«Изумруд моего сердца»

Ночь после нападения на Малфоя выдалась в Хогвартсе неестественно тихой. Замок, обычно дышавший шорохом старого камня, скрипом доспехов и далеким эхом студенческого смеха, словно захлебнулся собственной тишиной. Снаружи, за высокими стрельчатыми окнами подземелий, расстилался густой, непроглядный майский туман. Он медленно наползал со стороны Запретного леса, поглощая Черное озеро, глуша любые звуки и превращая Хогвартс в изолированный от всего мира склеп. Слухи разлетелись по замку быстрее совиной почты. Школьные коридоры, обычно полные сонных призраков, к полуночи гудели от шепотков. Весь Слизерин не спал. В зеленоватом полумраке гостиной студенты сбивались в тесные кучки, передавая из уст в уста страшные подробности. Кто-то говорил, что Поттер окончательно сошел с ума и применил Непростительное. Кто-то уверял, будто у Малфоя рассечено поллица и он навсегда останется уродом. Самые пугливые шептали, что парень потерял слишком много крови и до утра не дотянет. Пэнси Паркинсон рыдала в спальне девочек, уткнувшись лицом в подушку, и её удушливые, мокрые всхлипы резали слух. Блейз Забини раздраженно огрызался на каждого, кто пытался заговорить, то и дело с силой пиная тяжелое кожаное кресло у камина. А Теодор Нотт ходил мрачнее самой грозовой тучи, то замирая у окна, то бросая тяжелые, долгие взгляды на пустую, аккуратно заправленную кровать Малфоя. Элли не произнесла ни слова. Она не плакала, не спорила и не пыталась разузнать подробности. Она сидела на широком каменном подоконнике в темной спальне, подтянув колени к самой груди и обхватив их дрожащими руками. Свет в комнате давно погас, лишь слабые отблески луны пробивались сквозь туманную взвесь. Но сна не было ни в одном глазу. Весь её мир сузился до одного-единственного предмета. Перед ней, на белом махровом полотенце, лежала её светлая кофта. Кофта, которую она так любила. Кровь Драко на рукавах уже начала темнеть, превращаясь из яростно-багровой в грязную, ржаво-бурую корку. Ткань в этих местах стала жесткой, неприятной, чужой. Элли смотрела на эти пятна, затаив дыхание, и никак не могла заставить себя отвести взгляд. Её до сих пор крупно, безостановочно трясло — не от холода подземелий, а от того внутреннего ледника, что сковал её внутренности. Стоило на секунду прикрыть тяжелые веки, как воспаленный разум с безжалостной четкостью прокручивал те самые секунды. Она снова и снова видела перед собой грязную, хлещущую из разбитых труб воду. Изуродованную, располосованную белую рубашку. Розовую, удушливую пену на его бледных губах. И его стекленеющий, тускнеющий взгляд, направленный в никуда. «Он умирает». Эта мысль, точная и острая, как лезвие, снова полоснула по оголенным нервам. Элли резко встала с подоконника, едва не смахнув полотенце на пол. Она сделала несколько быстрых, хаотичных шагов по комнате, будто отчаянно пыталась убежать от самой себя, от собственных мыслей, от этого удушливого запаха сырости и железа, который, как ей казалось, намертво въелся в её кожу. Кулон на её шее болезненно качнулся от резкого движения, холодным, безжизненным металлом ударившись о ключицу. — Ненавижу тебя… — сорвалось с её сухих губ едва слышным, надрывным шепотом. Она сама не понимала, кому именно адресовано это проклятие. Драко, который ворвался в её жизнь и перевернул всё вверх дном своей ледяной гордостью и уродливой тайной. Отцу, чьи письма теперь казались ядовитыми змеями, сжимающими петлю на её шее. Себе самой — за глупую, непростительную слабость. Или этому проклятому изумрудному кулону, который тяжелым грузом тянул её на дно. Потому что всё стало слишком сложно. Границы между правильным и неправильным, между врагами и близкими стерлись, оставив после себя лишь выжженное поле. Элли подошла к зеркалу, вглядываясь в свой бледный силуэт. Сердце глухо стучало в ребра. Она знала одну страшную, постыдную правду, которую боялась признать даже перед собой. Если бы Драко умер сегодня в том туалете... если бы Снейп опоздал хоть на минуту... она бы просто не выдержала этого. Её собственная душа порвалась бы вместе с этой проклятой изумрудной связью. И именно это осознание пугало её больше всего на свете. Следующим утром Хогвартс напоминал растревоженное осиное гнездо. Густой туман рассеялся, уступив место яркому, почти издевательскому майскому солнцу, но легче от этого никому не становилось. По каменным коридорам и широким лестницам сновали взбудораженные, сонные студенты, напрочь забывшие о предстоящих экзаменах. Воздух буквально искрил от напряжения. Гриффиндорцы с пеной у рта защищали Поттера, уверяя, что Малфой первый выхватил палочку и наверняка замышлял что-то дурное. Слизеринцы, сжав кулаки, громко требовали немедленного исключения золотого мальчика и суда Визенгамота. Преподаватели ходили бледные, поджав губы, а директор Дамблдор и вовсе не появился за учительским столом. Замок словно трещал по швам под тяжестью грядущих перемен. Элли шла на завтрак, не разбирая дороги. Она почти не слышала долетавших со всех сторон разговоров, выкриков и споров. Шум Большого зала казался ей далеким, смазанным белым шумом. Она уже спускалась по парадной мраморной лестнице, опустив голову и глядя исключительно на носки своих туфель, когда вдруг почувствовала знакомый, резкий импульс. Кулон на груди сильно дрогнул. Это не было той предсмертной, выжигающей болью, что накануне чуть не лишила её рассудка. Магия отозвалась слабо, тонко, едва заметной прохладной вибрацией, которая мягкой волной разошлась по телу. Он жив. Элли остановилась посреди оживленной лестницы так резко и внезапно, что шедший следом третьекурсник-рейвенкловец едва не врезался в её спину, недовольно что-то буркнув. Но ей было плевать. Она замерла, прижав ладонь к груди, прямо поверх скрытого под мантией камня. Жив. Кольцо Малфоя снова подало знак. Слабый, измученный, но отчетливый ритм чужого сердца. Эта мысль принесла с собой облегчение настолько мощное, сокрушительное и горячее, что у Элли на секунду потемнело в глазах, а колени едва не подогнулись. Словно с её плеч сбросили стопудовую гранитную плиту, позволяя наконец-то сделать полноценный, глубокий вдох. И в ту же самую секунду, следом за облегчением, внутри нее вскипела глухая, яростная злость. Чистая, обжигающая ярость на этого невыносимого, высокомерного придурка. — Идиот… — процедила она сквозь плотно сжатые зубы, так сильно сжав кулаки, что ногти больно впились в кожу ладоней. Пара шедших мимо младшекурсниц испуганно и недоуменно обернулись на её свистящий шепот, но Элли уже не обращала на них внимания. Она резко развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась прочь от Большого зала, так и не притронувшись к еде. После обеда, когда студенты вяло разбредались по территории замка, пытаясь поймать весеннее солнце, её перехватили. Элли сидела за слизеринским столом, бессмысленно глядя на остывающий кубок, когда над ней выросла массивная, угольно-черная тень. Профессор Снейп выглядел еще более мрачным и угрожающим, чем обычно. Его лицо казалось восковой маской, а в темных глазах застыло ледяное, глухое раздражение. Одно только его резкое, брошенное в тишину: — Мисс Селвин. За мной. — заставило половину Большого зала мгновенно замолчать. Десятки любопытных глаз уставились на Элли, но она поднялась со скамьи с абсолютно непроницаемым лицом, высоко задрав подбородок, как учили во Франции. Снейп шел впереди стремительным, летящим шагом, и его длинная черная мантия вздымалась за спиной, словно крылья огромной летучей мыши. Элли едва успевала за ним, внутренне готовясь к тяжелому допросу в подземельях, к вопросам об отце или о том, что именно она делала в мужском туалете третьего этажа. Но Снейп повернул в другую сторону. Они миновали главную башню, поднялись по широкому пролету и вышли к длинному коридору, в конце которого виднелись массивные дубовые двери. Больничное крыло. У Элли в ту же секунду похолодели кончики пальцев, а в животе завязался тугой, липкий узел. Воздух здесь казался тяжелым, пропитанным резким запахом лекарственных находок, полыни и настойки растопырника. — Профессор… — её голос все-таки предательски дрогнул, нарушая тишину пустого коридора. Она остановилась за два шага до дверей. — Зачем вы привели меня сюда? Снейп резко затормозил, разворачиваясь к ней всем корпусом. Его ледяной, пронизывающий взгляд буквально пригвоздил девочку к месту. В этом взгляде читалось слишком много: знание о письмах Тадеуса Селвина, знание о проклятой связи их артефактов и глубокое, усталое раздражение взрослого человека, вынужденного разгребать чужие глупости. — Потому что мистер Малфой отказывается принимать зелья, мисс Селвин, — ледяным, монотонным тоном произнес Снейп, и каждое его слово падало как удар плети. — Он ведет себя как саморазрушающийся, капризный идиот, возомнивший, что его смерть решит все проблемы. А у меня, уверяю вас, абсолютно нет времени на его подростковые истерики. Он не стал ждать ответа. Развернувшись, Снейп одним резким движением толкнул тяжелую дубовую дверь, пропуская Элли вперед. В палате было тихо и светло. Солнечные лучи падали сквозь высокие окна, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Драко лежал на самой дальней больничной койке, у самого окна. Он выглядел ужасно. Осунувшийся, мертвенно-белый, почти сливающийся цветом кожи с госпитальными простынями. Темные тени залегли под его глазами, сделав черты лица резкими, изможденными. Из-под расстегнутого воротника чистой больничной рубашки уродливо выглядывали плотные слои белых бинтов, закрывающие всю грудь и уходящие к плечам. У Элли мгновенно, болезненно сжалось сердце, дыхание перехватило. Ей захотелось подойти, коснуться его руки, убедиться, что он теплый. Но сам Малфой, услышав шаги и повернув голову, при виде неё буквально окаменел. В его серых, потускневших глазах на долю секунды вспыхнуло что-то дикое, резкое. Почти панический страх, который он тут же попытался скрыть за привычной стеной злости. Он весь подобрался, натянув одеяло до пояса. — Зачем она здесь? — хрипло, сорванным голосом бросил он Снейпу, даже не глядя на саму Элли. — Потому что, мистер Малфой, — сухо и безжалостно ответил декан Слизерина, делая шаг к тумбочке, — вы либо выпьете кроветворное и укрепляющее зелье добровольно, из рук мисс Селвин, раз уж мои приказы для вас ничего не значат, либо я волью его в вас силой чар. Выбор за вами. Он с негромким стуком поставил на прикроватную тумбочку тяжелый флакон из темного стекла. — У вас пять минут. Надеюсь на ваше благоразумие, — добавил Снейп. Развернувшись, он стремительно покинул палату, и тяжелая дверь закрылась за его спиной с глухим, окончательным щелчком. Повисла тяжелая, удушливая тишина. Слышно было лишь, как в дальнем углу палаты мерно потрескивает огонь в камине, да за окном тихо шелестит листва. Элли стояла неподвижно у самого входа, словно приросшая к каменному полу. Она мертвой хваткой вцепилась пальцами в плотную ткань рукава своей мантии, пытаясь унять дрожь. Драко отвернулся к окну почти сразу же, демонстративно подставив ей свой острый профиль. Он смотрел на улицу с таким фанатичным упрямством, будто один её вид причинял ему невыносимую физическую боль. — Ты выглядишь ужасно, — наконец тихо, почти шепотом нарушила молчание она. Голос прозвучал глухо в пустоте палаты. — Спасибо. Ценю твою прямоту, Селвин. Голос у него был мертвый, сухой, лишенный каких-либо эмоций. Словно из него вместе с кровью выкачали всю жизнь. Элли медленно, стараясь не шуметь, подошла ближе к его койке. Каждый шаг давался с трудом. Теперь, когда она была рядом, она отчетливо видела: на его шее, прямо у ключиц, из-под белых бинтов выглядывали тонкие, рваные багровые полосы. Уродливые, воспаленные следы Sectumsempra, которые Снейпу удалось стянуть чарами, но которые все еще кровоточили изнутри. Её сознание мгновенно, с новой силой затошнило от жуткого воспоминания о том, как эти самые раны выглядели вчера, сочась багровыми фонтанами в грязную воду. Драко заметил её пристальный взгляд. Он дернулся, поморщившись от боли, и резко, судорожным движением натянул жесткий ворот рубашки выше, пытаясь скрыться, спрятать свой позор и свою уязвимость. — Не надо. Не смотри так. — Я ничего не сказала, Малфой. — Зато смотришь так, будто я уже труп и ты пришла прикинуть размеры моего гроба! — огрызнулся он, и в его голосе на секунду прорезались прежние, истеричные нотки загнанного в угол зверя. Элли вспыхнула. Вся её сдерживаемая обида, весь ночной кошмар и утренний страх вырвались наружу одной бурлящей волной. — Потому что ты чуть им не стал, придурок! — сорвалась она на крик, тяжело дыша. Слова вылетели слишком резко, эхом ударившись о высокие своды Больничного крыла. Драко замер, так и не дотянув руку до воротника. Он медленно, очень медленно повернул голову и поднял на неё свой тяжелый, затуманенный болью взгляд. В палате снова стало так тихо, что этот контраст пугал. Элли тяжело, прерывисто сглотнула, чувствуя, как к горлу подступают горькие слезы. Она нервно провела рукой по волосам, пытаясь справиться с дрожью в голосе, но эмоции лавиной сносили все её барьеры. — Ты… — она сделала судорожный вдох. — Ты хоть немного понимаешь, что я видела вчера? Что я пережила? — Элли… — негромко, как-то совсем беспомощно выдохнул он, и в его глазах на мгновение промелькнуло то самое до боли знакомое выражение лица из Выручай-комнаты. — Нет, Малфой, заткнись хоть раз в жизни и просто послушай! — окончательно сорвалась она, и слезы все-таки обожгли её щеки, оставляя горячие дорожки. — Я думала, ты умираешь! У меня все руки были в твоей крови, она текла сквозь мои пальцы, и я ничего не могла сделать! Ты лежал там, в этой грязи, и даже глаза открыть не мог! Ты хоть представляешь, каково это?! Драко смотрел на неё, не мигая. Его бледные губы слегка приоткрылись, а грудь под бинтами ходила ходуном. Каждый её крик, каждое полное боли слово будто вбивало ржавые гвозди ему под ребра, заставляя страдать еще сильнее. — Ты идиот, — прошептала она уже совсем тихо, обессиленно опуская плечи. — Законченный, эгоистичный идиот. Какого черта ты вообще решил умереть именно у меня на глазах?.. Зачем ты заставил меня это чувствовать? И вот здесь, в этой залитой солнцем больничной палате, всё ломается окончательно. Потому что это уже не была та привычная, чистокровная ненависть, которой они прикрывались от мира. Но это не было и романтичным, сладким признанием, о котором пишут в девичьих книжках. Это было гораздо хуже. Гораздо страшнее и глубже. Это был тот самый переломный момент, где они оба, без слов, на каком-то подсознательном, ментальном уровне четко осознали одну простую вещь: они увязли друг в друге слишком глубоко. Проклятая магия изумруда или их собственные изломанные души сковали их намертво. И если один из них действительно исчезнет, сотрется с лица земли в этой грядущей войне — второй уже никогда не сможет жить так, будто ничего не произошло. Он останется калекой до конца дней. И Драко, измученный шантажом Лорда, страхом за мать и собственной слабостью, осознает это первым. Он видит, как эта связь медленно уничтожает её, чистую и ни в чем не повинную девочку, превращая её жизнь в такой же ад, в котором живет он сам. Поэтому вместо романтики, вместо того чтобы протянуть руку и смахнуть слезу с её щеки, он делает единственное, что умеет делать хорошо, когда ему страшно. Отталкивает её. Бьет наотмашь своим равнодушием. Очень тихо. Очень устало. Почти безжизненно. — Не привязывайся ко мне, Селвин, — хрипло говорит он, окончательно отворачиваясь к окну и закрывая глаза. — Это плохо закончится. Для нас обоих. Она сделала еще один шаг к больничной койке. Шаг в зону его личного пространства, туда, где пахло горькими лекарственными мазями, железом и сухой госпитальной чистотой. — Ты опоздал с предупреждением, Малфой, — тихо, но отчетливо произнесла она. Её голос больше не дрожал — в нем прорезался тот самый холодный, упрямый тон. — Сильно опоздал. Примерно на полгода. Драко не пошевелился, продолжая упорно смотреть на залитый ярким солнцем внутренний двор Хогвартса. Его профиль казался высеченным из мела. Лишь бледные пальцы, сжимающие край белой больничной простыни, выдавали его с потрохами — костяшки побелели от напряжения. Элли протянула руку к тумбочке и взяла тяжелый флакон из темного стекла, который оставил Снейп. Укрепляющее зелье. Густое, пахнущее полынью и жженой кровью. — Пей, — она протянула ему флакон. — Оставь его, Селвин. Я не хочу. — Мне плевать, чего ты хочешь, — Элли силой перехватила его здоровую правую руку и буквально вложила флакон в его холодные пальцы, сжав их своей ладонью. И в эту секунду их артефакты встретились на критически близком расстоянии. Это не было мягким изумрудным ритмом, как в Выручай-комнате. О нет. Теперь, после того как Драко едва не перешагнул черту, магия расколотого камня вела себя иначе. Кулон на шее Элли взорвался яростным, судорожным теплом, а перстень на пальце Драко отозвался такой резкой вибрацией, что парень дернулся, глухо зарычав сквозь зубы. Их ментальные щиты, и без того истонченные до предела, на секунду дали трещину. В сознание Элли не хлынули образы или чужие тайны — камень передал только чистую, первородную агонию. Оглушительный, удушающий поток чужого страха. Она почувствовала, как её собственные легкие будто сдавило стальным обручем, в ушах зазвенело от фантомного крика, а в груди заныло так, словно невидимые лезвия Поттера прямо сейчас полосовали её кожу. Драко тонул в панике, в диком, загнанном одиночестве человека, у которого не осталось выбора. Он стоял на краю бездны, и этот ужас падения Элли ощутила физически. Она судорожно вздохнула, едва не выронив флакон. На лбу Драко выступили крупные капли пота. Он посмотрел на неё широко распахнутыми, дикими глазами, тяжело и прерывисто дыша. Он понял, что через проклятую связь артефактов она только что разделила с ним его ментальную израненность. Ему стало стыдно за свою слабость перед ней. — Уходи... — хрипло, умоляюще выдохнул Драко, и его маска высокомерного старосты окончательно раскололась, осыпавшись грязным пеплом. — Селвин, просто уходи. — Не уйду, — Элли сама едва держалась на ногах от этой чужой боли, но упорно сжимала его пальцы, заставляя держать лекарство. — Пей, черт тебя дери, Малфой! Пей. Ты должен поправиться, иначе я сама тебя убью. Это было жестоко. Но Драко это отрезвило. Он посмотрел на неё — загнанный в угол, изрезанный заклинанием Поттера, сломленный мальчишка, который только что пытался оттолкнуть единственного человека, способного его понять. На его губах зазмеилась горькая, уродливая усмешка. Он перехватил флакон, рваным движением выдернул пробку зубами и в несколько глотков осушил зелье, даже не поморщившись от его жгучей горечи. Затем он с силой швырнул пустой флакон обратно на тумбочку. Тот покатился, со звоном ударившись о стену, но не разбился. — Довольна? — выдохнул он, откидываясь на подушки и закрывая глаза, словно у него отобрали последние силы. — А теперь проваливай, Селвин. Элли медленно отпустила его руку. Её пальцы до сих пор горели от контакта с его кожей. Она посмотрела на него в последний раз — на эти уродливые бинты, на багровые рубцы Сектумсемпры, на серые глаза, которые он упорно прятал под веками. В её кармане лежал дневник Аурелии. И теперь, разделив с ним эту секундную вспышку агонии, она знала: проклятие Корнелиуса Селвина может шептать им всё что угодно. Оно может заставлять их сомневаться, может травить их разум паранойей и мыслями о предательстве. Но то, что она чувствовала сейчас к этому изломанному парню — этот дикий, разрывающий грудную клетку страх за его жизнь — не было магией камня. Это было её собственным, осознанным выбором. Её персональным адом. — Я ухожу, Малфой, — тихо сказала она, разворачиваясь к выходу. — Но мы еще не закончили. Дверь Больничного крыла закрылась за её спиной с тяжелым, глухим щелчком. На весенний Хогвартс опускались сумерки, и Элли шла по коридору, зная: впереди их ждет темнота и шторм. Но теперь она хотя бы знала, что он будет бороться. Когда тяжелые двери Больничного крыла закрылись за спиной Элли, ей показалось, что из легких разом выкачали весь кислород. Она опёрлась спиной о холодную каменную стену коридора, прикрыв глаза и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Кулон на шее постепенно остывал, возвращаясь к своему привычному, слегка ноющему состоянию. Драко выпьет зелье. Он подчинится Снейпу. Он будет жить. Она вернулась в подземелья Слизерина, когда в замке уже зажигали вечерние факелы, отбрасывающие длинные, причудливые тени на каменный пол. В гостиной было непривычно людно и шумно: студенты продолжали обсуждать утренние новости. Но стоило Элли переступить порог, как в её сторону синхронно повернулось несколько голов. Слизеринцы затихли, переглядываясь. Все в факультете знали, что Снейп увел её прямо с обеда, и эта таинственность порождала новые слухи. — Элли! — Пэнси Паркинсон буквально подскочила с дивана у камина, едва не опрокинув изящную фарфоровую чашку с остывшим чаем. На ней не было её привычной маски чистокровного высокомерия и надменности — лицо Пэнси было бледным, под глазами залегли глубокие серые тени от бессонной ночи. Она подбежала к Элли и крепко, до боли схватила её за предплечья. — Мерлин, где ты была все это время? Профессор Снейп... он водил тебя к нему, да? Как Драко? Что говорят колдомедики? Он сможет ходить? Теодор Нотт, сидевший в глубоком кресле неподалеку с раскрытым старинным фолиантом на коленях, не поднялся, но книга в его руках замерла. Он внимательно, не мигая, уставился на Элли своими темными, проницательными глазами, ожидая ответа. Вся его поза выражала предельное сосредоточение. — Драко слаб, но профессор Снейп дал ему нужное укрепляющее зелье, — тихо ответила Элли, аккуратно, но настойчиво высвобождая свои руки из судорожной хватки подруги. Ей было невыносимо тошно врать Пэнси, которая искренне, всем сердцем переживала за Драко, их друга детства. Но и рассказать всю правду — про Метку под левым рукавом, про их безмолвный, вынужденный договор держать дистанцию и про кошмар в туалете — она не могла. Это значило бы подставить Пэнси под удар. — Он поправится, Пэнс. Рубцы, скорее всего, останутся на всю жизнь, но он будет жить. Его жизни ничего не угрожает. Пэнси судорожно, со свистом выдохнула, прижимая ладонь к дрожащим губам, и на её глаза снова навернулись крупные слезы — на этот раз слезы облегчения. Она импульсивно, всем телом подалась вперед и крепко обняла Элли, утыкаясь носом в её мантию на плече. — Этот ненормальный, сумасшедший Поттер... его просто обязаны исключить из школы, — пробормотала Пэнси сквозь глухие всхлипы, содрогаясь всем телом. — Директор просто не имеет права спустить ему это с рук. Они обязаны упрятать его в Азкабан за то, что он сделал... За такую темную магию... Теодор с тихим, глухим стуком закрыл тяжелую книгу и медленно поднялся со своего места. Он подошел к девочкам бесшумно, словно хищная кошка, и мягко, но уверенно положил руку Пэнси на плечо, слегка сжимая его и заставляя её отстраниться от Элли. — Пэнс, успокойся, всё уже позади, — спокойно, но властно попросил Нотт, и в его голосе прорезались взрослые, стальные нотки. — Иди лучше в спальню, принеси Элли сухую теплую мантию. Посмотри на нее, она вся дрожит от этого подземельного сквозняка. И вели эльфам принести горячего чая. Паркинсон шмыгнула носом, перевела растерянный, заплаканный взгляд на застывшую, бледную как мел Элли и послушно кивнула. Она быстро развернулась и поспешила в сторону коридора девичьих комнат, шурша юбками. Как только её силуэт скрылся за поворотом, Теодор повернулся к Элли всем корпусом. Его взгляд мгновенно утратил напускную мягкость, став острым, колючим и пугающе проницательным. Он сделал шаг ближе, понижая голос до едва уловимого шепота. — Ты ведь побежала в тот туалет вчера не просто так, Селвин, — негромко, с расстановкой произнес Нотт, скрестив руки на груди и внимательно изучая её лицо. — И дело тут вовсе не в канонической старостской солидарности или правилах приличия. Твой кулон... вчера в гостиной, когда этот испуганный первокурсник только закричал о драке на третьем этаже, твой изумруд едва не прожёг тебе блузку. Он светился так, что это заметил бы даже слепой. Вы с Малфоем во что-то ввязались, Элли? Во что-то очень темное и опасное? Элли почувствовала, как внутри всё сжалось от ледяного предчувствия. Тео был слишком умен. Слишком хорошо умел подмечать мелочи, сопоставлять факты и читать между строк. Настоящий сын своего отца. — Мы ни во что не ввязались, Теодор, — холодно и резко отрезала она, глядя ему прямо в глаза и не позволяя себе отвести взгляд ни на миллиметр. — Просто... у Малфоев и Селвинов слишком старые, запутанные родовые счеты. Камень реагирует на фамильную магию, вот и все. Не ищи великих тайн и заговоров там, где есть только взаимная, глухая ненависть. Теодор горько, понимающе усмехнулся, покачав головой, но настаивать на расспросах и давить не стал. Он прекрасно знал, когда нужно отступить. — Смотри сама, Элли. Твое право молчать, — тихо сказал Нотт, разворачиваясь обратно к своему креслу. — Но учти одну вещь: наш замок уже трещит по швам. И если вы с Малфоем все-таки решите прыгнуть в бездну, постарайтесь хотя бы не утащить за собой тех, кто вам действительно дорог. Пэнси этого просто не переживет. Последующие две недели превратились для Элли в затяжной, изматывающий кошмар наяву. Это было серое, удушливое затишье перед настоящей бурей, которая неумолимо приближалась к границам Хогвартса. Драко так и не выпускали из Больничного крыла — профессор Снейп лично запечатал палату сложными чарами контроля, не позволяя никому нарушать покой раненого. По коридорам школы продолжали ползать самые дикие и пугающие слухи, Министерство то и дело присылало хмурых мракоборцев в длинных плащах, но замок словно застыл, задыхаясь в густом ожидании неминуемого финала весеннего семестра. Элли почти не выходила из своей спальни, под любыми предлогами избегая шумных компаний в гостиной. Все её время, все мысли и силы были полностью поглощены тяжелым дневником Аурелии Селвин. Без подсказок Драко, без его острого ума перевод древней рунической вязи давался ей с колоссальным, изматывающим трудом. Ей катастрофически, до боли в груди не хватало его изящных, аккуратных пометок на полях пергамента, его резких, но всегда удивительно точных комментариев. Каждая страница старого дневника теперь безжалостно напоминала ей о тех полуночных часах, что они провели вместе в уютном тепле Выручай-комнаты. До того, как открылась страшная правда о черной Метке. До того, как Драко в порыве безумной ярости назвал её семью «французской грязью» и прогнал прочь. В одну из майских ночей, когда за окном шумел проливной дождь, а тусклый свет догорающей свечи отбрасывал дрожащие блики на каменные стены, Элли наконец удалось полностью разобрать сложнейший рунический блок на самых последних страницах фолианта. Строчки прабабки, написанные косым, ломаным и дрожащим почерком, заставили кровь в её венах буквально превратиться в лед. Она перечитывала их снова и снова, не веря собственным глазам. «...Кассиан снова кричал на меня сегодня в портретной галерее. Его глаза были полны безумия. Он снова обвинил меня в том, что я шпионю для своего отца, передавая ему тайны Малфоев. Но это была не я. Мерлин свидетель, это была не я! Это изумруд. Наш далекий предок, Корнелиус Селвин, сотворил эту проклятую вещь в припадке безумной, ослепляющей страсти. Он хотел ментально подчинить себе ту девушку, что никогда не любила его искренне, чья семья враждовала с нашей. Он влил в чистейший камень сильнейшие чары привязки и подчинения, намертво завязав их на крови нашего рода. Но темная магия всегда извращает первоначальную суть. Этот камень не способен родить чистую, искреннюю любовь. Он лишь создает удушающую, параноидальную зависимость, которая медленно выжигает разум. Он паразитирует на мыслях, раздувая любые страхи и заставляя сомневаться в каждом жесте, в каждом слове партнера. Проклятый шепот в моей голове круглосуточно твердит, что Кассиан презирает меня и ищет повод избавиться, а сам Кассиан слышит в своем разуме, что я лгу ему на каждом шагу. Наша магия бьется в судорогах при каждом контакте. Если мы не найдем способ разорвать эту связь и уничтожить артефакт, эта вещь окончательно заберет наш рассудок. Но расколоть изумруд сейчас — значит обречь себя на вечную ментальную агонию порознь, ведь наши души уже сшиты этими грязными нитями...» Тяжелое перо с тихим шорохом выпало из совершенно онемевших, дрожащих пальцев Элли, оставив на пожелтевшем пергаменте уродливую, жирную чернильную кляксу, которая медленно расползалась вширь, пожирая старые буквы. «Камень создает зависимость. Он заставляет сомневаться». Внутри неё поднялась огромная, удушливая волна дикого, липкого страха, от которого перехватило горло. Так значит... всё, что происходило между ними все эти месяцы? Все эти полуночные разговоры в Выручай-комнате? Тот рваный, отчаянный и сумасшедший поцелуй, отголоски которого до сих пор фантомно горели на её губах? Это была вовсе не их собственная воля? Это не были их настоящие чувства? Это проклятый, омерзительный артефакт безумного Корнелиуса Селвина паразитировал на них, дергая за невидимые ниточки и насильно стягивая их вместе, чтобы в итоге сломать и уничтожить, как когда-то Аурелию и Кассиана? В памяти адским пламенем вспыхнул яростный, безжалостный крик Драко в их последнюю встречу перед дракой: «Какую еще сказочку тебе скормил твой отец?! Тадеус Селвин приполз обратно в Англию на брюхе по первому же зову Темного Лорда! Он согласился на всё, лишь бы доказать свою верность!» Пазл сошелся со страшным, безжалостным и оглушительным щелчком, разрушая остатки её прежней жизни. Её собственный отец, Тадеус Селвин, прекрасно, до мельчайших деталей знал мрачную историю этого фамильного изумруда. Он точно знал, что если отправить Элли в Хогвартс, на Слизерин, и позволить магии кулона вступить в резонанс со старинным перстнем Малфоев, Драко неизбежно окажется привязан к ней против своей воли. Камень заставит его открыться, сделает его уязвимым, заставит выдать все тайны его семьи. Её собственный, любящий отец использовал жуткое родовое проклятие, чтобы вслепую сделать из родной дочери пешку в играх Пожирателей Смерти. Шпионку, которая даже не подозревала о своей роли, искренне думая, что помогает другу. Элли закрыла лицо руками, и удушливые, сухие рыдания сотрясли её тело. Ей хотелось кричать от невыносимой ментальной боли и жгучего, разъедающего изнутри стыда. Весь её иллюзорный мир — чистый, упорядоченный, с благородным, любящим отцом и прекрасной Францией — оказался грязной фальшивкой. Её привезли в эту дождливую Англию на заклание, как копеечную разменную монету в жестокой грызне двух выродившихся пожирательских кланов, ползающих на коленях перед безумным Темным Лордом. В середине мая, когда весна уже вовсю хозяйничала в замке, Драко Малфой впервые после ранения появился в Большом зале на воскресном обеде. Элли сидела на своем привычном месте, вяло перебирая салат, когда массивные дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Драко вошел не один — его плотным кольцом сопровождали Блейз Забини и еще пара старшекурсников. Он выглядел ужасно, словно только что сошел со страниц готического романа о призраках. Его лицо сильно осунулось, кожа приобрела мертвенно-бледный, почти сероватый оттенок, а ворот черной школьной мантии был застегнут на все пуговицы до самого подбородка, наглухо скрывая шею. Но Элли не нужно было видеть бинты — она и так прекрасно знала, что под плотной тканью прячутся свежие, уродливые багровые рубцы от страшного заклинания Поттера. Он шел вдоль столов стремительным, ровным шагом, глядя строго перед собой и высоко задрав подбородок. На его лице застыла привычная, ледяная маска холодного, недосягаемого старосты Слизерина, презирающего весь этот мир. Карта взаимного игнора и показательной ненависти, которую они разыграли между собой несколько недель назад, сейчас стояла прочнее любого гранитного замка. Драко сел далеко, в самом начале стола, подчеркнуто повернувшись к ней спиной и уставившись в свою тарелку. Пэнси Паркинсон, сидевшая по правую руку от Элли, резко замерла, едва завидев его силуэт. Она проводила его долгим, тяжелым и невероятно тревожным взглядом. Затем Пэнси медленно перевела глаза на застывшую Элли, снова на Драко, и в её юном лице отразилась такая глубокая, совсем не детская скорбь и понимание, какой Элли никогда у неё не видела. Пэнси ничего не сказала — она прекрасно видела эту ледяную стену между ними. Но она осторожно, под прикрытием длинной скатерти стола, положила свою теплую ладонь на дрожащее колено Элли и едва заметно, ободряюще сжала его. Это был её беззвучный, верный знак поддержки: «Я вижу, как вы оба ломаетесь изнутри. Я ничего не спрошу, но я рядом». Элли осталась сидеть абсолютно неподвижно, не поднимая головы и невидящим взглядом уставившись в свою тарелку. Кулон на её груди под блузкой в эту секунду болезненно сжался, словно умирая от тоски, но в то же время транслируя слабое, выстраданное и такое необходимое облегчение: он выжил. Он здесь, дышит. Земля все еще вращается. Она медленно, тяжело выдохнула, чувствуя, как в сумке у её ног давит огромным весом дневник Аурелии. Впереди их неизбежно ждало душное, страшное лето, возвращение в холодный дом к отцу-Пожирателю и неотвратимая, черная буря войны, которая уже стояла на самом пороге их школы. Но теперь, зная всю горькую правду о проклятии Корнелиуса и о предательстве отца, Элли Селвин знала самое главное: она больше никогда не будет слепой, покорной пешкой в их грязных играх.