«Изумруд моего сердца»

Ноябрь выстудил подземелья Слизерина до звона в ушах. Промозглый, сырой туман выползал из Черного озера, просачивался сквозь каменную кладку стен и оседал мелкой ледяной росой на кованых канделябрах. Хогвартс окончательно затих, забившись по углам от непрекращающихся чисток Кэрроу, но в эту субботу замок словно получил короткую, вымученную амнистию. Дирекция Хогвартса, стремясь создать иллюзию порядка для министерских проверок, разрешила студентам редкий, почти нереальный выезд в Хогсмид. Элоиза стояла у окна в спальне девочек, застегивая пуговицы тяжелого черного пальто. Лицо её, как всегда, казалось высеченным из цельного куска белого мрамора — безупречная маска чистокровной наследницы. Хлопок совиных крыльев о стекло заставил её вздрогнуть. На подоконник тяжело опустилась крупная сипуха. Её перья были опалены на левом крыле, а к лапе толстой бечевкой был привязан помятый, наспех свернутый свиток. Без фамильного сургуча Селвинов. Без печати. Просто грязный, дешевый пергамент. Элли нахмурилась и аккуратно развязала узел. Почерк отца. Но строчки прыгали, чернила местами расплылись. Тадеус Селвин не знал, что эта записка станет последней. Он не был уведомлен о том, что его ждет плаха, и уж точно не знал, что подписывает себе смертный приговор — он лишь смутно, сквозь липкую паранойю задыхающегося Мэнора, предполагал худшее. Но за каждым рваным росчерком пера стояло то, что он так тщательно прятал за маской деспотизма — безумная, отчаянная любовь к своей единственной наследнице, к его маленькой Элоизе. «Элоиза, девочка моя. Я пишу это быстро, пока в крыле Люциуса тихо. Погода портится бесповоротно, и наши постояльцы требуют того, что наш род больше не может себе позволить. Я совершил слишком много ошибок, Лулу. Я думал, что покупаю нам величие, а купил лишь цепи палачей. Но я всё исправлю. Слышишь? Ради тебя и твоей матери я сделаю то, что должен. Твоя мать во Франции в безопасности — я успел перевести средства на нейтральный счет в Гринготтсе через Париж. Не беспокойся о ней. Что бы ни случилось, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться, я предусмотрел всё до последнего кната. Гоблины знают мою волю. Прости меня за те ссоры. Прости за то, что заставил тебя повзрослеть слишком рано. И прости за то, что велел тебе молчать. Гордость Селвинов — это не верность психопату. Это способность держать спину прямой, даже когда земля уходит из-под ног. Я безумно люблю тебя, Лулу. Помни, кто ты. Будь умницей. Храни изумруд». Пальцы Элли застыли на краю пергамента. С чего вдруг отцу изливать душу? Неужели этот вечный, въевшийся в подкорку страх перед Лордом заставил его сломаться и просить прощения? И это «Лулу»… Домашнее, глупое имя. Она не слышала его лет с десяти, с тех самых пор, как её заперли в жестких корсетах Шармбатона. — Элли, ну ты где там утонула? Мы же всё пропустим! В спальню вихрем ворвалась Пэнси. От неё пахло морозным ветром и яблочным мылом. На ходу затягивая на шее пушистый шарф, она победно закинула голову: — О, почта? Брось ты эту министерскую нудятину, Селвин, шевели хвостом! — Да иду я иду. Элли мазнула взглядом по лицу подруги. Пэнси улыбалась — так открыто, без привычной слизеринской стервозности, словно и не было последних месяцев кошмара. Этот искренний румянец на её щеках заставил Элли поспешно запихать письмо в карман мантии. Отец просто паникует из-за министерских проверок. Всё в порядке. Они — Селвины. Чистокровные. С ними ничего не случится. Она и представить не могла, что в этот самый момент невидимые шестеренки в карманных часах ее отца уже начали свой обратный отсчет. Малфой- Мэнор. Тадеус сидел в глубоком кресле у камина, прямая спина не касалась резной спинки. Его пальцы плотно сжимали набалдашник трости. Скрывать страх чистокровных учили раньше, чем ходить. — Ты слишком громко думаешь, Тадеус. От этого шума в ушах звенит, — раздался сбоку тихий, надломленный голос. Селвин повернул голову. Рядом сидел Люциус Малфой. На его исхудавшем лице залегли глубокие тени, в глазах горела глухая, затаенная злоба напополам с отчаянием. Малфой-Мэнор больше не принадлежал Малфоям. Они стали узниками в собственном гнезде. — Проверки из Министерства, Люциус, — ровно, без единой дрожащей ноты произнес Тадеус. — Яксли залез в мои сейфы. Если Лорд узнает, что я перевел золото в Париж, на имя Элли... — Он уже знает, — Люциус впервые посмотрел Селвину прямо в глаза. В этом взгляде не было прежнего злорадства. Не было триумфа старого врага, чей соперник наконец оступился. Только тяжелое, глухое сочувствие обреченного — обреченному. Малфой прекрасно знал, что происходит с теми, кто пытается спасти своих детей вопреки воле Лорда. Каминное пламя в углу зала внезапно полыхнуло зеленым, а затем резко опало, превратившись в мертвенно-бледные угли. Воздух стал таким холодным, что из груди вырывался густой пар. Тяжелые дубовые двери распахнулись. В зал вошел ОН. Тёмный Лорд плыл над паркетом, черная мантия тяжелым шлейфом волочилась следом. За ним, преданно заглядывая в змеиное лицо, шел Яксли. Чуть поодаль, лениво перешагивая через порог, шел Антонин Долохов, уже держа волшебную палочку наизготовку. Тадеус и Люциус одновременно поднялись. Селвин почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел, но подбородок взлетел вверх сам собой. Родовая гордость — последнее, что у него осталось. — Мой Лорд, — выдохнули они. Волан-де-Морт не ответил. Он опустился в кресло во главе длинного стола и положил бледные, похожие на паучьи лапы пальцы на полированное дерево. Красные глаза-щелки остановились на Тадеусе. — Тадеус... — тихий, шипящий голос разрезал тишину, как бритва. — Мой «верный» Селвин. Присядь. Наш дорогой Яксли сегодня принес мне весьма любопытные известия. Оказывается, ты считаешь, что наше дело... нестабильно. Что пора готовить безопасное место во Франции. Для себя. Женушки. И для своей дочери. Воздух в комнате стал густым, как патока. Тадеус медленно перевел взгляд на Яксли. Тот смотрел свысока, с торжествующей ухмылкой падальщика. Предал. Селвин глубоко вдохнул. В этот миг до него наконец дошло. Окончательно, со всей кристальной, беспощадной ясностью. Вся эта демагогия о чистоте крови, о величии магов, в которую он верил всю жизнь — всё это было лишь ширмой для безумия одного полукровки, возомнившего себя богом. И они сами, своими руками, впустили это чудовище в свой мир. Тадеус не упал на колени. Он не стал умолять. Он лишь крепче перехватил палочку в кармане мантии. — Я спасал свою дочь, Том, — твердо, глядя прямо в красные глаза-щелки, произнес Тадеус. Использование настоящего имени Лорда прозвучало в зале как пощечина. Люциус рядом едва заметно вздрогнул. — Твоя война сожрет нас всех. И чистокровных, и грязнокровок. Ты не строишь новый мир. Ты просто уничтожаешь старый. Лицо Тёмного Лорда исказилось от ярости. Змеиные ноздри раздулись. — Круцио! — выплюнул он, даже не поднимаясь. Боль ударила в Тадеуса, как таран. Ноги подкосились, он рухнул на колени, но зубы сжались так крепко, что изо рта брызнула кровь — он до последнего давил в себе крик. Мышцы скрутило судорогой, палочка вылетела из пальцев и покатилась по паркету. Лорд держал заклятие долго, наслаждаясь тем, как ломается древний род. Когда пытка прекратилась, Тадеус тяжело дышал, уперевшись ладонями в пол. Перед глазами все плыло, но он заставил себя снова поднять голову. — Ты... не получишь её, — прохрипел Селвин, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. — Ей... ничего не достанется от твоего безумия. Волан-де-Морт брезгливо повел плечом, переводя взгляд на Долохова. — Антонин. Избавь меня от этой падали. Поиграй с ним. Долохов оскалился. Но Тадеус не собирался покорно ждать удара в спину. Собрав последние силы, он резко перекатился в сторону, подбирая палочку. — Депримо! — выкрикнул Тадеус, направляя заклятие под ноги Долохову. Паркет взорвался щепками, Антонин отшатнулся, едва удержав равновесие. Селвин успел подняться на одно колено, его палочка описала сложную дугу, выставляя мощный щит: — Протего Тоталум! — Огрызаешься, старик? — взревел Долохов, его глаза вспыхнули безумным азартом. Палочка Антонина рассекла воздух. С её конца сорвалась багровая, похожая на рваное пламя полоса. Заклятие с грохотом врезалось в щит Селвина. Древняя магия крови против дикой, разрушительной мощи. Щит затрещал. Тадеус держал его обеими руками, чувствуя, как магия вытягивает из него последние жизненные силы. Перед глазами в этот последний миг встало лицо Элли — её сердитый, гордый взгляд... Живи, Лулу. Пожалуйста, живи. Долохов сделал еще один изящный, страшный взмах. Багровая полоса пробила щит Селвина и пришлась ему прямо в грудь. Удар выгнул Тадеуса дугой. Заклятие Антонина выжигало внутренности изнутри, словно заливая под ребра кипящий свинец. Но Селвин не закричал. Он лишь хрипло, страшно выдохнул, выпуская изо рта струю темной крови, и рухнул навзничь на паркет бального зала. Его фамильные перстни со звоном ударились о дерево и затихли. Люциус Малфой не зажмурился. Он смотрел на тело своего вечного врага с тяжелым, окаменевшим лицом. Внутри него не было ни капли радости — только леденящее понимание, что Тадеус Селвин умер как мужчина. А вот в кого превратился он сам, Люциус, ползая перед этим существом? Волан-де-Морт поднялся, даже не взглянув на труп. —Нагайна, — тихо позвал он. Из темноты с шуршанием выползла гигантская змея. — Уберите здесь, — бросил Лорд, направляясь к выходу. — И отправьте сову Кэрроу. Пусть девчонка знает, какая судьба ждет тех, в чьих жилах течет порченая кровь предателей. Часы Тадеуса Селвина остановились. В это время Элоизу с Пэнси Хогсмид встретил звенящим, пахнущим корицей и морозной хвоей воздухом. Для Элли этот день стал островком странного, живого штиля. Пэнси, изголодавшаяся по нормальной жизни без Кэрроу, устроила настоящий марафон по лавкам. — Смотри, какие заколки! — Пэнси тащила её к прилавку, сверкая глазами. — Элли, тебе обязательно нужен этот шёлковый изумрудный платок, он же точь-в-точь под твои глаза! А Теодору мы купим те перчатки из драконьей кожи, у него вечно руки мерзнут. Элли послушно ходила за подругой, примеряла то, что та ей протягивала, и ловила себя на том, что... улыбается. Настоящей, легкой улыбкой. Они перебирали бархатные ленты, смеялись над нелепыми зимними шапками в «Шапке-невидимке» и шумно спорили, стоит ли Блейзу дарить вонючий навозный настой из лавки «Зонко». Война будто отступила, спряталась за сугробами Шотландии. Было тепло, шумно и безоблачно. Мир казался абсолютно нормальным. — Пойдем туда посмотрим, Пэнс. Хочу сладкого прикупить. — Сладкое? Ты? Лулу, ты в порядке? —Пэнси удивленно подняла глаза на подругу. — В полном. Идем уже. Время летело быстро. Они послушно ходили друг за другом, Элли примеряла то, что подруга ей протягивала, и ловила себя на том, что... улыбается. Настоящей, легкой улыбкой. Они перебирали бархатные ленты, смеялись над нелепыми зимними шапками в «Шапке-невидимке» и шумно спорили, стоит ли Блейзу дарить вонючий навозный настой из лавки «Зонко». Война будто отступила, спряталась за сугробами Шотландии. Было тепло, шумно и безоблачно. Мир казался абсолютно нормальным. Вечером эта иллюзия уютного счастья переползла в гостиную Слизерина. У камина сочно, с присвистом трещали поленья, выплескивая мягкий золотистый свет на темный, натертый до зеркального блеска паркет. Пэнси, сияющая и слегка хмельная от контраста морозного воздуха и замкового тепла, устроила прямо на ковре импровизированный модный показ. Около её ног горой высилась шуршащая оберточная бумага. — Блейз, ради Мерлина, прекрати жрать мои сахарные перья и посмотри на манжеты! — возмущенно щебетала она, крутясь перед Забини. Пэнси картинно взмахнула полами новой мантии из плотного изумрудного бархата, едва не задев вазу на столике. — Тео, ну скажи ему! Это же последний писк в Магическом Париже! Мне мадам Малкин божилась, что контрастная строчка сейчас — это всё. Блейз лениво хохотал, вытянув длинные ноги к самому огню. Его школьная мантия была небрежно брошена на спинку кресла, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Он ловко увернулся от нацеленного в него подзатыльника Пэнси и демонстративно, с хрустом откусил чернильный кончик у сладкого пера. — Пардон, Паркинсон, но в Магическом Париже сейчас в моде не строчки, а умение вовремя аппарировать в глушь, — хмыкнул Блейз, жуя на ходу. Но взгляд его, теплый и внимательный, выдавал: он рад этому шуму. Рад, что Пэнси снова ведет себя как капризная девчонка, а не вздрагивает от каждого шороха. — А манжеты блеск. Тео, подтверди, у тебя же есть вкус, в отличие от меня, нечестивого. Теодор Нотт, сидевший на низком табурете у самого очага, с мягкой, снисходительной улыбкой подкинул пару щепок в камин. По стенам подземелий, поверх тяжелых зеленых гобеленов, тут же заплясали их длинные, изломанные тени. — Манжеты отличные, Пэнс, — отозвался Тео, не оборачиваясь. Он поворошил угли кочергой, и сноп золотых искр взлетел вверх по дымоходу. — Но Блейз прав в одном: перья у тебя чертовски вкусные. Дай одно. — И ты туда же! Сговорились, стервецы, — притворно надулась Пэнси, но все же запустила в Тео липкой коробкой из «Сладкого королевства». На полсекунды её лицо посерьезнело, она посмотрела на парней сверху вниз и тихо, почти интимно добавила: — Мерлин, как же хорошо... Просто сидеть вот так. Без этих идиотов Кэрроу. Без их отработок. В гостиной на мгновение повисла тяжелая, густая тишина — та самая, которая всегда напоминала им, какой сейчас год за стенами Хогвартса. Блейз перестал жевать. Тео замер с кочергой в руке. Элли устроилась в самом углу глубокого кожаного дивана, поджав под себя ноги. Зарывшись по самый нос в тяжелый, пахнущий лавандой и старой шерстью плед, она грела онемевшие от затянувшейся прогулки ладони о фарфоровый бок чашки. Привычный ей черный чай. Без грамма сахара. Сквозь полупрозрачный, пахнущий бергамотом пар она смотрела на своих друзей. На дурачащуюся Пэнси, которая сейчас расправляла шёлковый зеленый платок (тот самый, «под цвет глаз Элли»), на расслабленных, по-домашнему сонных парней. Внутри разливалось редкое, пугающее своей новизной чувство безопасности. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы эти стены подземелий стали непреступной крепостью. Чтобы никто и никогда не смог сюда войти из внешнего мира. Пэнси вдруг обернулась к дивану, заметив её молчание. Шелестя юбками, она подошла ближе и бесцеремонно плюхнулась рядом с Элли, заставив диванные пружины жалобно скрипнуть. От подруги пахло морозным ветром, духами и каминным дымом. — Элли, ну ты чего притихла? — Пэнси бесцеремонно отобрала у неё чашку, сделала глоток, тут же сморщилась и вернула обратно. — Фу, ну и гадость, чистый деготь. Ты письмо-то отцовское дочитала? Что он пишет? Сердце Элли пропустило удар. Кончики пальцев, только что согретые чаем, мгновенно похолодели. Бумажный прямоугольник в кармане мантии словно стал весить тонну. — Да так... ничего особенного, — Элли постаралась, чтобы её голос звучал максимально скучающе. Она сделала еще глоток горького чая, пряча лицо за паром. — Обычная министерская рутина. Жалуется на завалы на работе. Говорит, скучает. — Скучает он, — беззлобно фыркнул Блейз с кресла, закидывая руки за голову. — Моя матушка вон тоже прислала письмо. Пишет, что нашла себе нового мужа. Точнее, кандидата. Старый испанский гранд с тремя замками и прогрессирующей подагрой. Так что, Селвин, радуйся министерской рутине. У некоторых дома филиал комедийного театра. Теодор тихо рассмеялся, качая головой. Напряжение, едва успевшее зародиться, снова растаяло в ленивой гостиной полутьме. Пэнси положила голову Элли на плечо, тяжело и шумно вздохнув. Её темные волосы щекотали шею Селвин. — Пускай пишут что хотят. Главное, чтобы нас не трогали, — сонно пробормотала Паркинсон, перебирая бахрому пледа. — Еще бы воскресенье пережить... Насчет Блейза не знаю, а у меня от Кэрроу уже скулы сводит. Время незаметно перевалило за полночь. Гостиная потихоньку затихала, убаюканная сонной песней камина. Блейз, сладко зевнув во весь рот так, что хрустнули челюсти, поднялся с кресла. Он подошел к дивану, шутливо дернул Пэнси за ногу и потрепал Элли по макушке. — Всё, дамы. Мой королевский организм требует подушки. Если я высплюсь, завтра у Кэрроу будет меньше шансов довести меня до убийства. Он лениво поплелся к лестнице в спани мальчиков, на ходу насвистывая какой-то неприличный мотивчик. Пэнси, окончательно утомленная забегом по сугробам и сытным ужином, с трудом сползла с дивана. Кое-как сгребши свои шуршащие пакеты в охапку, она сонно потерла глаза кулаком, точь-в-точь как маленькая девочка. — Всё, я тоже труп, — пробормотала она, направляясь к девичьей спальне. На пороге она обернулась: — Тео, туши огонь, не оставляй угли. Элли, выползай из своего гнезда, не сиди долго. Завтра понедельник, выспись. — Доброй ночи, Пэнс, — тихо отозвался Теодор. Он дождался, пока за Паркинсон захлопнется дверь, а затем поднялся, взял чугунную лопатку и аккуратно, без лишнего шума забросал тлеющие, багровые угли серой золой. Гостиная Слизерина мгновенно погрузилась в глубокий, колеблющийся полумрак. Зеленоватый свет из окон, выходящих в глубины Черного озера, смешался с остатками каминного тепла. Тео подошел к дивану, на котором все еще сидела Элли. В темноте его силуэт казался очень высоким и тонким. Он остановился рядом, засунув руки в карманы брюк, и мягко посмотрел на нее. — Ты как? — негромко спросил он. В его голосе всегда было это редкое качество — он умел слушать то, о чем молчат. — Весь день какая-то дерганая. Из-за письма? Элли подняла на него глаза. В полумраке лицо Тео казалось бледным, благородным и очень усталым. Ей на секунду захотелось рассказать ему — про странный тон отца, про липкое предчувствие, про то, как ей страшно. Но чистокровное воспитание, въевшееся в кровь, сработало быстрее разума. Свои проблемы Селвины решают сами. — Всё в порядке, Тео. Голова что-то болит, — она слабо улыбнулась, постаравшись вложить в улыбку максимум убедительности. — Просто устала. Хогсмид отнял последние силы. Теодор помолчал несколько секунд, словно взвешивая её слова. Он понимал, что она врет, но был слишком тактичен, чтобы давить. Он лишь протянул руку и слегка сжал её плечо поверх пледа. Пальцы у него были теплыми. — Ладно. Тогда спать, — из темноты донеслось его тихое, бархатное «Доброй ночи». Тео повернулся и бесшумно скрылся за дверью мужской спальни. Раздался глухой щелчок замка. Элли осталась одна. Полная, звенящая тишина подземелий сомкнулась вокруг нее. Возвращаться в холодную, сырую спальню, где мерно дышали другие девочки, не хотелось. Здесь, у остывающего камина, все еще пахло бергамотом, лавандой и безопасностью. Она плотнее закуталась в плед, подтянула колени к груди и уставилась на едва заметную багровую точку — последнюю искру, пробивающуюся сквозь золу. Глаза налились свинцом. Горький чай, убаюкивающее тепло и монотонный шёпот шотландского ветра за толстыми стеклами сделали свое дело. Элли прислонилась головой к мягкой кожаной спинке дивана и сама не заметила, как соскользнула в сон — глубокий, чистый, впервые за долгие месяцы лишенный кошмаров. Проход за портретом глухо шурхнул, впуская в душную, остывающую гостиную струю резкой ночной прохлады и запах мокрого камня. В подземелья вошел Драко. Он только что вернулся с позднего старостского патрулирования — бессмысленного, изматывающего кружения по темным коридорам Хогвартса под надзором Кэрроу. Без форменной мантии, в одних лишь черных брюках и мятой рубашке с небрежно расстегнутым воротом. На бледном, осунувшемся лице залегли глубокие, почти черные тени усталости. Он уже сделал шаг к лестнице, ведомый единственным желанием — упасть в постель и забыться, но серебряный перстень на его пальце вдруг едва заметно, предупреждающе звякнул, кольнув кожу холодом. Увидев Элли, свернувшуюся калачиком на самом краю дивана, он остановился. Шаг за секунду до того, как наступить на брошенный на полу изумрудный платок. Сейчас она выглядела непривычно, пугающе беззащитной. Куда-то исчезла её вечная шармбатонская брони, вздернутый подбородок и ледяной, жалящий взгляд, которым она защищалась от всего мира. Тонкие пряди светлых волос растрепались и упали на лицо. Её ровное, спокойное дыхание вдруг отозвалось в его собственной груди. Драко рвано выдохнул. Его собственный бешеный пульс, взвинченный патрулем, начал медленно замедляться, насильно подстраиваясь под её ритм. Это было странное, почти забытое чувство нормальности. Словно здесь, в кольце её сна, войны не существовало. Драко медленно, стараясь не шуметь пряжками, опустился на корточки перед диваном, оказавшись на одном уровне с её лицом. В темноте его серые глаза казались совсем темными, лишенными привычного стального блеска. Он долго смотрел на нее, подмечая синеву под закрытыми веками. Затем протянул руку. Пальцы зависли в паре сантиметров от её щеки, почти касаясь бледной кожи, но Драко вовремя остановил себя. Сжал ладонь в кулак и вместо этого аккуратно, едва ощутимо потрепал её по плечу через плотную, колючую ткань пледа. — Селвин, — тихо, хрипло от долгого молчания и ночного холода позвал он. — Эй. Вставай, француженка. Элли вздрогнула. Дрогнули ресницы, и веки распахнулись. Несколько секунд она непонимающе, в упор всматривалась в лицо Драко, оказавшееся в опасной, непозволительной близости. На расстоянии одного выдоха. Сонная дымка еще путала мысли, стирая границы между кошмаром и явью, и её взгляд был обезоруживающе мягким, растерянным. Бездонным. — Малфой?.. — прошептала она, приподнимаясь на локте. Голос после сна звучал непривычно тихо. Она моргнула, возвращая себе самообладание, и попыталась вернуть привычный язвительный тон: — Думала, ты потерялся. Мы тебя весь вечер не видели. На губах Драко промелькнула едва заметная, горькая усмешка. Он не отстранился, продолжая сидеть на корточках слишком близко, так что Элли чувствовала исходящий от него запах морозного ветра. — Небось скучала, зеленоглазка? — полушёпотом, с привычной ленивой издевкой спросил он, но в глубине его глаз не было насмешки. Элли слегка вздернула подбородок, принимая правила этой игры, которая помогала им обоим держать дистанцию. — Конечно. Дождаться не могла. — Поэтому уснула посреди гостиной? — Драко скептически выгнул бровь, и его взгляд скользнул по её лицу. От её резкого движения тяжелый плед соскользнул ниже, обнажая тонкие, беззащитные запястья. Взгляд Драко тут же, словно по магниту, дернулся вниз, цепляясь за её руки. В слабом, умирающем мерцании каминной золы были отчетливо видны бледные, едва затянувшиеся полосы — рваные следы от ногтей, которые она в кровь расчесала в приступе паники несколько дней назад. Драко резко нахмурился. Шутливый настрой испарился за долю секунды. Желваки на его замершем лице заходили ходуном, а в глубине серых глаз промелькнуло что-то острое, болезненное. Почти яростное. Он протянул руку, и его холодные пальцы мягко, но крепко обхватили её запястье, принудительно разворачивая к свету. Элли попыталась вырваться, но он не позволил. — Зажили? — негромко, как бы между прочим спросил он, всматриваясь в рубцы. В этом коротком вопросе заботы и глухого отчаяния было больше, чем во всех его тщательно отрепетированных, высокомерных речах, которые он натужно произносил днем перед Большим залом. Элли резко, с силой дернула рукой, на этот раз вырывая запястье из его хватки, и поспешно спрятала ладони в широкие рукава кофты. Сонное марево мгновенно испарилось. Каменная маска чистокровной ведьмы стремительно, с ожесточением возвращалась на её лицо, выталкивая их обоих из минутного плена обратно в суровую, уродливую реальность. — Почти, — сухо отчеканила она, упорно глядя мимо его лица, куда-то в район его расстегнутого ворота рубашки. — Бадьян Снейпа творит чудеса. Спасибо, Малфой. Я справляюсь. Драко выдержал паузу, не сводя с нее тяжелого взгляда, а затем медленно поднялся во весь рост, сверху вниз разглядывая её растрепанный вид. Ловким движением он снова спрятал ладони глубоко в карманы брюк, возвращая себе привычную ледяную отстраненность. Будто и не он только что сидел перед ней на корточках, ловя её дыхание. — Рад за тебя, — коротко бросил он, кивнув на лестницу. — Иди в спальню, Селвин. Полвторого. Только не хватай мне тут штрафные баллы от Кэрроу. Мне совсем не улыбается завтра выслушивать их нотации из-за твоей бессонницы. Элли поднялась, резким движением сбросив плед на диван. На ходу оставив пустую чашку на столике, она направилась к лестнице, спиной чувствуя его неподвижный, провожающий взгляд. Карманы её мантии казались невероятно тяжелыми — там, среди шелковых платков и оберток, лежало непрочитанное до конца предостережение отца.