич сюрпризы. Максим ответил «сюрпризы — для тех, кто плохо планирует», и Юлька убежала хихикать в раздевалку с подружками. К концу недели Максим был уверен: что-то происходит. Девчонки шептались, хихикали, бросали на него загадочные взгляды. Он чувствовал себя персонажем мыльной оперы. И когда уже третья ученица за день спросила, какое у него любимое время суток, он не выдержал. — Кривова, — сказал он, поймав Юльку после тренировки. — Что происходит? — А что происходит? — Юлька сделала честные невинные глаза. — Ты мне скажи. Третья за день. Любимый цвет. Еда. Время суток. Что дальше? Размер обуви? — Вообще-то, размер обуви меня не просили спрашивать, — честно ответила Юлька. — Но если надо — я могу. — Кто просил?! — Не скажу, — Юлька отступила на шаг. — У нас договор. И вообще — это для хорошего дела. Очень хорошего. Вот. И убежала. Максим остался стоять в коридоре с открытым ртом. Потом медленно закрыл его. Потом усмехнулся — криво, но с какой-то почти теплой искрой в глазах. Рагулин. Конечно же Рагулин. Кому же еще придет в голову использовать юниорок как информаторов. Вопрос только в том, что именно задумал Саша. И во сколько лишних калорий это обойдется его девицам. А в том, что эти пигалицы развели взрослого мужика как малолетку сомневаться не приходилось. Но эта серьезная, тренерская мысль быстро оказалась сметена другой, что он — Максим Заусалин, который сто лет не ходил на свидания и плевал на романтику, — впервые за долгое время ждет чего-то. С нетерпением. С надеждой. С забытым, почти детским волнением.

***

Финал они продули. В сухую. А говорят еще родные стены помогают. Хер там собачий. Ни родной лед, ни родные трибуны, ни толпа местных болельщиков, сдирающих глотки — ничего не помогло. Четыре-ноль. Саша не помнил, когда последний раз чувствовал себя так паршиво. Наверное, никогда. Соперники были чемпионами трех последних сезонов — машина, а не команда. Они не просто выигрывали — они уничтожали. Но от этого было не легче. Потому что они, Сашина команда, не просто проиграли — они развалились. Как карточный домик. Как старая «ласточка» на морозе. Как сам Саша — внутри, в груди, где-то под ребрами. Первую шайбу пропустили на четвертой минуте. Вторую — в конце первого периода. Третью — когда Леха, уставший как собака, просто не успел среагировать на добивание. Рагулин метался по льду, как раненый зверь. Пытался забить, пытался отдать, пытался хоть что-то — но шайба не шла. То мимо, то в штангу, то во вратаря, который ловил все, что летело в его сторону, как заколдованный. А на последней минуте, когда счет уже был разгромным, Саша упустил шайбу в средней зоне — просто упустил, как пацан, — и соперники забили четвертую. Финальная сирена. Конец. Чужие ликовали. Свои молчали, как на похоронах. Саша стоял на льду, опираясь на клюшку, и не мог заставить себя поднять голову. Где-то наверху, на трибунах, сидел Максим. Он все видел. Все. В раздевалке Петрович проехался по команде, как асфальтоукладчик. Без мата — это было бы слишком просто. Он говорил тихо, с расстановкой, и от этого было еще паршивее. — Вы не проиграли, — сказал он. — Вы сдались. Еще в первом периоде. Как только пропустили вторую — все, я увидел: в глазах пусто. Вы перестали играть. Вы начали ждать конца. Я вас не для этого тренировал. Я вас не для этого собирал. Позор. Не поражение — поражения бывают у всех. Позор — это когда вы не бьетесь. Вы сегодня не бились... Он говорил еще что-то. Про ответственность, про то, что чемпионы чемпионами, но четыре-ноль — это не счет, это диагноз. Саша сидел, глядя в пол, и мечтал сделаться маленьким. Очень маленьким. Таким, чтобы можно было спрятаться в шкафчик с формой и никогда оттуда не выходить. После разноса он оделся, как в тумане, и выскользнул в курилку — ту, что за ареной, где обычно смолили охранники. Стоял, курил одну за другой, смотрел в темное майское небо и пытался не думать. Не думать о счете. О Петровиче. О том, как он хотел — красиво, с кубком, с победой, — подойти к Максиму и позвать его на свидание. Как герой на белом коне. Как победитель. Ага. Сейчас. Неудачник на ржавом ведре с гайками. Клоун. Лузер, который не смог забить ни одной шайбы в финале. И даже ржавое ведро с гайками — это слишком лестно. Он — просто ведро. Дырявое. Он гнал от себя все эти поганые мысли, но они возвращались с каждой новой затяжкой. Рубашка, синия, спецом купил и полдня гладил, чтоб не единой складочки. Висит теперь на люстре в комнате, чтоб не дай боже в шкафу не помялась. Мамке звонил — спрашивал как котлеты жарить. Те самые, на которые в свое время батя повелся, когда обнаружил в столовке родного завода новую повариху. Мать у Саши ничего не спросила, производственную тайну сыну передала, а он еще неделю экспериментировал: портил фарш, давился своими неудачными попытками, но в итоге сделал. Почти съедобные. Почти как у мамы. Но к чему это все теперь? Какие котлеты? Какие свечи? Он только что продул финал на глазах любимого человека. «Говно ты, Саня. И не лечишься». Когда Рагулин наконец вышел на парковку — прокуренный, с трясущимися руками, с красными от ветра и усталости глазами, — Максим ждал. Все та же картина: черная машина, скрещенные руки на груди, спокойный взгляд. Заусалин ничего не сказал. Просто открыл дверь машины. И Саша сел. Всю дорогу ехали молча. Максим не включал радио, не задавал вопросов, не говорил «ты хорошо играл», потому что это было бы враньем, а врать он не умел. Не говорил «в следующий раз получится», потому что «следующий раз» сейчас звучало бы как издевка. Просто вел машину — спокойно, ровно, уверенно. И Саша был ему за это благодарен больше, чем за любые слова. Когда подъехали к Сашиному дому, Максим заглушил мотор и спросил — не «хочешь поговорить?», не «как ты?», а: — К тебе? Саша молча кивнул. В квартире было прибрано. Даже чересчур. Саша еще вчера, перед финалом, навел порядок — тщательнее, чем когда-либо. Протер пыль. Пропылесосил. Помыл полы. Даже люстру протер. На случай, если после финала они поедут к нему. Если все будет хорошо. Если он будет героем. Теперь эта чистота выглядела как насмешка. Как декорация к спектаклю, который отменили. Максим вошел, повесил куртку на крючок. Спокойно так, почти по-хозяйски. Даже не огляделся. А может и огляделся, но Рагулин не обратил внимания — молча скинул кроссовки, молча бросил сумку, а сверху добил толстовкой, — попер как танк на кухню. В холодильнике нашлась початая бутылка водки. Плеснул себе в стакан, выпил и не поморщился. Плеснул еще. Максиму, зашедшему следом, даже не предложил — тот за рулем, да и вообще. Зачем ему оставаться? Сейчас он посмотрит на все это — на жалкого, никчемного Сашу, который продул финал и сидит теперь как побитая собака, — и уйдет. Ну и правильно. Кому он, Рагулин, такой нужен? Даже себе не нужен, что уж говорить. Но Максим не уходил. Сидел на колченогом табурете, уперевшись спиной в стену, и молча смотрел. Никаких вопросов. Никаких попыток «поговорить». Саша проглотил вторую порцию. Потянулся к бутылке за третьей. — Саш, — вдруг сказал Максим. Тихо. Без тренерского тона. — Ты хоть закусывай. Саша замер. Потом, не поднимая головы, буркнул: — Там котлеты есть. — Котлеты? — Ну да. Котлеты. Сам жарил. Мамке звонил, спрашивал как. Три раза звонил. Она уже дурку думала мне вызвать. А я все равно спалил. Они там, в холодильнике. Хуевые. Как все, что я делаю. Он говорил — и сам не понимал, зачем. Просто слова выливались сами, вместе с остатками злости и стыда. Максим встал. Полез в холодильник. На тарелке, прикрытые крышкой, действительно лежали котлеты. Правда, горелые — с одной стороны черные, с другой — почти нормальные. Но видно было: старался. — Саш, — сказал Максим. — Я буду. Саша поднял голову и посмотрел на него — пьяно, недоверчиво: — Чего? — Котлеты твои. Говорю — буду. И водки налей. Немного. Я, конечно, на машине, но одну стопку можно. Потом такси вызову или у тебя останусь. — Ты... — Саша моргнул. — Ты не уйдешь? — С чего бы? — Максим достал тарелку, поставил на стол, сел обратно. — Я ждал тебя на парковке не для того, чтобы уйти. Я приехал с тобой. И останусь с тобой. Даже если ты продул финал. Даже если котлеты у тебя горелые. Даже если рубашка на люстре висит. Саша моргнул. И еще раз. Рубашка. Синяя. На люстре. Квартира еще напидоренная до блеска. Максим все видел. Все понял. — Я хотел... — начал Саша. — Я знаю. — Я хотел как нормально. Свидание. Настоящее. Без коньков. Без тренировок. Чтобы рубашка. Чтобы котлеты. Чтобы все как у людей. А я продул. В сухую. Как последний... — Саш, — Максим перебил его и взял за руку. — Я остаюсь не потому, что ты выиграл или проиграл. Я остаюсь, потому что ты — это ты. Мне плевать на счет. Плевать на финал. Ты понимаешь? Я тебя уже всякого видел. И я все равно здесь. Я бы остался, даже если бы ты попросил меня уйти. Потому что я так решил. Рагулин молчал. Смотрел на него. В горле стоял ком. — И свидание твое, — продолжал Максим, чуть усмехнувшись, — не отменяется. Просто переносится. Давай договоримся: ты сейчас ешь котлеты — горелые, какие есть. Я ем с тобой. Мы никуда не спешим. А завтра — или когда ты будешь готов — ты позовешь меня. Куда хотел. И я пойду. Даже если ты проиграл. Даже если ты думаешь, что ты неудачник. Ты не неудачник, Саш. Ты мой... — Он запнулся, подбирая слово. — Ты просто мой. И с тобой я буду все. Саша выдохнул. Потом медленно, очень медленно улыбнулся и сжал Максимовы пальцы. Говорить сейчас было чертовски трудно. — Вот и славно, — Заусалин придвинул к себе тарелку и демонстративно отломил кусок самого обугленного кулинарного шедевра. — Кстати, ты знаешь, что пережареная корочка содержит канцерогены? — Опять? — Молчу, — Максим сунул котлету в рот, прожевал. — Сойдет. Жестковато, но есть можно. Над техникой жарки еще работать и работать. Но для первого раза — зачет. Саша засмеялся — сквозь усталость, сквозь остатки стыда. И налил Максиму стопку. Чуть-чуть, для запаха, как тот и просил. — За технику? — спросил он, поднимая стакан. — За старание, — ответил Максим. Они сидели на кухне, и горелые котлеты сохли на тарелке, и водка осталась недопитой. И Саша, глядя на Максима, который спокойно жевал его кулинарный позор и даже не морщился, впервые за вечер подумал, что завтра будет новый день и ни черта не изменится. Финал они просрали. Котлеты он, как ни пыжился, спалил. Рубашка все еще висит на люстре в соседней комнате. А Максим будет здесь. И сейчас он здесь. С ним. И Саша обязательно все устроит — и свидание, и разговор, и все, что задумал. Не так, как планировал. Но устроит. И Максим обязательно согласится. Уже согласился. На все. И это было лучше любого кубка.