лед и пламень

Как-то незаметно наступило то самое межсезонье. Матчи отыграны, кубок уплыл соперникам. Петрович, обложив всю команду конструктивным матом напоследок, свалил на дачу сажать рассаду под неусыпным бдением супруги. Лично Саша с ней знаком не был, — так, пару раз видел на играх, — и этой пары раз было достаточно, чтобы понять, что с такой дамой как мадам Сухова не забалуешь и грозный их Петрович на деле самый что нинаесть настоящий каблук. В общем хоккеисты, почуяв долгожданный ветер свободы, разбрелись кто куда: кто на море, кто к родне, кто выпить все то, что не позволял спортивный режим. И только Саша (да еще несколько парней за некоторым исключением) остался в городе. Потому что в городе был Максим. А у Максима были свои заботы. У его пигалиц — окончание четверти, школьные хвосты растущие быстрее, чем девчонки на льду успевали крутиться, и прочие радости юной жизни, которые врываются в привычные трудовые будни с приближением лета. Тренировки впрочем оставались. Правда только утренние, да и то больше для тех, кто собирался на летние сборы во славу фигурного катания в целом и областной федерации в частности. Саша иногда забегал поглазеть, аргументируя свои ранние появления тем, что ему смерть как нравится одному торчать в качалке. Никто, мол, не лезет с советами, не занимает тренажеры и не страхует, если вдруг на радостях придавит штангой (а Рагулина разок таки придавило, потом вертелся как глиста пытаясь вылезти из-под нагруженного сверх меры грифа). Максим на его мальчишеские отмазки только улыбался. Тихо так, одним уголком рта. На что Юлька однажды сказала, что Петрова, как самая всезнающая и старшая, решила что у их тренера инсульт, чем перепугала остальных девчонок. Но инсульт грозил скорее Рагулину. Потому что это ему улыбался Максим. Под ярким освещением катка, в сумрачных коридорах спорткомплекса и конечно же в полумраке квартиры, лежа на продавленном диване. И каждый раз от Максимовой улыбки, обращенной к нему, у Саши замирало сердце и отваливалась жопа. Ну потому что не может такого быть, а если и может, то хрен к такому привыкнешь. Собственно Рагулин все никак не мог уложить в голове, что у них с Максимом — быт. Настоящий. С совместными завтраками-обедами-ужинами, с зубными щетками в одном стакане, с дурацкими спорами о том, кто забыл выключить свет в коридоре. В квартире Максима как-то сами собой поселились Сашины вещи. В квартире Саши — Максимовы. И для Рагулина все это было чем-то новым, практически неизведанным. Нет, у него как-то жили девушки. Одна даже целых полгода. Но заканчивалось все обычно одним и тем же — покидав свои вещички в дохрена объемные чемоданчики, они уходили в закат, гордо хлопнув дверью. То им романтики не хватало, то ремонт древний и надо срочно переделать, то подавай им новый кухонный гарнитур — а зачем новый, если старый еще не сыпется. А вот Заусалина, кажется, все абсолютно устраивало или по крайней мере особо не волновало. Он не говорил о трещине в потолке или об отошедших в углу обоях, не жаловался на перекошенную дверцу шкафа (Максим вообще справлялся с ней ловчее чем Рагулин). Он словно бы принимал Сашу целиком и тот сам невольно стремился быть лучше. Без намеков. Без напоминаний. Просто потому что «это для Максима». И трещину замазать, и обои подклеить, и болты в чертовом шкафу наконец подтянуть и много чего еще — маленького, незначительного — но чтобы Максим точно остался, ну или хотя бы захотел вернуться. Саша даже порывался смазать диван и смазал — но тот все равно скрипел, а Максим потом со смехом сказал, что «метроном — это святое, не трожь». Было и свидание. Саша наконец решился. Синяя рубашка была заново отутюжена. Котлеты на этот раз не сгорели — он заставил мамку записать ему подробную инструкцию, и выполнил честно каждый пункт. Даже свечи купил. Настоящие, восковые, с запахом ванили — потому что продавщица сказала «для романтики самое то». Но весь вечер, что Саша сидел напротив Максима за столом, он нервничал, потел как лошадь и чувствовал себя идиотом. Свидание получалось... кривое. Свечи чадили, потому что Саша забыл их подрезать. Котлеты остыли, пока он возился с салфетками — бумажными, потому что нормальных в его доме отродясь не водилось. Чай заварился слишком крепким, и Максим, сделав глоток, чуть заметно поморщился. Зато виски — Саша купил хороший, по совету Лехи, — никаких сомнительных эмоций не вызвал. Но Максим пил его маленькими глотками и молчал. В какой-то момент Саша понял, что рассказывает что-то про систему отбора шайбы в средней зоне — на свидании! при свечах! — и чуть не застонал от собственного идиотизма. Опять! Опять он это делает! Ну сколько раз ему талдычили ванильные паблики и даже Леха, что нельзя, ебена матерь, нельзя говорить только о себе. На свидании должен быть диалог, общение, а не бубнеж о себе любимом. Кажется именно это ему слово в слово и сказала Маринка после того как перестала обижаться. Ей хотелось чтобы «красиво», «как у людей», а он на радостях от прошедшей игры потащил ее в ближайшую шаурмичную и заливался соловьем о том, как они «пиздато нагнули соперников во втором тайме». А через три недели Маринка его бросила с резолюцией «еби коньки, Рагулин». И вот вроде бы сейчас и рубашка нарядная, и котлеты домашние и свечи эти ебучие — все правильно, все красиво. Но получилось — как всегда. Криво. Неуклюже. По-рагулински. — Все, хватит, — сказал Саша, оборвав сам себя на полуслове. — Прости. Я хотел... романтику. А получается херня какая-то. Не умею я... Максим отставил стакан и посмотрел на Рагулина. Огонек свечей плясал в его глазах, и Саша не мог понять — смеется он или сердится. — Саш, — сказал Максим. — Ты на меня смотрел на льду месяц, не мог поздороваться и чуть не упал раз десять. Ты думаешь, я жду от тебя свежих круассанов в корзинке и Шопена на скрипке? — Но я хотел... — Я знаю, что ты хотел, — Заусалин чуть усмехнулся. — Ты хотел «нормально». А нормально — это то, что у нас есть. Ты. Я. Котлеты. Чай, который можно разбавить кипятком. Свечи, от которых у меня скоро глаза заслезятся. Это и есть нормально, Саш. Мне не нужно по-другому. Рагулин почувствовал, что краснеет, и стратегически закрыл лицо ладонями. Уши все равно торчали — алые, едва ли не светящиеся — выдавая его состояние. — Ты серьезно? Тебя это устраивает? — Меня это устраивает, — Максим взял вилку и демонстративно отрезал очередной кусок рагулинского кулинарного шедевра. — Котлеты, кстати, лучше, чем в прошлый раз. Прогресс налицо. Саша засмеялся — нервно, но уже без надрыва. Потом затушил свечи (к черту, все равно чадят и воняют чем-то химозным), включил нормальный свет, и они доели ужин уже без претензий на высокое. Но когда Максим поцеловал его в прихожей — сухо, тепло, привычно, — и, уходя, пошутил что-то про «правила первого свидания», Саша вдруг понял, что вечер, пожалуй, удался. Не так, как он хотел. Но в целом на «троечку» потянет и есть куда стремиться. Было и другое — долгие прогулки после утренних тренировок, совместные обеды на летних верандах, просто вечера вместе — то у Саши, то у Максима. Даже как-то сходили в кино — Леха добровольно-принудительно сажал картошку на фамильной фазенде и Саша решил не пропадать же билету, — а после Заусалин в своей излюбленной манере разложил по полочкам, что именно было не так в этом фильме, и Саша смеялся всю дорогу, невесомо касаясь его руки своей. О том, что все это гордо может именоваться «романтикой» и «свиданиями» Рагулин понял только когда Максим ему об этом словами сказал. Через рот. Где-то между очередным градом из Сашиных поцелуев и его же нелепой попыткой стянуть с Максима застрявшие джинсы. — Ну и куда ты несешься? Не порти романтику... Саша тогда ржал минут десять, уткнувшись Заусалину в живот, и, всхлипывая, причитал о том, какой он, Рагулин, идиот. Настроение, конечно, было безбожно испорчено, но зато Максим гладил его по голове и кажется улыбался. И это было лучшее, что случилось с Сашей за весь этот странный май. А потом пришло лето.

***

Июнь выдался жарким. Не спасали ни вентиляторы, ни лед, ни холодный душ. Сашина хрущевка за день прогревалась так, что ночью можно было свариться живьем и не заметить. Спасала как ни странно качалка — если вечером достаточно ухайдокаться, а потом добить все это дело под руководством персонального тренера на родном диване, то уже плевать и на насквозь мокрую обивку и на региональный ад от гидрометцентра. Спишь себе сном праведника и даже в какой-то мере счастлив. По вечерам в тренажерном зале спорткомплекса было до ужаса многолюдно. Сюда ломились все: офисные хомячки, поздно спохватившиеся подкачаться к пляжному сезону, местные жители, которым лень было ехать в нормальный фитнес, и районная шпана — та, что зимой мерзла на турниках во дворе, а летом перебиралась поближе к кондиционеру. Тренажер или снаряд бывало приходилось ждать минут по десять-пятнадцать. Главное клювом при этом не щелкать, а то отвернешься и вот уже какой-то щегол греет жопу на вроде бы тобой застолбленом месте. Вот и в этот прекрасный вечер вторника Рагулин стоически переносил невзгоды — тупил в телефон, разглядывая фотки из Сочи, скинутые Владом в командный чат, и стратегически косил глазом на силовую скамью. Лысый мужик, который там пыхтел, обещался освободить ее через два подхода. Тихо играло на фоне радио. Жужжали беговые дорожки, шумели на последнем издыхании кондиционеры, лязгали тренажеры. А группка местных гопников — стриженые затылки, спортивные штаны с лампасами, явно пришли поглядеть на девиц в лосинах, а не заниматься — кружили вокруг девушки. Та делала приседания в углу, старательно глядя в стену. — Ножки, ножки, — комментировал один. — Спинку ровнее держи, а то мы не видим. — И поглубже давай, не стесняйся, — подхватил второй. Девушка — лет двадцать, наушники в ушах, лицо напряженное — попыталась сделать вид, что не слышит. Но наушники не спасали, и плечи у нее уже подрагивали от напряжения. Не от нагрузки — от унижения. Саша отложил телефон. Внутри привычно закипала та самая спортивная злость, которую он обычно выплескивал на льду. Он уже прикинул: трое — не проблема, раскидать можно, но шум, администратор, милиция, Максим еще спросит зачем он полез. Может, просто подойти и сказать «отойдите»? Обычно хватало и Сашиных габаритов. Он уже начал подниматься, когда услышал обрывок разговора. Гопники, ободренные безнаказанностью, переключились на обсуждение чьих-то постельных подвигов — видимо, продолжали начатую ранее тему. И один, самый громкий, выдал: — Ну а этот ему и говорит: «В живого человека и хуем тыкать?!» Двое других загоготали — громко, на всю качалку. Кто-то из старших неодобрительно покосился, но промолчал. А Рагулин замер. Старый анекдот про поручика Ржевского. Бородатее, чем сам Саша. Он слышал его еще в школе, ржал вместе со всеми, не задумываясь. Но сейчас — сейчас внутри что-то щелкнуло. Тихонько. Почти незаметно. Встала в паз какая-то маленькая шестеренка и начала движение. Гопники все ржали. Девушка наконец не выдержала, схватила полотенце и почти бегом направилась к выходу. Саша проводил ее задумчивым взглядом. Потом посмотрел на троих стриженых — те уже потеряли к ней интерес и обсуждали что-то другое. Он мог бы подойти. Мог бы сказать «заткнулись и пошли вон»... Его окликнул тот самый лысый мужик: — Парень, тебя подстраховать надо? — Да не, нормально все, — глухо отозвался Рагулин и отвел глаза. А то, что это пресловутое «все» было нихрена не «нормально», Саша понял только по дороге домой. Маленькая шестеренка уже час крутилась где-то внутри, запустив собой что-то донельзя закостенелое и неповоротливое. Те трое — они же не про девушку. Они про него. Ведь он, Саша, блядь, такой же. Тупой самец абсолютно уверенный, что партнер — это просто принимающая сторона. И словно наяву он вдруг увидел Максима. Не на льду, не на трибунах, не с планшетом. А в спальне. Теплого, расслабленного, запрокинувшего голову на подушку. И себя — старательного, пыхтящего, вколачивающего его в матрас со всем своим мужским упорством. И ведь ни разу — ни единого раза — Максим не сказал «полегче», или там «осторожнее». Ни единого слова поперек. А он, Саша, даже не задумывался. Ну, хорошо — почти не задумывался. Ну, переживал немного — в самый первый раз. А потом привык. А то, что это — живой человек, с живыми реакциями, с телом, которое, блядь, может болеть не только от тренировок... Он просто не думал об этом. Как-то само собой выходило: Максим предлагает, Максим командует, Максим говорит «еще раз и чтобы я видел работу» — и Саша работает. И ему хорошо. А он ведь даже ни разу не поинтересовался: «А ты как? А тебе точно нормально? А может, по-другому?» Максим, конечно, сказал бы и на слова не поскупился — жестко и по делу. Но мог и промолчать. Из гордости. Из нежелания показаться слабым. Да банально, чтобы поберечь его, Рагулина, чувство собственного достоинства. И Саша в очередной раз за этот год окрестил себя мудаком. Вслух. «Мудак» — это был еще мягкий эпитет. Рагулин подобрал к себе с десяток новых, когда в ночи под пиво полез в интернет. «Под пиво» — потому что на трезвую голову, он бы бросил все это дело еще на первом тематическом форуме. А форумы были безжалостны. Анатомические подробности, гигиенические протоколы, предостережения, ужасы и страшилки — все это обрушилось на Сашу, как лавина. Он читал — и волосы на голове шевелились. Оказывается, все то, что он все это время вытворял с Максимом, — это, с технической точки зрения, требовало подготовки. Серьезной. И, оказывается, у некоторых после такого бывают... последствия. Всякие. Неприятные. А он, Саша, ни сном ни духом. Нет, Максим, конечно, все контролировал. Максим был профессионалом во всем — и в этом тоже. Но Саша-то был не профессионал. Он был центрфорвард. Нападающий. Таран, мать его. А тараном, как выяснилось из форумов, можно не только стены пробивать, но и причинять некоторые неудобства. О которых деликатные люди пишут эвфемизмами, а неделикатные — такими словами, от которых Саша краснел до корней волос. И ведь на этих форумах не только мужики сидели. Женщины тоже. И проблемы у них были те же. Двухсторонние — как не навредить партнеру и как сделать так чтобы партнер не навредил тебе. На пьяную лавочку Рагулин даже вспомнил, как Леха жаловался на одну из своих бывших. Дашку, кажется. Боевая девчонка. В женский хоккей играла в молодежной лиге. Кривов не вдавался особо в подробности, но вроде бы Дашка предложила ему что-то эдакое для разнообразия их сугубо традиционной постельной жизни, а Леха — сдулся, мол я ж вратарь, ни одной шайбы в мои ворота! Саша тогда поржал, а вот сейчас было что-то не до смеха. С Дашкой Леха потом расстался, но по другой причине — ей предложили место в другом городе и отношения не выдержали испытания расстоянием. Засыпал Саша уже под утро. Голова кружилась от выпитого и от прочитанного. И под всеми этими интернет-ужасами билась удивительная в своей простоте мысль: Максим ему доверился. Без оговорок. Без условий. И Саша молча принял это как должное. А ведь Заусалин — мужчина, самый что ни на есть настоящий, крепкий, сильный, опытный... Он мог бы... Рагулин зажмурился, с типичным мужским страхом отгоняя от себя непрошеное видение, и тут же одернул сам себя. Вон даже женщинам хочется побывать с другого конца этого действия. А Максиму, небось, и подавно. Быть не тренером, который руководит процессом, а самому. Активно. Без «центр тяжести смести» и «над техникой работать». Просто — делать. Для себя. И с Сашей. И кажется Саше пора привыкать к этой мысли.

***

Максим заметил не сразу. Вернее, заметил-то он сразу — с его профессиональной привычкой отслеживать малейшие изменения в тонусе, движении, дыхании, — но сначала списал на жару. Июнь выдался таким, что даже у тренированных юниорок плавилась техника, а уж что говорить про здоровенного хоккеиста, привыкшего к искусственному холоду арены. Но жара жарой, а странности накапливались. В четверг Саша пришел к нему из качалки весь какой-то притихший. Не уставший — Максим давно научился различать его усталость: после хорошей тренировки Рагулин был расслабленный, довольный, чуть сонный, как медведь, наевшийся меда. А тут — задумчивый. Вроде бы и отвечал на вопросы, и даже шутил про похмелье, но глаза — другие. Искал что-то в лице Максима, отводил взгляд, снова искал. Будто впервые увидел и теперь пытался пересобрать картинку. Максим тогда ничего не сказал. Просто отметил: что-то происходит. А потом — на ровном месте — отказ от секса. Это было почти беспрецедентно. Рагулин, чей сексуальный аппетит не уступал спортивному, вдруг заявил: «Ты, наверное, устал. Давай просто спать». Сказано это было с таким выражением лица, будто Саша только что прочитал инструкцию по обращению с хрупкими предметами и теперь боялся нанести ущерб. Заусалин тогда чуть не рассмеялся в голос — это он-то? Устал? После утренней тренировки с юниорками? Скорее уж Саша устал, вон какие круги под глазами. Но смеяться он не стал — потому что Сашино лицо было слишком серьезным. Слишком осторожным. Так Саша смотрел на него когда-то, в самом начале, когда боялся даже рот в его присутствии открыть. Через пару дней Максим все-таки «додавил» — просто потому что хотел проверить и потому что правда хотел. И проверка подтвердила: что-то не так. Саша, его Саша, который обычно брал свое с честным, немного топорным напором, вдруг стал... нежным. Неуклюже-нежным. Как ребенок, которому дали подержать котенка и сказали «только не раздави». Руки у него заметно дрожали, он постоянно заглядывал Максиму в лицо, ища каких-то знаков. И в какой-то момент Заусалин, выгнув бровь, самым тренерским тоном спросил: «Ты что, технику меняешь?» Саша замер, покраснел так, что заметно было даже в полумраке, и пробормотал что-то невразумительное. Максим не стал развивать тему — в конце концов, он тоже был заинтересован в продолжении, — но заметку в уме поставил. Новым витком стало залипание в телефоне. Саша, который обычно использовал телефон для звонков, мемов и переписки с командой, вдруг начал читать. С очень сложным выражением лица. Один раз он даже тихо выругался и, заметив взгляд Максима, тут же выключил экран с видом человека, застуканного за просмотром порно. Но Максим знал, как Рагулин смотрит порно — таки застал однажды этот исторический момент — с легким интересом и некоторой скукой. Сейчас было другое. Сейчас было — исследование. Саша что-то изучал. Что-то, что заставляло его краснеть, хмуриться и снова лезть в телефон. Потом появились недомолвки. Саша несколько раз заводил какую-то тему, начинал: «Слушай, Макс, тут такое дело...» — и тут же осекался. Уши краснели. Разговор переводился на что-то безопасное — погоду, тренировки, надо ли поклеить новые обои в коридоре. Заусалин не давил. Он помнил, как долго этот человек учился просто здороваться, и понимал: когда Саша будет готов — он скажет. Нужно только подождать. Но самое красноречивое — взгляды. Саша, уверенный, что Максим его не видит, смотрел на него по-новому. В этих взглядах была нежность — это было привычно. Было желание — тоже привычно. Но было и что-то еще. Что-то похожее на запоздалое изумление или быть может на чувство вины. Если бы на месте Саши был кто-нибудь другой, Заусалин бы решил, что у того интрижка на стороне. Классические симптомы: скрытность, неловкость, отказ от близости, виноватый вид. Но это был Саша. Человек, у которого на лбу все написано крупным шрифтом. Если бы у него была интрижка, он бы не смог скрыть — он бы не спал ночами, мучился бы, а потом выпалил бы все как на духу, глядя в пол. Нет, интрижка исключена. Тут что-то другое. И однажды вечером, когда Саша в очередной раз залип в телефон с выражением первооткрывателя, Максим не выдержал: — Рагулин. Саша вздрогнул и чуть не выронил телефон. — Ты уже неделю ходишь с таким лицом, будто готовишься к экзамену. Я начинаю беспокоиться. Это что-то, о чем я должен знать сейчас, или что-то, о чем ты расскажешь, когда будешь готов? Саша открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Потом выпалил, краснея как маков цвет: — Я не знаю, как сказать. Вернее, знаю, но звучит по-идиотски. — Скажи по-идиотски, — разрешил Максим. Поначалу он действительно не понял. Саша мялся, краснел, что-то мычал про «хочу попробовать наоборот» — и Заусалин внутренне подобрался, как перед чужим прокатом, где сейчас кто-то упадет. Он слишком хорошо знал эту интонацию. Так говорили бывшие — те, что «держались год». «Давай попробуем по-другому. Я для тебя. Я хочу, чтобы тебе было хорошо». А потом выяснялось, что «по-другому» им было не нужно, что это была жертва, разменная монета, за которую потом выставят счет. И он, Максим, окажется должен. Вечно должен за то, чего не просил. — Ты же мужик, — говорил Саша, и его уши уже полыхали как зарница, — тебе, наверное, тоже хочется... ну, не только... Я почитал... там... на форумах... — Ты читал форумы? — перебил Максим, не удержавшись. Саша покраснел абсолютно весь, да так, что на мгновение Заусалин решил, что его хватит удар. — ...я хотел узнать как оно правильно, — сказал он тихо и добавил, еле слышно, — для тебя. Вот оно. «Для тебя». Максим внутренне закрылся — мягко, без сквозняка, но плотно. Он уже слышал это раньше. — Саш, — сказал он, и голос был спокойным, тренерским, — ты ничего мне не должен. То, что между нами есть — это не аванс, который нужно отрабатывать. Мне хорошо. С тобой. Так, как есть. Ты не обязан ничего менять. Саша замер. Потом нахмурился — не обиженно, а сосредоточенно, будто пытался перевести сложную инструкцию с иностранного языка. — Погодь, — сказал он. — Ты думаешь, я это из чувства долга? Типа «благородная жертва» или что? Максим молчал. И его молчание было красноречивее любого «да». — Блядь, — выдохнул Саша. — Макс. Посмотри на меня. Заусалин поднял глаза. Саша больше не краснел. Он был собран, зол — той самой спортивной злостью, которую Петрович так ценил, — и предельно серьезен. — Я не жертвую. Я не отрабатываю. Я не из благодарности. Я хочу. Сам. Понимаешь? Я хочу попробовать, потому что я тебе доверяю. Потому что ты Максим, мать твою, Заусалин, и если кто и знает, как это делается правильно, так это ты. И я хочу, чтобы ты... — он запнулся, подбирая слово, — чтобы ты показал. Как ты всегда показываешь. Вот и сейчас — покажи. Заусалин смотрел на него. На сжатые кулаки. На упрямый подбородок. На глаза, в которых не было страха — только решимость и что-то еще, глубокое, настоящее. Он узнавал это выражение. Так Саша смотрел, когда выходил на лед в третьем периоде, проигрывая две шайбы. Так он целовал его в тот самый первый раз — впечатываясь, не спрашивая, потому что не мог иначе. — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Рагулин насупился. — Все я понимаю. Я неделю думал. И сейчас думаю. И, блядь, мне страшно. Пиздец как. Не потому, что я тебе не доверяю. А потому, что ты меня пошлешь. По глазам вижу — пошлешь. А я, быть может, знать хочу, каково это — на самом деле. Не потому что, блядь, должен. А потому что хочу. С тобой — хочу. Максим медленно моргнул. Саша, его Саша, сидел потупив глазки, заливался очаровательным стыдливым румянцем и при этом говорил такие взрослые, неудобные для него вещи. Пусть мямлил, перемежая слова матом, но говорил. «Речь не мальчика, но мужа» — с тренерской гордостью подумал Заусалин, а вслух сказал другое: — Саш, все это не быстро и не просто... Рагулин под сканирующим взглядом Заусалина весь как-то скукожился. — Знаю... — выдавил он из себя. — Я читал про... — запнулся, вскинулся, глядя на Максима с какой-то затаенной обидой. — И ты все это делал втихаря и ни слова мне не сказал. Я чо — гимназистка что ли? Или среди единорогов вырос? И, вообще, я все решил. Я тебе доверяю. Ты знаешь что делать. А я... я постараюсь. Как в тот раз. Помнишь? «Можешь, когда хочешь». Вот. Я хочу. И могу. Наверное. — Ну раз решил... — Максим невесомо улыбнулся и тут же включил свой пресловутый «тренерский режим». — Работаем поэтапно. За нормативами не гонимся. Без «я мужик, я должен вытерпеть». Ты ничего не должен. Просто пробуем. Если что-то не нравится — остановимся. Рагулин нервно сглотнул и кивнул. — То есть мне это... сейчас в ванную, да? — Саш, — Максим положил ладонь ему на затылок — твердо, уверенно, как в первый раз. — Я же сказал «поэтапно». Слушай тренера.

***

Где-то через полторы недели аномальная жара спала, а Саша, с упорством ученика преданного своему учителю, наконец добился того, чего так хотел и боялся. Тихо шуршал работающий кондиционер. Саша лежал в темноте, глядя на потолок, и пытался восстановить дыхание. Потолок у Максима, кстати, был матовый, натяжной, ровный как свеже залитый лед. Но думал Саша не об этом. Он переживал. Молча. Не за свою задницу — с ней как раз все было в порядке, потому что Максим оказался ровно тем, кем и должен был: профессионалом, который знает, что и как. Саша переживал о другом. О том, что Максим, показавший ему мастер-класс, — не просто «техничен». Он дьявольски техничен. Он знал про Сашино тело такое, чего сам Саша не знал. Знал, где замедлиться, где ускориться, где сделать так, чтоб у Саши искры из глаз полетели. И при этом Максим ни на секунду не потерял контроль — даже когда Рагулину казалось, что он теряет все. И каждое движение было выверенным, точным, почти хирургическим — и одновременно полным какой-то дикой, сдерживаемой страсти. И Саша понял: до этой планки ему еще пахать и пахать. Он со своим ученическим упорством, со своим «надо только разогреться» — он был любителем. Старательным, увлеченным, но любителем. А Максим — мастером. И все Сашино мифическое «золото» — то, которым он мысленно так гордился, — на фоне чужого мастерства было не более чем шоколадными медальками. Фольга. Пыль. А Заусалин — Заусалин был настоящим. И он только что показал Саше разницу между любителем и профессионалом. — Ну, — сказал Максим, лежа рядом. — Как самочувствие? — Я разочарован, — честно ответил Саша и тут же поспешно добавил, чтобы не быть понятым превратно: — В себе. Как в любовнике. Я думал, я крут. А теперь понимаю — я был просто старательным новичком. — Ты не новичок. Ты мой ученик. А ученик не может быть круче учителя. Это закон. — Но я даже звуки издаю. Жалобные! Рагулин вдруг вспомнил, как еще каких-то пятнадцать минут назад скулил как дворняжка. Жалобно так, с надрывом. Вспомнил и смутился. — Мне нравятся твои звуки, — Максим повернулся на бок и невесомо поцеловал его в плечо. — Саш, ты серьезно думаешь, что это какое-то соревнование? — А разве нет? Ты... ты вот это все по несколько заходов выдерживаешь. А сейчас, наверняка, не то что на второй, все четыре бы пошел. А я... я сдулся. Я жопу уже не чувствую... вернее чувствую, но... — Саша издал страдальческий стон и закрыл лицо руками. — Я профессионал, — в голосе Заусалина звучало плохо скрытое самодовольство. — Ты — любитель высокого уровня. Разница не в качестве, а в стаже. Дай себе еще пару лет — и ты меня догонишь. Может быть. Почти. — Почти?! — Ну, я тоже не стою на месте, — Максим чуть усмехнулся. — Так что теперь тебе есть куда стремиться, Рагулин. — Ты меня утешаешь или добиваешь? — И то, и другое, — Максим приподнялся на локте. — Саш, ты молодец. Не каждый решится… а ты смог, ты доверился. И у тебя получилось. А то, что я техничнее... ну, я старше. И опытнее. Это нормально. — Ты старше всего на два года! — В фигурном катании два года — это целая жизнь. В постели — тоже. Саша посмотрел на него с видом оскорбленной невинности: — Я теперь буду комплексовать. — Не будешь. — Буду. Потому что я бревно. — Ты бревно с потенциалом, — Максим улегся обратно, закинув руку Саше на грудь, и широко зевнул. — С должными тренировками и старанием... кстати, над техникой еще работать и работать. Но это дело поправимое... Саша снова застонал. Но это был счастливый стон.