Часть 4
15 июля 2026 г., 19:19
Потолок в комнате Ландо отличался от потолка в гостевой.
Он знал это, потому что провёл уже достаточно времени, разглядывая оба, чтобы составить о них мнение (и серьёзно, это же Ландо, ГЛАВНЫЙ генератор мнений). Потолок в гостевой был гладким, свежеоштукатуренным — та поверхность, на которой не за что зацепиться взглядом, и поэтому приходится смотреть на всё остальное. На его потолке тянулась тонкая трещина от светильника к восточной стене, которая была там с его четырнадцатилетия и которую обслуживающий персонал всё грозился заделать, но так ничего и не сделал. Он даже дал ей имя, когда был ещё маленьким и отчаянно скучал. Сейчас он уже не помнил, какое.
Он уставился на неё.
Снаружи дворец пребывал в своём утреннем ритме — вдали слышались шаги утренней прислуги, приглушённый звук чего-то, катящегося по камню где-то внизу, — и специфический свет, пробивавшийся в это время сквозь его шторы, серо-золотистый и неопределённый. Обычно. Нормально. Совершенно обычное утро в его совершенно обычной комнате с его совершенно обычной трещиной на потолке.
В груди было ощущение, будто он пропитан мокрым цементом, потому что утро было не совсем обычным. И вчерашний день был не совсем обычным.
Давление в груди было не таким, как с похмелья — то было вчера утром, густое и заслуженное, сидевшее за глазами, как наказание водкой. Это было другое. Это было тем чувством, у которого нет чёткой физической причины, на которую он мог бы указать и взять под контроль. Он пытался придумать такую причину примерно с одиннадцати вечера прошлой ночи, лёжа в той же позе, пока не придумал ничего убедительного.
Он подумал о саде.
Решил, что не думает о саде.
Он подумал о «хорошо».
И с большей настойчивостью решил, что ни за что не подумает о «хорошо», свесил ноги с кровати, прежде чем мозг успел вмешаться в это решение.
Пол был холодным. Хорошо. Хоть что-то конкретное, что можно почувствовать.
Он двигался по комнате медленно, не потому что устал — хотя, признаться, он почти не спал, а это уже само по себе было проблемой, — а потому что его тело, видимо, решило, что сегодня нужно двигаться не спеша, и у него не было сил с этим спорить. Он натянул одежду, не глядя на неё. Провёл руками по волосам перед зеркалом, посмотрел на своё лицо — и на совершенно очевидные мешки под глазами — примерно секунду, а затем отвёл взгляд, потому что это тоже не помогало.
В коридоре за дверью его комнаты было тихо.
Он постоял на месте мгновение, одной рукой упёрвшись в дверной косяк, и прислушался. Утро во дворце отличалось особенным звучанием — многослойным, далёким, таким видом шума, который на самом деле был его отсутствием, всеми теми мелкими звуками большого здания, которое занимается тем, что делало каждое утро. Половицы. Трубы. Где-то далеко — дверь.
За его дверью не было слышно шагов.
Он не знал, чего ожидал. Конечно, никаких шагов не было. Оскар не дежурил за дверью его комнаты. Он стоял за дверью гостевой в ту ночь, после клуба, потому что Ландо был в плохом состоянии, а сейчас с ним всё в порядке и нет абсолютно никакой причины для Оскара стоять в каком-либо коридоре возле какой-либо двери.
Отсутствие этого не было тем, на чём Ландо собирался зацикливаться. Он направился к кухне.
Запах кофе ударил в нос раньше, чем он услышал что-либо ещё — так же, как вчера утром, только вчера он не знал, во что ввязывается. Сегодня же он знал. Сегодня он задержался у кухонной двери на секунду дольше, чем нужно — просто так, без причины, — а потом толкнул её.
Оскар стоял у стойки.
Всё как вчера. Куртка уже на нём, кофе в руке, телефон экраном вверх на мраморном столе. Расписание или что-то вроде того светилось на экране. У него был вид человека, который проснулся так давно, что утро уже казалось ему серединой дня.
Он не поднял головы, когда вошёл Ландо.
Ландо застыл в дверях.
Он ждал этого — взгляда, лёгкого кивка, этого «доброе утро», которое Оскар всегда произносил с одинаковой ровной монотонностью, того, что так бесило Ландо, что вчера он потратил десять минут, пытаясь вывести его из себя. Он ждал этих мелочей, ненужных вещей.
Оскар листал телефон.
Отпил кофе.
Прокрутил снова.
Ландо подошёл к кофемашине.
Он сделал это тихо, что было странно, потому что на этой кухне — да и вообще где бы то ни было — он никогда ничего не делал тихо, тыкая на кнопки и с шумом двигая стул по полу. Ландо был уверен, что его присутствие ощущалось так громко, что Оскар всегда замечал. Он снова нажал на кнопку кофеварки, слушая, как машина делает свою работу, и уставился на шкаф над ней, не глядя на Оскара.
Кружка наполнилась.
Ландо взял её.
Он мог бы вернуться в свою комнату. Мог бы взять кофе, уйти и провести своё утро где угодно, только не на этой кухне с её мраморными столешницами, слишком ярким светом и той особой тишиной, которую Оскар создал здесь этим утром, вроде бы ничего для этого не делая.
Но вместо этого он решил поступить по-мелочному. Может, попытаться снова что-то замутить — потому что в игру можно играть вдвоём. Он отодвинул барный стул напротив Оскара и сел.
Оскар не поднял глаз.
— Доброе утро, — сказал Ландо.
— Доброе утро, — ответил Оскар, обращаясь к своему телефону.
Вот и всё. Вот и весь разговор. Два слова, произнесённые ровным тоном, не отрывая взгляда от экрана. Профессионально. Правильно. Именно то, чего стоит ожидать от человека, который просто выполняет свою работу.
Ландо обхватил кружку обеими руками.
Оскар переключился на другую страницу, прокрутил её или сделал что-то ещё — Ландо не видел экран с того места, где сидел, только макушку головы Оскара, линию его челюсти, абсолютную неподвижность, которую Ландо за четыре дня научился читать и теперь понимал, что она означает нечто, для чего у него ещё нет слова.
— Что-то есть в расписании? — спросил Ландо.
— Алекс хочет провести предварительный созвон в два часа, — сказал Оскар. — По поводу логистики мероприятия. Тебе не обязательно присутствовать лично.
— Хорошо.
— Я проинформирую тебя позже.
— Отлично.
Оскар кивнул, всё ещё глядя в телефон, и сделал небольшую заметку в блокноте, лежащем рядом. Ручка двинулась. Остановилась. Он взял кофе.
Ландо уставился на поверхность своей кружки.
Это было именно то, чего он хотел. Он же сказал... совершенно ясно, в саду, что хочет, чтобы Оскар выполнял свою работу и ничего более. Он сказал: перестань притворяться, что это не так. Он сказал, что это всегда была просто работа. И теперь это была работа, выполненная эффективно и полностью, и Оскар услышал его, Оскар приспособился, и это был естественный результат, и это было нормально.
Всё было нормально.
— Ты завтракал? — спросил Ландо.
Оскар мельком взглянул на него. Бегло, оценивающе, снова опустил.
— Да.
— Там есть… — Ландо замолчал. Потом начал заново. — Там есть тосты. Если хочешь. Вчера тоже были, не знаю, хочешь ли… — как будто это изначально не Оскар вчера предложил ему тосты.
— Я в порядке, — сказал Оскар. — Спасибо.
Благодарность прозвучала странно. Правильно. Вежливо. Так, как говорят людям, с которыми по профессиональной этике обязаны быть любезными.
Ландо отпил кофе.
На вкус он был таким же, как вчера. Оскар заварил его точно так же, наверное, в то же время, всё такое же. Эта неизменность была хуже всего. Как будто ничего не произошло. Как будто Ландо не стоял в саду и не говорил тех слов, а Оскар никогда не говорил «хорошо» и не уходил, а потом просто... продолжил. Встал сегодня утром. Сварил кофе. Надел куртку. Открыл расписание.
Как будто это не задело.
Но Ландо знал, что задело. Он знал, потому что видел, как это произошло. Он видел, как что-то шевельнулось в глазах Оскара, прежде чем было спрятано обратно, и после этого стоял в саду, чувствуя себя ужасно, и провёл большую часть ночи, думая о мире, в котором он не думал бы об этом.
Он просто больше не мог отличить момент, когда Оскар обдумывает что-то, от момента, когда он решает, что всё в порядке. И это было…
Это была проблема. Конкретная, неприятная проблема, которую он не собирался сейчас рассматривать.
— Можешь использовать восточную гостиную, — сказал Ландо. — Для звонка.
— Если тебе так удобнее.
— Мне всё равно.
— Тогда я воспользуюсь кабинетом. Там лучше связь.
Ландо кивнул. Чёрт. Жёстко.
Оскар сделал ещё одну пометку.
На кухне было очень тихо, если не считать далёких звуков дворцовой техники. Капала кофеварка. Где-то чирикнула птица.
Оскар взял кружку и встал.
— Брифинг будет готов к трём, — сказал он. Он отнёс кружку к раковине, ополоснул и поставил на сушилку. Всё было как всегда. Каждое движение было точно таким же, как каждое другое утро, та же точность, та же экономия движений. Кроме того, как он вёл себя по отношению к Ландо. Он обернулся. — Тебе что-нибудь нужно до этого?
Ландо посмотрел на него.
Оскар ждал с ровным выражением лица, ручка всё ещё в руке — воплощение человека, у которого есть другие дела, но который дарит вам всё своё профессиональное внимание.
Ландо подумал о стульях в конференц-зале, о том, как Оскар сидел на каждом из них в то утро. О том, как он пришёл рано. Об абсурдности всего этого, о том, как это было одновременно нелепо и искренне, о том, как это почти...
— Нет, — сказал Ландо. — Ничего.
Оскар кивнул.
И ушёл.
Его шаги — ровные и неторопливые — прозвучали по коридору, Ландо сидел за стойкой и слушал, как они удаляются, а затем уставился на остывающий кофе в тишине. Он не думал ни о чём конкретном дольше, чем готов был признаться.
На стойке лежал тост.
Он его не делал. Он не помнил, чтобы он там был, когда зашёл.
Он посмотрел на него мгновение.
Потом съел его, механически, глядя в пустоту, и не думая ни о чём.
***
В кабинете освещение было лучше, чем в восточной гостиной. Оскар заметил это на второе утро — во время обхода всех комнат, которыми Ландо мог бы пользоваться. Он занял сорок минут и был проведён до шести утра, потому что именно в это время он занимался такими вещами — до того, как дворец окончательно просыпался. В восточной гостиной был хороший свет для камер, экранов, для проведения официальных бесед. А в кабинете был хороший свет для работы. Между ними была разница, и она имела значение, поэтому когда Алекс предложил восточную гостиную для встречи по логистике, Оскар сказал «кабинет». Алекс согласился, не спросив почему, что Оскар оценил. Он пришёл на двадцать минут раньше. Пятнадцать из них он потратил на предварительные заметки, которые Алекс прислал накануне вечером, сверяя их с тремя последними публичными мероприятиями Фонда помощи детям Вэленпорта, и выявил четыре потенциальные логистические проблемы до того, как Алекс переступил порог. Оставшиеся пять он потратил на то, чтобы упорядочить проблемы по приоритету, чтобы встреча прошла максимально эффективно. Ни одной из них он не потратил на мысли о вчерашнем дне. Алекс пришёл в час пятьдесят восемь. Оскар заметил это. Рано. У него были планшет, кофе и та особенная энергия человека, который с самого утра занимался сложными делами и смирился с тем, что после обеда всё будет так же. Жизнь тяжела, когда ты пиар-менеджер Ландо. — Итак, — сказал Алекс, усаживаясь на стул напротив Оскара после тёплого приветствия. — Фонд помощи детям Вэленпорта. Через три недели. Что нужно? — Сначала маршрут, — сказал Оскар. — Затем проверка безопасности, работа с прессой, график утверждения речи. — Согласен, — Алекс вывел что-то на планшете. — Фонд хочет, чтобы он был там к шести. Ужин, короткое выступление, фото с детьми. Они предложили организовать приветственную церемонию. — Нет, — ответил Оскар. — Я им уже сказал. Так что теперь он им нужен к без пятнадцати восемь. — Хорошо. Если будут настаивать, ответ по-прежнему будет нет. В неконтролируемой обстановке приветственная линия занимает минимум сорок минут. Слишком много переменных. Алекс кивнул и начал печатать. — Время прибытия. Я думал о семи… — Шесть сорок пять, — сказал Оскар. — Запас времени до, а не после. Если что-то затянется, нужно, чтобы окно для выхода было свободным. — Шесть сорок пять, — повторил Алекс. — Речь. Фонд хочет десять минут, я сказал пять. — Три, — сказал Оскар. Алекс поднял глаза. — Он может отклониться от сценария, — сказал Оскар. — Он всегда так делает. Три минуты утверждённого материала дают ему возможность добавить две минуты, не превышая пяти. Если утвердим пять — он сделает восемь. Алекс уставился на него секунду. Затем тихо добавил: — Ты знаешь его меньше недели. — Я читал отчёты о его четырёх последних публичных появлениях, — сказал Оскар. — Закономерность устойчивая. Алекс посмотрел на него на секунду дольше, чем нужно, в его взгляде мелькнуло что-то, что не совсем было насмешкой, но и не совсем чем-то ещё. Потом он вернулся к планшету. — Три минуты утверждённого, две минуты свободы, — сказал он. — Скажу фонду пять, — Он пролистал текст. — Фото с детьми. Фонд хочет структурированный, организованный подход, всё как полагается. — Всё должно выглядеть естественно, — сказал Оскар. — Если будет выглядеть постановочно, то и воспримется как постановочное. Предупреди фотографа заранее — никаких поз, никакой указаний, просто документируй происходящее. — Уже в моём списке, — Алекс сделал пометку. — Пресса. Три журналиста, утверждённые фондом. Я проверил двоих, жду третьего. — Пришли мне все три имени, когда они будут, — сказал Оскар. — Я проведу свою проверку. — Предполагал, что так и будет, — Алекс отложил планшет и взял кофе. Повисла короткая пауза — естественная, такая, какая возникает между двумя людьми, которые эффективно работают вместе и не чувствуют необходимости заполнять промежутки показательной активностью. Оскар заметил это в Алексе сразу. Точный, практичный, не заинтересованный в том, чтобы нравиться просто ради этого. Это делало его лёгким в работе. — Есть ещё кое-что, — сказал Алекс. Его тон чуть изменился. Не то чтобы стал серьёзным, просто более обдуманным. Тоном человека, который решал, говорить или нет, и в итоге решил сказать. — Королева захочет получить полный отчёт после мероприятия. Как он выступит, как взаимодействовал. Общая оценка. — Это стандартная практика, — сказал Оскар. — Я знаю, — Алекс встретил его взгляд. — Я говорю об этом, потому что последние несколько дней были… насыщенными, по словам Ландо. И я хочу убедиться, что мы придерживаемся единого мнения по поводу того, что будет в отчёте. Оскар посмотрел на него почти обиженно. Почти. — Я отчитываюсь точно. — Я знаю, — голос Алекса был осторожным, не обвинительным. — Я не прошу тебя делать иначе. Я просто говорю, что есть точность, а есть полнота. И полная информация обычно включает в себя контекст. Оскар на мгновение задержал на нём взгляд. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он. — Хорошо, — сказал Алекс и остановился на этом. Оставшуюся логистику они завершили за двадцать минут. Инструктаж фотографа, контактное лицо фонда, ротация транспортных средств, запасные маршруты. Оскар делал чёткие заметки. Алекс задавал конкретные вопросы. Никто из них не говорил ничего лишнего. В конце Алекс закрыл планшет и встал. — Полный черновой вариант маршрута будет готов к концу дня, — сказал он. — Дам знать, когда третий контакт от прессы подтвердится, — он задержался у двери. — Ландо будет спорить из-за этих трёх минут, понимаешь? — Да, — сказал Оскар. — Знаю. — И ты… — Буду стоять на своём, — сказал Оскар. Алекс улыбнулся коротко и искренне. — Верно, — он открыл дверь. — Я введу его в курс сегодня днём. Избавлю тебя от… — он сделал паузу, подбирая слово, — ...разговора. В груди Оскара что-то слегка сдвинулось. — Я сказал, что введу его в курс, — сказал Оскар. — Знаю, — сказал Алекс. — Но мне всё равно в ту сторону, а у тебя есть… — он неопределённо махнул рукой на заметки, разложенные по столу, на планы второй половины дня Оскара, на то, что Алекс, видимо, правильно определил как то, что нужно Оскару. — Я займусь этим. Оскар посмотрел на него. Алекс посмотрел в ответ, прямо и безмятежно. — Хорошо. Наверное, так лучше. У меня встреча с Шарлем... а, Шарлем Леклером, извини. Вы не знакомы. Он мой друг. Спасибо, — сказал Оскар. Мысленно он дал себе подзатыльник — конечно, Оскар умудрился выставить себя дураком перед коллегой. — Не за что, — сказал Алекс, странно на него посмотрев, и ушёл. Тишина в кабинете воцарилась мгновенно. Оскар посидел в ней несколько секунд, глядя в свои заметки, но не читая их. За высокими окнами дневной свет как-то по-своему преображал дворцовые сады — бледный и плоский, тот же серо-золотой оттенок, что был весь день, неопределённый. Отсюда можно было увидеть восточный сад, если чуть повернуть голову. Он не поворачивал. Он собрал свои записи. Сложил их стопкой. Закрыл ручку колпачком. У него было три часа до того, как нужно было вернуться. Он достал телефон и написал сообщение Шарлю Леклеру, одному из своих лучших друзей детства. Сегодня ещё в силе? Ответ пришёл меньше чем через минуту. Разумеется. В том же месте. В 16. Оскар убрал телефон. Он еще секунду, сам того не желая, смотрел на восточный сад через окно. Потом взял вещи и ушёл.***
Карлос был в восточном саду. Ландо нашёл его так же, как всегда находил Карлоса, когда тот хотел, чтобы его нашли, — что отличалось от того, как находить Карлоса, когда Карлос не хотел, чтобы его нашли, чего на самом деле никогда не случалось, потому что Карлос был не из тех, кто прячется. Он просто иногда выбирал своё местоположение… тщательно. Он сидел на скамейке Ландо, с чашкой кофе в руке, глядя в никуда с тем особым терпением человека, который решил оказаться в каком-то случайном месте и полностью уверен в этом решении. Ландо пересёк дорогу из гравия. Он без спроса плюхнулся на лавку рядом с ним. Карлос переложил кофе в другую руку, освобождая место, — и это было настолько по-карлосовски, что Ландо почувствовал, как что-то в груди чуть расслабилось от одного этого знакомого жеста. — Привет, — сказал Карлос. — Привет, — сказал Ландо. Они присели на мгновение. Сад был прекрасен — низкие изгороди, бледное небо, тишина открытого пространства. У Ландо всегда были сложные отношения с этим садом. Он был прекрасен в том смысле, в каком прекрасны вещи, за которыми ухаживают люди, которым за это платят. Раньше он нравился ему больше. До, ну, вы знаете, появления Оскара. Он не думал о вчерашнем. Он совершенно не думал о вчерашнем. — Ты теперь на моём месте, — сказал Ландо. Карлос посмотрел на скамейку. — Ты тоже на моём месте. — Ну, это моё место. — Тогда тебе стоило прийти сюда раньше, чтобы заявить на него права. Ландо поднял с дорожки рядом кусочек гравия и повертел его в пальцах. Карлос пил кофе. — Алекс тебе что-то сказал? — спросил Ландо. — Алекс кое-что упоминал, — сказал Карлос. — Что именно? — То, что заставило меня подумать, что тебе, возможно, стоит остаться на своём месте, — Карлос покосился на него. — И вот я здесь. На твоём месте марионетки. Ландо перевернул гравий. Он очень внимательно его разглядывал. — Ему не следует рассказывать людям такое. — Он ничего конкретного мне не сказал, — ответил Карлос. — Просто у него было такое выражение лица. — Взгляд. — У Алекса очень специфический взгляд, когда он волнуется за тебя и не хочет, чтобы это было заметно. Я знаю его уже три года. — Карлос сделал паузу. — Он выглядел именно так. Ландо ничего не говорил несколько секунд. Гравий был гладким с одной стороны и шершавым с другой. Он постоянно нащупывал шероховатую сторону большим пальцем. — Я кое-что сказал, — произнёс он. — Хорошо, — сказал Карлос. — В саду. Вчера, — Ландо неопределённо указал рукой в сторону пространства вокруг них, лавки, общей географии случившегося. — Всё началось с какой-то ерунды. С куртки. А потом дело было уже не в куртке. — Так никогда не бывает, — сказал Карлос. — Нет, — согласился Ландо. — Никогда, — он снова перевернул гравий. — Я сказал... я сказал ему, что всё это просто часть работы. Пол в ванной, машина, то, что… — он остановился, — …всё это. Я сказал, что он просто хорошо работает. Аккуратно, по заданию, — он помедлил. — Я сказал ему, чтобы он перестал притворяться, что это то, чем не является. Карлос молчал. Сад впитывал тишину так же, как и всё остальное. Полностью. — И? — спросил Карлос. — Он сказал «хорошо» и ушёл. — Просто «хорошо»? — Просто «хорошо». Карлос медленно повертел кофейную кружку в руках. Он делал это особенным образом, когда думал — не ёрзал, просто вращал, будто это движение помогало ему упорядочить мысли. Ландо знал его достаточно долго, чтобы это заметить. — Как это прозвучало? — спросил Карлос. — Это «хорошо». Ландо посмотрел на него. — Тихо, — сказал он через мгновение. — Тихо. Как будто… — он замолчал, потому что следующую часть было труднее произнести, — …как будто он что-то хотел взять и уже потянулся, но отпустил. Карлос медленно кивнул. — И ты думаешь об этом с тех пор. — С тех пор я об этом не думал, — поправил Ландо. — Это разные вещи. — На самом деле нет, — сказал Карлос, без жестокости. Ландо бросил камушек гравия, а затем поднял другой. Сад был очень тихим, слышался лишь лёгкий звук ветра в низких изгородях и где-то вдалеке звук открывающейся двери. Он осознавал наличие скамейки под собой, той самой, на которой сидел вчера, пока серое небо смотрело на него, а Оскар стоял в трёх шагах слева, потому что Ландо сказал ему «любое место, только не здесь», — и он осознавал гравиевую дорожку, по которой Оскар неторопливо и ровно ступал, возвращаясь во дворец, и он осознавал, что продолжает замечать эти вещи без всякой цели и не может остановиться. — Я был жесток, — сказал он. Слова прозвучали безжизненно. Как данность. Это был единственный способ сказать их, не ощущая всей смысловой нагрузки. Карлос никак не отреагировал. Не стал спорить или утешать. Просто терпеливо выслушал, в этом и была его особенность. Он позволял вещам быть правдой, не заставляя тебя их воплощать в реальность. — Я нашёл то место, которое можно было задеть, — продолжил Ландо. — И я нажал на него намеренно. Потому что он не давал сдачи, и я это знал, и мне нужно было… — он замолчал. — Тебе нужен был он, — сказал Карлос. — Да. — Почему? Ландо посмотрел на изгородь. Изгородь ему ничем не помогла, как обычно. — Потому что, когда он не сопротивляется, я не знаю, что с этим делать, — сказал он. — Он просто... впитывает это. Всё. Всё, что я в него бросаю. Он стоит на месте, терпит и не меняется. И от этого я чувствую себя так, будто… — он снова замолчал, сжимая челюсти, предчувствуя, что произойдет дальше, — …будто я просто то, что с ним случается, а он просто ждёт, пока это пройдёт. Карлос замер. — И тебя это беспокоит, — сказал он. — Конечно, беспокоит. — Почему? Ландо резко уставился на него. Карлос встретил его взгляд, открытый и тёплый, и ничуть не стеснявшийся за вопрос. — Потому что это значит, что ничто из того, что я делаю, его по-настоящему не волнует, — сказал Ландо. — Или, — тихо сказал Карлос, — это значит, что он очень осторожен с тем, что показывает. Ландо пристально посмотрел на него. — Это одно и то же. — На самом деле нет, — сказал Карлос. — Карлос… — Есть разница между тем, кто ничего не чувствует, — Карлос говорил это терпеливо и невозмутимо — и тем, кто чувствует, но не показывает. Ты знаешь это. Ты делаешь то же самое. Слова повисли в воздухе сада. Ландо отвернулся. — Это совсем другое, — сказал он. — Правда? — Я не… он не… — Ландо провёл рукой по кудрям, — …мы не одинаковые. — Я не говорил, что вы одинаковые, — сказал Карлос. — Я сказал, что ты делаешь то же самое. Это различие неприятно давило на грудь Ландо. Он перебирал эту мысль в руках так же, как переворачивал гравий, пытаясь найти причину, чтобы сказать, что Карлос неправ. Он не мог её найти и ненавидел это чувство. — Он сказал «хорошо», — сказал Ландо тише. — И я... я не могу перестать думать о том, как это прозвучало. Это не было ни холодно, ни резко, ни как-то иначе, как обычно... это было просто тихо. Как будто он дотянулся до чего-то, а потом… — Отпустил, ты сказал, — закончил Карлос. — Да. Он кивнул. — За чем ты тянешься? — спросил Ландо, не желая говорить это вслух, но и не забирая слова обратно. — Когда кто-то забирает у тебя что-то, а ты просто... отпускаешь. Что это было? Карлос посмотрел на него долгим взглядом. — Обычно, — сказал он, — это то, как мне раньше казалось, на что я не имею права. Семья. До того, как появился ты. Убежище. В саду воцарилась полная тишина. Ландо уставился на гравий в своей ладони. У него в горле что-то сжалось. Он проглотил это быстро, без лишних церемоний, как обычно. — Я не знаю, как это исправить, — сказал он. — Я не думаю, что это нужно исправлять, — ответил Карлос. — Я думаю, это нужно проработать. А это уже совсем другое. — Как? — Ты сам поймёшь. Ландо посмотрел на него. — Это ни к чему хорошему не приведёт. — Я знаю, — сказал Карлос. — Но ты уже знаешь, что делать. Ты очень хорошо обращаешься со словами, Ландо. Ты просто также очень хорошо используешь их, чтобы намеренно сказать что-то не то. — Он помолчал. — Просто скажи то, что считаешь нужным. Ландо открыл рот. Затем послышался тихий звук шагов по гравию. Оба подняли головы. Алекс шёл по дорожке к ним с планшетом и своей энергией после встречи — деловой и организованной. Глядя на Ландо так, как будто у него есть информация, которую нужно было передать, готов Ландо к этому или нет. — Вот ты где, — сказал Алекс. — Я тебя искал. — Я был здесь, — сказал Ландо. — Знаю, я сначала проверил гостиную, — Алекс пересёк гравий, мельком взглянул на Карлоса и снова посмотрел на Ландо. — Логистический брифинг. Мероприятие через три недели. У меня есть предварительный маршрут. Ландо нахмурился. — Я думал… — он остановился. Алекс уже открывал что-то на планшете. — Прибытие в шесть сорок пять, — сказал он. — Три минуты утверждённого выступления с возможностью продления на две минуты… — Я думал, он собирался провести мне брифинг, — сказал Ландо. Алекс поднял голову. — Оскар? — Да. — Он попросил меня, — сказал Алекс тоном, словно пересказывает факт. — Ему нужно было уйти куда-то сегодня днём. Ландо услышал это — уйти куда-то — и почувствовал, как это попало в него особым образом, который он не собирался сейчас анализировать, не с Алексом, стоящим перед ним с планшетом, не с Карлосом, сидящим в шести дюймах слева, очень осторожно стараясь не смотреть на него — Понятно, — сказал Ландо ровным голосом. — Отлично. — Прибытие в шесть сорок пять, — продолжил Алекс, возвращаясь к планшету. — Фонд хотел организовать приветственную линию, мы это отменили. Три минуты утверждённого выступления... — Почему три? — спросил Ландо. — Потому что ты отходишь от сценария, — сказал Алекс, не поднимая глаз, — а три утверждённые минуты дают тебе пространство добавить две, не превышая пяти. Ландо уставился на него. — Это... — он остановился. — Логика Оскара, — сказал Алекс. — Я согласился с ней. Конечно, подумал Ландо, но не сказал. Он чувствовал Карлоса рядом с собой — неподвижного и тихого, ничего не делающего. — Ему нужно было уйти куда-то, — фыркнул Ландо. Небрежно. Мимоходом. Тоном человека, который задаёт вопрос, не особо заинтересованный в ответе. — Что это вообще значит? — Это значит, у него были планы, — сказал Алекс, всё ещё глядя в планшет. — С каким-то своим другом. Шарль Леклер, кажется, он сказал? Но в любом случае, он занят, и у кого-то другого есть вторая половина дня. Всё улажено, — он мельком поднял глаза. — Это проблема? — Нет, — сказал Ландо, переступая с ноги на ногу по гравию. — Хорошо. — Алекс вернулся к маршруту. Ландо посмотрел на изгородь. Изгородь посмотрела в ответ. Он высунул ей язык. Хмф. Куда-то нужно уйти. Планы. Сегодня днём во дворце не будет того специфичного ощущения от Оскара — не будет шагов, которые Ландо уже запомнил, сам того не желая, сам того не решая. Он начал отличать этот звук от всех остальных шагов во всех остальных коридорах. — Фотографии с детьми должны выглядеть естественно, — говорил Алекс. — Не постановочно. Оскар отметил это, я согласился и проинструктировал фотографа... — Хорошо, — сказал Ландо. — Утверждение речи. Королева захочет увидеть её за неделю... — Хорошо. Алекс посмотрел на него. Коротко, оценивающе — тем взглядом, которым он пользовался, когда решал, в порядке ли Ландо на самом деле или просто притворяется. Ландо встретил его своим обычным выражением лица для этого взгляда: расслабленным и закрытым, ничего не выдающим. Алекс вернулся к планшету. Рядом с ним Карлос ничего не сказал. И Ландо начал понимать, что это было самое точное, что кто-либо мог сказать.***
Кофейня находилась в двенадцати минутах ходьбы от дворца. Оскар знал это, потому что прошёл этот маршрут — точно так же, как и любой другой, которым, вероятно, ему предстояло воспользоваться. Один раз в обычном темпе, один раз медленнее, отмечая различные факторы. Потоки пешеходов. Обзор. Переулок между аптекой и химчисткой, который в хороших условиях был коротким путём и уязвимостью в плохих. У самой кофейни было два выхода, хороший обзор с углового столика и та особая анонимность места, которое существует так долго, что никто не смотрит дважды на того, кто входит. Он нашёл её три недели назад, ещё до начала задания, во время первоначального осмотра района. Он не упоминал об этом Ландо. Он не понимал, почему думает об этом именно сейчас. Шарль уже был там, когда Оскар пришёл, что было вполне обычно. Шарль всегда приходил раньше всех — даже раньше Оскара, что было редким достижением, — и это удивляло большинство людей, потому что Шарль производил впечатление человека, который живёт в своём неторопливом темпе и появляется тогда, когда ему вздумается. Правда заключалась в том, что он приходил рано и использовал это время, чтобы привести себя в порядок, так что к моменту появления остальных выглядеть так, будто он просто материализовался — комфортно и естественно, будто комната всегда была с ним. На столе стояли две чашки кофе. Оскар сел. — Ужасно выглядишь, — тёпло поприветствовал его Шарль с улыбкой. — Какой приятный привет для одного из твоих ближайших друзей, — саркастично заметил Оскар. — И ты уже говорил это сегодня утром по видеозвонку. — Это было правдой и утром, — Шарль подвинул одну из чашек через стол. — Выпей. Выглядишь так, будто не спал с четырёх. — С пяти, — поправил Оскар. — Приблизительно, — ответил Шарль с лёгкой улыбкой. Оскар взял кофе. Заказ был правильным — Шарль запоминал, какой кофе заказывает Оскар ещё с подросткового возраста, что либо свидетельствовало о внимательности Шарля, либо о постоянстве предпочтений Оскара, и Оскар так и не решил, что именно. В кофейне в этот час было тихо. Несколько человек заняли другие столики, с ноутбуками и наушниками в руках, демонстрируя самодостаточную энергию людей, которые выбирали специально общественное место, чтобы побыть там в одиночестве. Угловой столик давал Оскару хороший обзор обоих выходов и улицы через окно. Он уже сидел здесь раньше. Он отпил кофе. Шарль наблюдал за ним с видом, словно давно усвоил, что Оскару нужно время, чтобы успокоиться, прежде чем он сможет говорить. — Итак, — сказал Шарль, когда Оскар поставил чашку. — Расскажи мне об этом своём задании. — Всё нормально, — сказал Оскар. — Ты уже дважды это сказал сегодня. — Потому что дважды сегодня это было правдой. — Оскар. Оскар посмотрел на него. По-настоящему посмотрел на него. Шарль встретил его взгляд с выражением, которое приберегал для таких моментов — не навязчивым, не слишком мягким, просто открытым. Будто решил быть доступным и готов ждать столько, сколько потребуется. Оскар знал это выражение лица двадцать лет. Ему ни разу не удалось избежать его. — Это сложное задание, — сдался Оскар. — В чём сложность? Оскар повертел кофейную чашку. — Он совсем не такой, каким его описывали в информационных материалах. — И что же в них писали? — Безрассудный. Реактивный. Плохой самоконтроль, история публичных инцидентов, трудности во взаимоотношениях с авторитетами, — Оскар сделал паузу. — Всё это правда. — Но? — спросил Шарль. — Но это ещё не всё, — Оскар посмотрел на стол. — В материалах нет... — он остановился. Начал заново. — Он более осознан, чем кажется. Касательно всего. Как он выглядит, как его воспринимают, что люди видят, когда смотрят на него. Он играет свою безрассудность так же сильно, как живёт ею. Шарль на мгновение замолчал. — Это очень специфичное наблюдение, — сказал он. — Это профессионально значимое наблюдение, — сказал Оскар. — Понимание разрыва между публичным поведением человека и его внутренним состоянием является... — Оскар. — ...основополагающим принципом для прогнозирования... — Оскар, — произнёс Шарль снова, тише, перебивая его. Оскар замолчал. Шарль смотрел на него теперь с другим выражением. Тем, что скрывалось прямо под открытым, тем, которое появлялось только тогда, когда Шарль что-то решал и раздумывал, говорить ли это. Оскар узнавал этот расчёт. Он наблюдал, как Шарль проделывал его всю свою жизнь. Он ждал. Шарль взял свой кофе. Отпил. Поставил. — Как ты? — спросил он. Не приветственный вариант, а настоящее приветствие. — Нормально, — сказал Оскар. — Это уже третий раз. — Это было правдой все три раза. — Правда? Оскар отвернулся. Кофейня тихо гудела вокруг них. Кто-то у окна коротко рассмеялся чему-то на своём ноутбуке. Снаружи дневной свет оставлял всё таким же плоским и серым, что и весь день. Оскар задумался о саде. Он подумал о том, как простоял два часа в коридоре у гостевой комнаты, не двигаясь, не уходя, следя за своим состоянием, — что было профессионально точным описанием того, что он делал, и не содержало другой информации. Он подумал о своём «хорошо». Он убрал его. — Вчера произошёл инцидент, — сказал он. — Он сказал кое-что. Я ответил и ушёл. С тех пор всё было улажено профессионально. Шарль ждал. — Всё в порядке, — сказал Оскар. — Что именно сказал? — спросил Шарль. Челюсть Оскара слегка дёрнулась. Он заметил это. Он сдержался. — Точные вещи, — сказал он. — О сути задания. О том, зачем я здесь. — Точные, — повторил Шарль. — Да. — Значит, он сказал правду, и она... — Она задела, — сказал Оскар. — Вот и всё. Она задела, я всё обдумал, и сегодня утром всё было профессионально корректно, а сегодня днём... — он указал на стол, на кофе, на Шарля. — ... вот это. Шарль долго смотрел на него. Оскар встретил его взгляд спокойно, как и всегда, как его учили и практиковали, пока это не стало чем-то естественным. Он всегда должен был быть спокойным. — Он сказал, что это просто работа, — сказал Шарль. Не вопрос. Будто он мог догадаться, в чём дело, просто по выражению лица Оскара. Оскар забыл, насколько наблюдательным может быть Шарль. Он ничего не сказал. — Или что-то в этом роде, — продолжил Шарль. — Что-то, что должно было — провести черту. Сделать меньше, чем оно есть. Он это имел в виду? — Это моя работа, — сказал Оскар. — Оскар... — Так и есть, — сказал Оскар, и голос его прозвучал ровно и бесшумно, как захлопывающаяся дверь, так, как захлопывалась всю его жизнь, быстро, привычно и беззвучно. — Вот так. Так и должно быть. И я всё сделал правильно, и сегодняшнее утро прошло хорошо, и задание продвигается надлежащим образом. Шарль замер. Оскар смотрел на стол. Кофе остывал. Он всё равно отпил немного. За окном двигалась улица. Женщина с коляской. Мужчина разговаривает по телефону. Двое подростков, идущих слишком медленно, так, как обычно это делают подростки. — Я видел его, — осторожно начал Шарль. — В каких-то таблоидах на днях. С тобой. Оскар не ответил. Пончиковая. — Он выглядел... — Шарль помедлил, подбирая слова, — ...как человек, несущий что-то тяжёлое. Рука Оскара всё ещё лежала на чашке. — Большинство людей так выглядят, — сказал он. — Да, — согласился Шарль. — Но не все вызывают желание... — он остановился. Оскар поднял взгляд. Шарль встретил его. То, что витало в воздухе между ними, Оскар не собирался называть. Он чувствовал, как Шарль решает, давать ли этому название, привычно рассчитывая, как далеко он может зайти. Оскар ждал. Шарль посмотрел на свой кофе. — Он кажется сложным человеком, — сказал он. Мягко. Легко. Оставляя это так. — Да, — сказал Оскар. — И ты справляешься. — Да. — И всё нормально. — Да, — сказал Оскар. — Всё нормально. Шарль один раз кивнул. Он не стал давить. Он никогда не переступал черту — в этом и заключалась особенность Шарля: он точно знал, где эта черта, потому что однажды, давным-давно, в другом контексте, он её нашёл, и Оскар так сильно захлопнул дверь, что Шарль следующие шесть месяцев тщательно следил за тем, где он находится. Он больше никогда не становился по ту сторону черты. Оскар был благодарен за это. Он также осознавал, хоть и не в полной мере, что сегодня эта грань казалась ближе, чем обычно. Что расстояние между тем, что Шарль почти сказал, и тем, о чём Оскар не думал, было меньше, чем должно было быть. Голос журналиста продолжал всплывать на периферии событий, незваный гость, по поводу нового парня наследного принца или что-то в этом роде, и каждый раз, когда он всплывал, Оскар пресекал это — эффективно и незамедлительно. Один и тот же механизм каждый раз. Механизм был тот же самый. Это всегда был тот же механизм. Он не изучал его. И не будет. — Ужин в пятницу? — в тишине произнёс Шарль. — Ты, я и те «дружелюбные» люди из дворца, о которых ты рассказывал? Какой-то... Алекс? Я хотел бы познакомиться с теми, кто тебя терроризирует. Вся эта шобанга. Оскар поморщился. — Шобанга? — Ты знаешь, что я имею в виду, — простонал Шарль в ответ, закрывая лицо руками. — Может быть. Я спрошу. — Хорошо, — сказал Шарль. — Хорошо. И было приятно — быть увиденным и услышанным так, как он чувствовал. Оскар немного улыбнулся, казалось, впервые за несколько дней. И Шарль это заметил. Он всегда замечал. — Вот он, — тихо проговорил Шарль. — Не надо, — сказал Оскар. — Я ничего не делаю, — ответил Шарль с невинным видом, лукаво ухмыляясь. — Ты ждёшь, когда я почти улыбнусь, а потом комментируешь это. — Я бы никогда, — сказал Шарль. А затем тихо добавил: — Тебе стоит улыбаться чаще. Она хорошая. Оскар посмотрел на него. Шарль улыбнулся в ответ — искренне и совершенно без раскаяния. Оскар отпил кофе. — Пятница, — сказал он. — В пятницу, — подтвердил Шарль. Они просидели там ещё полчаса, говоря о других вещах — работе Шарля, его недавних мнениях по множеству конкретных вопросов, логистике бронирования столика, и не слишком ли шумное место выбрал Шарль. Обычные вещи. Простые вещи. Такой разговор, который Оскар мог вести обеими руками, так сказать, не отвлекаясь ни на что. Он и не осознавал, сколько энергии уходит на контролирование дел, пока не оказался здесь, где ему не нужно было этим заниматься. Он отложил это в сторону, не глядя. Когда они вышли, Шарль прошёл с ним несколько кварталов, прежде чем их пути разошлись. На углу Шарль остановился и посмотрел на него — тем взглядом, что и раньше, просто задержав его на секунду. — Всё будет хорошо, — сказал Шарль. — Я знаю, — ответил Оскар. — Я серьёзно. — Я знаю, — повторил Оскар. Шарль задержал его взгляд ещё на мгновение. Затем кивнул, развернулся и пошёл по своей улице. Оскар замер в углу на секунду. Он повернул обратно к дворцу. Двенадцать минут пешком. Он прошёл их в обычном темпе, держа руки в карманах, и не думал ни о кабинете, ни о коридоре, ни о саде, ни о выдавленном тихом слове. Он шёл. Впереди показались дворцовые ворота. Он вошёл.***
Ландо спустился вниз в половине одиннадцатого, без причины, в которой он мог бы признаться. Причиной была вода. Возможно, что-нибудь поесть, если найдётся что-то, не требующее усилий, — а во дворце обычно так и было, потому что кухня всегда была заставлена, и персонал давно научился тому, что Ландо ест в необычное время, и давно перестал это комментировать. Это была вполне разумная причина двигаться по коридорам в половине одиннадцатого. Он хотел пить. Вот и всё. Он был в своей комнате с тех пор, как ушёл из сада. С тех пор как Алекс, брифинг и мысли о том, где именно «быть в другом месте», весь день не давали ему покоя, как заноза, которую он не мог найти, чтобы вытащить. Он пытался читать. Он пробовал включать что-то громкое и позволял шуму заполнить комнату, пока его мозг не переставал работать. У него был двадцатиминутный разговор с Максом Ферстаппеном по переписке о чём-то совершенно постороннем, который помогал ровно двадцать минут, а потом переставал. Он смотрел в потолок последний час. Трещина всё ещё была там. Он всё ещё не мог вспомнить, как назвал её. На задней лестнице царила тишина. Весь дворец был тих в этот час — не та церемониальная тишина парадных залов, не та напряжённая тишина восточной гостиной или сада, а просто обычная тишина большого здания ночью, которое, как и положено большим зданиям, успокаивало. Меньше персонала. Приглушённый свет в коридорах — тот, что оставался включённым всю ночь, тусклый и янтарный, делающий всё окружающее немного теплее, чем на самом деле. Ландо, как всегда, пробирался вдоль стены, одной рукой волоча по ней. Он не думал о том «быть в другом месте». Он не думал о Шарле Леклере, которого он погуглил примерно сорок пять минут назад — слава богу, что Алекс был таким же любопытным, как и он, — просто из любопытства, просто потому что это имя всплыло в контексте, который заставил его задуматься, и который оказался человеком с Википедией на три страницы и лицом, вызывавшим у Ландо совершенно недоброжелательные и абсолютно иррациональные чувства. Он не думал ни о чём из этого. Коридор у малой гостиной был тусклым и тихим, он направлялся к кухне — дальше и налево. Дверь в гостиную была открыта — чего обычно не было, — а свет изнутри представлял собой тёплый янтарь от лампы в углу, что означало, что кто-то её включил, что означало, что кто-то был там, что означало... Ландо остановился у двери. Оскар сидел за столом. Без куртки — Ландо невольно зафиксировал это, тут же отложив в ту часть мозга, которая посвятила себя каталогизации маленьких отклонений в поведении Оскара без его согласия. Оскар без куртки — с закатанными рукавами, один манжет чуть выше другого так, как это бывает, когда долго что-то делаешь руками и постоянно поправляешь, не замечая. Записи разложены по столу в особом порядке Оскара. Не беспорядочно — никогда, — а поношенно, как выглядят записи, к которым обращались много раз, а не просто написали. Справа — чашка кофе. Она выглядела холодной и недопитой. Он что-то читал. Голова была слегка наклонена, одна рука лежала на столе рядом с записями, не двигаясь. Лампа отбрасывала тёплый свет на его щеку, линию плеча и разложенные бумаги, создавая впечатление, что эта сцена длилась уже несколько часов. Ландо стоял в дверях. Ему следует идти дальше, левее. Кухня была дальше, и он хотел пить, поэтому и оказался здесь, ему следует идти. Оскар поднял глаза. Он не выглядел удивлённым — Оскар не удивлялся, или если и удивлялся, то давно ещё отучился от этой физической реакции полностью, что она перестала быть притворством. Он просто поднял глаза — так, когда замечаешь чьё-то присутствие краем глаза и подтверждаешь его. Его глаза нашли Ландо в дверном проёме и остановились, ровные и тёмные в свете лампы, и его выражение было... Ничем. Не ничем в пустом смысле. Ничем в смысле того, что не делало ничего ни в ту, ни в другую сторону. Не профессиональное утреннее ничто с кухни. Не напряжённое садовое ничто. Просто — спокойное лицо, смотрящее на него, ожидающее, что будет дальше. Ландо действительно стоило продолжать идти. — Ты вернулся, — неуверенно произнёс Ландо. — Да, — ответил Оскар. Вот и всё. Никаких подробностей. Никаких объяснений, где он был или когда вернулся, или чем было то «другое место», хотя Ландо уже всё это знал. Просто было бы приятно услышать это от самого Оскара. Просто «да», ровное и ясное, а потом Оскар снова опустил взгляд на свои записи. Ландо постоял в дверях ещё секунду. Затем он вошёл. Он не принял решения. Или решил в том смысле, когда тело уже начало это делать, а мозг просто догоняет, пишет решение задним числом, чтобы объяснить ход событий. Его ноги пересекли порог, и он оказался в малой гостиной с тёмным деревом, мебелью тёмно-зелёного цвета, низкой янтарной лампой и записями Оскара, разложенными по столу. Он посмотрел на стулья. Куртка Оскара висела на том, который был ближе всего к лампе. Пока Ландо смотрел на неё, Оскар, не поднимая глаз от своих записей, потянулся и убрал её. Снял со стула, перекинул через подлокотник дивана за спиной и вернулся к чтению. Он ничего не сказал. Не поднял глаз. Не придал этому значения. Ландо посмотрел на пустой стул. В груди у него возникло ощущение, для описания которого он не мог подобрать точного слова. Не то острое из сада, не то ужасное чувство победы, не мокрый цемент с утра. Что-то тише всего этого. Что-то, что поселилось между рёбрами и просто... осталось там, не требуя ничего с этим делать. Было тепло. Он сел. Стул был удобным. Он этого не знал. Он бывал в этой комнате и раньше, но никогда не сидел на этом стуле — всегда проходил мимо по пути куда-то ещё, не садясь и не задерживаясь. Он был таким удобным, который не замечаешь, пока не сядешь, и тогда удивляешься, почему сидел когда-то где-то ещё. Оскар перевернул страницу. Ландо посмотрел на остывший кофе. — Он там уже давно, — сказал он. — Мгм, — промычал Оскар. — Он холодный. — Я знаю. Ландо посмотрел на дверь кухни, на коридор за ней, на направление, в котором он шёл, прежде чем перестал туда двигаться. — Я принесу тебе другой, — сказал он. Оскар поднял глаза. Ландо уже стоял — и он снова сделал это, когда тело опережает мозг. Он стоял, слова уже вырвались наружу, теперь они были в комнате, и он не мог их забрать обратно. Оскар посмотрел на него с очень осторожным и сдержанным выражением. — Не обязательно, — сказал он. — Знаю, — ответил Ландо. — Я всё равно иду на кухню. Он не шёл. Не совсем, он просто направлялся к кухне, оправдывая своё пребывание внизу, а теперь он действительно шёл на кухню, что было нормально, что было совершенно обычным делом. — Хорошо, — сказал Оскар. Слово на этот раз прозвучало иначе. Ландо пошёл на кухню. После янтарного коридора на кухне было светло, верхний свет стерильно белый, и он постоял там секунду, давая глазам привыкнуть. Кофемашина стояла там же, где всегда. Он знал, как ей пользоваться, потому что делал это каждое утро и всю свою жизнь. Не задумываясь, он приготовил две чашки, а затем, ожидая, пока они наполнятся, уставился на шкаф над машинкой и подумал о куртке. Куртка убрана со стула. Без комментариев. Без взгляда. Без признания ссоры, сада, того самого «хорошо» или чего-либо из этого. Просто освобождённое место. Как будто это было чем-то совершенно обычным. Как будто появление Ландо в комнате в половине одиннадцатого было чем-то, что имело место в обычной жизни, что принималось без вопросов, без условий, без требования, чтобы Ландо сначала этого заслужил. Ему было ужасно неприятно, что именно это его и задело. Из всего, что попадалось ему на глаза — пол в ванной, дыхательное упражнение, пончики, коридор за его дверью, — его больше всего поразила куртка, убранная со стула. Самая мелочь. Самая обычная вещь. То, что от них ничего не требовало, ничего не заявляло и просто тихо освобождало место. И он ненавидел это больше всего. Он взял обе кружки и вернулся. Оскар был там же, где он его оставил — та же поза, та же страница, холодная кружка всё ещё стояла справа от него. Ландо поставил новую рядом и отодвинул холодную, садясь обратно на удобный стул. Он обхватил свою кружку обеими руками. Оскар посмотрел на кофе. Затем на Ландо. На его лице промелькнуло что-то — мимолётное, словно запечатлённое в памяти благодаря многолетней практике. — Спасибо, — сказал он. — Я всё равно делал себе, — бросил Ландо. Оскар задержал на нём взгляд ещё на мгновение. Потом взял кофе, отпил и вернулся к своим записям. Комната успокоилась вокруг них. Тихо, тепло, лампа мерцала янтарным светом, за окном царила привычная ночная атмосфера. Ландо держал кружку и смотрел на записи Оскара, не читая их. Ракурс был неудачным, они были обращены к Оскару, но он мог разобрать почерк отсюда, его особую выразительность — мелкий, аккуратный и ровный. Он задавался вопросом, думает ли Оскар так же, как и пишет. Всё ли внутри него такое же? Мелкое, точное и упорядоченное, каждая мысль на своей строке, ничто не занимает места больше, чем отведено. Он задумался о коридоре. Шаги стихли. Остановились. — Можно задать тебе вопрос? — спросил Ландо. Оскар поднял взгляд. — Отвечать необязательно, — добавил Ландо. — Это не... это не о работе. Оскар ждал. Ландо посмотрел на свою кружку. — Стулья, — сказал он. — В восточной гостиной. Ты сел на все. — Да, — ответил Оскар. — Зачем? Оскар задумался. Не то размышление, когда решаешь, отвечать ли вообще, а размышление, когда на самом деле обдумываешь ответ — это было другое, и Ландо научился это различать. — Я хотел узнать, на каком тебе будет удобнее всего, — сказал Оскар. — Во время звонка. Ты должен был провести там неопределённое количество времени в разговоре, который, я уверен, должен был быть... — он помедлил, — ...напряжённым. Стул имел значение. Ландо уставился на него. — Ты сел на каждый стул в восточной гостиной в пять утра, — сказал он, — чтобы мне было удобно во время телефонного разговора? — Да, — ответил Оскар. Как будто это было очевидно. Как будто это было данностью, прямым применением логики и подготовки, ничего особенного анализировать не нужно. Ландо посмотрел на свою кружку. В горле снова что-то сжалось. Он проглотил это, как всегда, и посмотрел вместо этого на лампу, на её тёплый янтарь, на то, как она создавала ощущение, что комната меньше, чем на самом деле. Уютной, отделённой от остального дворца, серого неба, сада и всего остального. — Я сказал кое-что, — сказал Ландо. Оскар замер. Не заметно. Не в том смысле, в котором это мог заметить кто-либо, кто не потратил неделю на изучение особенностей неподвижности Оскара. Просто то особое качество человека, который перестал двигаться и очень внимательно слушает. — Вчера, — сказал Ландо. — В саду. — Я знаю, — тихо ответил Оскар. — Я не собираюсь... — Ландо замолчал. Затем начал заново. — Я знаю, что сказал. Я знал, когда говорил, — он посмотрел на стол, на разложенные записи, на холодную кружку, которую он отодвинул на край. — Я искал, обо что можно опереться, и нашёл место, которое должно было задеть, и нажал на него намеренно, — он помедлил. — Это не... — он снова остановился. У конца этой фразы было несколько вариантов, и ни один из них он не мог произнести прямо. Я не хочу быть таким. Я на самом деле так не думаю. Ты этого не заслуживаешь. Он видел все эти варианты отсюда и не мог озвучить ни одного, ведь напротив него сидел Оскар со своим осторожным выражением лица, холодным кофе и курткой, убранной без просьбы. — Тебе не обязательно говорить это, — сказал Оскар. Ландо посмотрел на него. — Я не жду извинений, — Оскар сделал паузу, подбирая слова. — Я не веду счёт. — Я знаю, что не ведёшь, — сказал Ландо. — Я говорю не для этого. — Тогда почему? Ландо посмотрел на лампу. Потому что я видел, как это тебя задело, и я почувствовал себя ужасно. Потому что я думаю об этом со вчерашнего дня и не могу остановиться. Потому что ты убрал куртку со стула, и это сделало со мной что-то такое, для чего у меня нет слов, и это пугает меня, и я не знаю, что со всем этим делать, поэтому я сижу здесь в половине одиннадцатого с кружкой кофе и говорю всё вокруг да около, потому что я не могу произнести главного. — Потому что это было неточно, — сказал он. — То, что я сказал. Дело было не в... — он замолчал, сжав челюсти, предчувствуя, что произойдет дальше, — ...дело было не только в работе. Я это знаю. В комнате было очень тихо. Оскар смотрел на него с таким выражением, для которого у Ландо ещё не было категории — не клиническое, не каталогизирующее, не профессионально нейтральное. Тем, что было тише всех них. Ландо ненавидел это. Он также не отводил взгляд. — Хорошо, — сказал Оскар. В этот раз всё по-другому. То же слово, то самое, о котором Ландо совершенно не думал тридцать шесть часов, но другое — не мелочь, не то, что отпускают. Что-то другое. Что-то, что стояло в комнате и занимало своё место без извинений. Ландо выдохнул. Получилось медленнее, чем он планировал. Оскар снова посмотрел в свои записи. Не резко, а просто естественно, когда возвращаешься к делу, давая моменту пространство, а не вваливаясь в него. Его рука нашла кофе. Он отпил. Поставил. Ландо сидел на удобном стуле, держа кружку, и смотрел на лампу. Они остались в таком положении на некоторое время. Не разговаривая. Не изображая молчание. Просто вместе в комнате, в дворцовой тишине вокруг, лампа мерцала, ручка Оскара изредка скользила по странице, обычные звуки двух людей, существующих в одном пространстве, ничего не требующих друг от друга. В груди Ландо ощущались какие-то изменения. Не то чтобы стало лучше. Проблема не была решена. Просто иначе. Как будто что-то совсем немного сдвинулось, переместилось на два дюйма влево, заняло новое положение, которое пока было не очень удобным, но и не таким острым. Ландо задумался над словами Карлоса. «То, как мне раньше казалось, на что я не имею права». Он разглядывал профиль Оскара в свете лампы. Линию его челюсти. Лёгкую складку между бровями, когда тот что-то обдумывал. Закатанные рукава — один чуть выше другого. Ровное, неторопливое движение его ручки. Он отвёл взгляд до того, как это стало чем-то, чему пришлось бы дать название. — Фонд, — сказал Ландо. — Фото с детьми. Алекс сказал тебе, что я говорил про фотосессию? — Он сам упомянул, — ответил Оскар. — Я серьёзно. Это всегда выглядит... — Постановочно, — сказал Оскар. — Я знаю. Я проинструктировал фотографа. — Хорошо, — Ландо помедлил. — И выступление. Три минуты. — Три минуты утверждённого. Две свободны. — Я потрачу всё. — Я знаю, — ответил Оскар. Снова та самая, почти-не-улыбка, та, которой почти не было, та, которую Ландо видел дважды и начинал думать, что коллекционирует её без намерения. — Я превышу пять, — заявил Ландо. — Нет, — сказал Оскар. — Я точно превышу. — Не превысишь. — Как ты можешь... — Потому что, — сказал Оскар, поднимая взгляд, — я буду стоять в твоём поле зрения. И когда пройдёт четыре минуты, я сделаю что-нибудь, чтобы ты понял. И ты закончишь. Ландо уставился на него. — Что ты сделаешь? — Что-то незаметное, — произнёс Оскар. — Это мне ничего не говорит. — Всё тебе будет ясно, когда увидишь это, — сказал Оскар и вернулся к своим записям. Ландо посмотрел на него мгновение. Почти-не-улыбка исчезла, но её отсутствие имело форму, теплоту, конкретную температуру того, что было здесь и оставило след. Ландо посмотрел на свою кружку. Что-то снова происходило у него в груди, тихое, без названия. Он позволил этому остаться. Не стал обдумывать. Не стал сглаживать. Просто позволил занять пространство между рёбрами, дышать вокруг него и смотреть на лампу. Снаружи во дворце царила тишина. Внутри ручка Оскара двигалась по странице. Ландо оставался сидеть на удобном стуле и не возвращался в свою комнату долгое время, Оскар не просил его об этом, и какое-то время они больше ничего не говорили, и всё было хорошо. Более чем хорошо. В этом и заключалась проблема.***
Оскар пошевелился первым. Не чтобы уйти — просто сменить позу, особое движение, когда слишком долго находился в одном положении и приспосабливался, не делая из этого представления. Он один раз повёл плечом, отложил ручку, посмотрел на разложенные по столу записи с решающим выражением лица, закончить или просто сделать паузу. Он взял кофе. Допил остатки. Поставил кружку. Ландо наблюдал за всем этим с удобного стула, не выглядя так, будто наблюдает, — навык, который он развил в детстве и никогда не рассматривал слишком близко, потому что для этого потребовалось бы себя спросить, зачем это ему нужно. Его глаза начали закрываться. — Тебе стоит поспать, — сказал Оскар. Они снова распахнулись. — Наверное, — ответил Ландо. — Уже за одиннадцать. — Я знаю, который час. Оскар посмотрел на него. Не целенаправленно. Просто проверяющим взглядом, который пробежал по Ландо мельком. — Я в порядке, — промолвил Ландо. — Я знаю, — сказал Оскар. Это было — Ландо это заметил, мельком обдумал — иначе, чем утром. Иначе, чем профессиональное «я знаю», означающее «да, я зафиксировал ваше заявление и продолжаю». Это было тише. Больше похоже на «я знаю, что ты в порядке». Он не знал, что с этим делать, поэтому посмотрел на лампу. Оскар начал собирать свои записи. Это была кропотливая, размеренная уборка, как у человека, который закончил работу на сегодня — не торопливо, не медленно, просто методично: каждая страница на своё место, ручка закрыта и положена сбоку, холодная кружка отодвинута к краю стола. Всё возвращается в порядок. Ландо смотрел на кружку. Ту, которую сделал он. Ту, которую Оскар допил. Он подумал о ванной. О тосте на стойке. О стуле. О куртке. Он подумал о том, что сказал Карлос. «То, как мне раньше казалось, на что я не имею права. Семья. Убежище.» Он подумал об Оскаре в пять утра, как тот, бродил по восточной гостиной в тишине ещё не проснувшегося дворца, садился на каждый стул, решая, какой удобнее, и не упомянал об этом, пока Ландо не спросил напрямую, а потом сказал «я пришёл рано» — как будто это ничего не значило, как будто это просто то, что нужно делать с лишними минутами. У него перехватило дыхание. — Можно задать тебе ещё один вопрос? — спросил он. Оскар оторвал взгляд от записей. — В ту ночь, после клуба, — начал Ландо. Он не сводил глаз с лампы. — После. Когда ты... — он остановился. Начал иначе. — Ты остался за дверью. Оскар ничего не сказал. — Всю ночь, — сказал Ландо. — Да, — ответил Оскар. — Это... — Ландо снова замолчал. Конец предложения всё время складывался неправильно. Это сверх долга. Это не входит в должностные обязанности. Вот о чём я и говорил, что это не так, а потом не мог перестать думать об этом. — Почему? Оскар помолчал мгновение. Ландо ждал. Он научился ждать ответов Оскара, понял, что пауза — это не попытка уклониться от ответа, а просто образ мышления Оскара. — У тебя была тяжёлая ночь, — сказал Оскар. — И ты был один в чужой комнате, в состоянии, в котором, как мне показалось, ещё не полностью разрешилось, — он помедлил. — И ты не просил меня уйти. Ландо посмотрел на него. — Последняя часть, — сказал он. — это не входит в должностные обязанности. Оскар не отвёл от него взгляд. Он не ответил. Что и было ответом. Ландо снова посмотрел на лампу. В груди снова делалось то самое — тихое, беззвучное действие, и теперь оно было больше, занимало больше места между рёбрами, мягко надавливая на внутреннюю поверхность грудины так, что не было больно, но и не доставляло удовольствия. — Я не просил тебя уходить, на самом деле, — сказал Ландо. — В ту ночь. И на следующее утро, когда ты уже был на кухне. Или... — он остановился, неопределённо махнув рукой в сторону комнаты, стула, кружки на краю стола. — Всё это. — Нет, — ответил Оскар. — Я всё время... — Ландо замолчал. — Я всё время говорю тебе уйти. — Да. — А ты не уходишь. — Нет. — И я на самом деле не... — челюсть Ландо сжалась чувствуя, что вот-вот произойдёт, — ...имею это в виду. Когда я это говорю. В комнате воцарилась полная тишина. Оскар перестал собирать записи. Ландо смотрел на лампу и чувствовал на себе взгляд Оскара — специфический, всеобъемлющий вниманием Оскара, который ничего не упускал из виду. — Я знаю, — тихо ответил Оскар. Ландо закрыл глаза. Всего на секунду. Достаточно, чтобы вдохнуть и выдохнуть и почувствовать, как тихое чувство в его груди успокаивается, занимая новое положение — то, на два дюйма левее, то, которое ещё не было удобным, но становилось знакомым. Он открыл глаза. — Мероприятие, — сказал он. — Выступление. Я хочу увидеть утверждённый черновик раньше Алекса. Оскар моргнул. Этот поворот событий был преднамеренным и очевидным, и Оскар это знал, Ландо видел, что он знает, и всё равно позволил этому быть очевидным, потому что это было ближайшее, к чему он мог подойти к «я знаю, что это было больше, чем работа, и я не знаю, что с этим делать, и мне жаль того, что я сказал в саду, и спасибо за стул и тост и кружку, и за коридор и за всё это, всё это, всё это», — чего он не мог сказать напрямую, он говорил об этом окольными путями, со всех сторон, кроме прямой. — Пришлю тебе первым, — сказал Оскар. — И я хочу знать, что ты сделаешь на пятой минуте. — Нет, — ответил Оскар. — Это... — Если ты будешь знать, что это, то ты будешь ждать этого, — сказал Оскар. — Тогда это не сработает. — Я наследный принц. Ты не имеешь права скрывать от меня информацию... — Спокойной ночи, Ландо, — произнёс Оскар. Имя. Оскар почти всегда называл его по имени напрямую, хотя Ландо не отвечал взаимностью. Он ни разу не произнёс его имени. Ни разу с момента их знакомства. Это казалось неправильным. Ландо заметил это, не каталогизируя явно, чувствуя это как особенность их взаимодействий, не привязывая к конкретике. Оскар произносил его имя, когда нужно было что-то зафиксировать, когда разговор заходил туда, где требовалось особое внимание. Он произносил его достаточно часто, и каждый раз это производило такое впечатление, что слова несли в себе определённый вес, который слова обычно не несут. Ландо посмотрел на него. Оскар смотрел в ответ, выражение его лица было тихим, без какой-либо категории, а тёплый свет лампы падал на его щеку. — Спокойной ночи, — сказал Ландо. Он встал. Взял кружку. Замешкался на секунду — ровно настолько, чтобы осознать свою нерешительность, чтобы почувствовать очертания того, что он собирался не сделать, — и затем понёс кружку к двери. Он остановился. Его рука на дверном косяке. Он не обернулся. — Стул слева, — сказал он. — В восточной гостиной. В следующий раз я сяду на него. Пауза. — Хорошо, — ответил Оскар. Рука Ландо один раз надавила на дверной косяк. Затем он вышел в коридор и направился к задней лестнице, ведя рукой по стене — как всегда, так, как делал с самого детства, когда дворцовые коридоры были слишком большими, слишком тёмными и слишком полными людей, которые не смотрели на него. Его грудь была полна чего-то тихого. Он позволил этому чувству остаться.***
После ухода Ландо Оскар остался в малой гостиной. В этом не было ничего необычного. Он часто оставался в комнатах после того, как Ландо их покидал. Это было частью работы — завершать дела, убеждаться, что всё в порядке, прежде чем двигаться дальше. Он остался и снова собрал записи, проверил, что ничего не оставлено, что комната в порядке, что следующий человек, который войдёт, найдёт её именно такой, как и ожидалось. Он посмотрел на две кружки на краю стола. Ту, которую он сделал сам себе — холодную и недопитую, которую Ландо отодвинул. И ту, которую сделал Ландо — которую Оскар допил, которая теперь была пустой и стояла чуть ближе к центру стола, чем другая, на том месте, куда её поставил кто-то, сидевший на стуле слева от него. Оскар взял обе кружки и отнёс на кухню. Ополоснул. Поставил на сушилку. На секунду задержался у раковины, глядя на тёмное окно над ней, на слабое отражение кухни в стекле, на своё лицо в нём, которое не сказало ему ничего полезного. Он вернулся в малую гостиную и выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Он постоял в ней мгновение, в комнате, которая только что была тёплой, а теперь нет, — а затем вышел в коридор и направился в свою комнату, которая находилась на противоположной стороне дворца от комнаты Ландо, которую он запросил специально во время первоначального инструктажа, потому что близость создавала сложности, а Оскар не имел дела со сложностями. Он переоделся. Прошёл через рутину конца дня — особую последовательность действий, которые он выполнял в одном порядке так долго, что они не требовали никаких размышлений. Методично. Сдержанно. Одно дело за другим. Он лёг в постель и посмотрел в потолок. Потолок его комнаты во дворце был гладким и свежеоштукатуренным, и ему не было за что ухватиться взглядом, что в обычных обстоятельствах его устраивало. Это означало, что его мозг упорядоченно и эффективно обдумывал события дня, а затем позволял ему заснуть. Он работал неэффективно. Он это осознавал. Он отметил это так же, как и переменные, выходящие за рамки ожидаемых параметров, без осуждения, просто признавая. Его мозг работал неэффективно. Это была информация. Он подумал о логистике мероприятия. Трёхминутное выступление, инструктаж фотографа, прибытие в шесть сорок пять. Он подумал о пресс-контакте, который Алексу ещё нужно было подтвердить. Он подумал о черновике маршрута, который он пришлёт позже, о требованиях к отчёту королевы, о запасных маршрутах для места проведения мероприятия. Он подумал о том, как проверял стулья. Он подумал о том, как Ландо посмотрел на него, когда он сказал это. Этот почти-смех, тот, который был настолько близок, что Оскар почувствовал его форму, даже если он не раскрылся полностью. И то, как Ландо сразу же отвернулся, прежде чем то, что творилось на его лице, стало видимым. Оскар очень хорошо научился замечать то, что Ландо пытается скрыть, отводя взгляд. Он понимал, что это профессионально значимо. Он понимал, что знание разрыва между публичным поведением человека и его внутренним состоянием было основополагающим для его работы, что умение точно читать Ландо — часть его предназначения, что всё, что он замечал, служило заданию. Он был в курсе всего этого. Он также осознавал, в том смысле, в котором осознавал вещи, которые не изучал, что список его замечаний о Ландо где-то по пути перестал быть только профессионально значимым. Что некоторые вещи из списка были тем, что он заметил бы независимо от того, была ли это его работа. Что особое качество почти-смеха Ландо не было информацией, необходимой ему для работы, и всё же это было самым ясным в его в одиннадцать сорок семь вечера во вторник в комнате с гладким потолком, где не на что смотреть. Он убрал это. Он подумал о коридоре. О ночи после клуба, о двух часах за дверью, которая — он говорил это сам себе, он говорил это Шарлю, это было точно — находилась под наблюдением. Стандартной проверкой самочувствия. Такой продолжительной из-за повышенного уровня беспокойства. Всё в рамках его обязанностей. Он подумал о «ты не просил меня уйти». Он сказал это. Час назад, при свете лампы, глядя на профиль Ландо, пока тот смотрел на лампу. Он это сказал и увидел, как что-то произошло на лице Ландо, после чего тот отвернулся, чтобы скрыть это, и он позволил ему это сделать, а затем Ландо сказал «я на самом деле не имею это в виду, когда я это говорю». То тихое чувство, которое Ландо испытывал весь вечер — Оскар заметил его с того момента, как Ландо появился в дверях, и зафиксировал его за секунду до того, как снял куртку со стула, — менялось и трансформировалось в течение вечера, из резкого защитного в нечто более мягкое. Что-то особенное, что сидело в груди Ландо и отражалось в положении его плеч и в том, как он держал кружку обеими руками, словно это было что-то, за что можно держаться. Он не задумываясь снял куртку со стула. Именно к этой части он постоянно возвращался. Это было не решение. Просто движение. Самое естественное движение, которое его тело совершило до того, как мозг взвесил его, — а Оскар так никогда не делал. Оскар всегда всё взвешивал. Оскар построил всю свою жизнь на том, чтобы взвешивать всё до того, как что-то сделать. Он снял куртку со стула без всякого взвешивания, и это ощущалось одновременно как ничто и сразу всё. Он сразу же заглянул обратно в свои записи, потому что, глядя на лицо Ландо в тот момент, он получил бы слишком много информации. Впервые в жизни ему не нужна была дополнительная информация. Он снова посмотрел в свои записи. Они просидели в комнате два часа, почти ничего не говоря, и это ощущалось как... всё. Он подумал о Шарле. О почти сказанной фразе в кофейне, о черте, к которой Шарль подошёл и отступил, потому что знал, где она проходит. Оскар был благодарен. Он всегда был благодарен, когда Шарль отступал, когда разговор оставался по правильную сторону двери, когда то, что жило за дверью, оставалось на своём месте. Дверь всё ещё была закрыта. Он был в этом уверен. Он был абсолютно в этом уверен. Он подумал о журналисте. Он подумал о его глупом заявлении о новом парне наследного принца. О том, как вся система Оскара закрылась мгновенно и полностью, тот же механизм, что и всегда: построенный в детстве и тщательно поддерживаемый, и ни разу не рассмотренный, потому что проверка механизма означала проверку того, что он защищал, а Оскар этим не занимался. Он подумал о смехе Ландо. Настоящем. Он был неожиданным, голова откинулась назад, яркий и внезапный, а затем Ландо мельком взглянул на Оскара, и смех утих, когда он увидел лицо Оскара, и Ландо смотрел на него на секунду дольше. Оскар смотрел прямо перед собой. Он заставил себя смотреть прямо перед собой. Он подумал об ушах. Он не собирался думать о красных ушах. Это была физиологическая реакция на внешний раздражитель, а не информация, и он не собирался об этом думать. Он всё равно подумал об ушах. Он отбросил эту мысль с ещё бо́льшей силой, чем предыдущее, и продолжил смотреть в потолок с нарочитой отрешенностью человека, который решил, что это кончено, что эта конкретная линия внутреннего движения завершена. Теперь он собирался уснуть. Почти полночь, а завтра у него насыщенный график, и ему нужно быть в работоспособном состоянии. Он закрыл глаза. Он подумал о стуле. Удобном, слева от него, на котором он сидел утром в пять, когда дворец ещё не проснулся, просматривая свои записи в тишине восточной гостиной, в той особой атмосфере раннего утра в парадной комнате, когда никто ничего не исполняет. Он сел на все. Он сказал Ландо об этом. «Я пришёл рано», — сказал он, как ни в чём не бывало Это было не ничем. Он сел на все стулья, потому что хотел знать, на каком из них будет удобнее. Потому что Ландо должен был быть в той комнате, участвуя в разговоре, который будет стоить дорого — Оскар знал это ещё до начала звонка, видел это по положению плеч Ландо, по тому, как он трижды передвигал стул, по тому, как он осторожно расположился подальше от камеры. И это было наименьшим, что Оскар мог сделать, самым маленьким и самым конкретным — убедиться, что стул подходящий. Это было — он попытался подобрать профессиональную формулировку — тем, что делало это уместным наблюдением, разумным действием в рамках его обязанностей, и он нашёл её, удержал в памяти и знал, что это было точно и неполно. Он открыл глаза. Потолок ему ничем не помогал. Он подумал о «я знаю, что сказал. Я знал, когда это говорил». Ландо не извинялся напрямую. Оскар заметил это, почувствовал, как разговор двигался вокруг центра, а не через него, кружил, приближался и отдалялся, говоря всё с краёв. Это не имело значения. Он понял, что было сказано. Он понял всё досконально — каждое слово, включая те, которые не были произнесены. Оскар лежал в темноте и размышлял. Мысль находилась совсем рядом с дверью. Ближе, чем обычно. Дверь, которую Оскар всегда держал закрытой. Он смутно ощущал её близость. Он смутно осознавал дверь и то, что за ней, и расстояние между ними, которое — он проверил — было меньше, чем когда-либо. Оно всё ещё было там, дверь всё ещё была там и всё ещё закрыта, а он всё ещё находился по эту сторону от неё. Но он подумал о пекарне. О двух пончиках, о протянутой коробке, о том, как он посмотрел на неё, потом на Ландо, а затем взял один, ничего не сказав. Стоя на тротуаре тихой улицы, поедая пончик, который Ландо оплатил до того, как Оскар успел возразить, молча, камеры и голоса затихали за зданиями. Дверь приближалась. Оскар снова закрыл глаза. Дверь всё ещё была там. Он всё ещё был на этой стороне. Так и было. И ему нужно было оставаться по эту сторону от неё. Он долго лежал в темноте, не засыпая, потолок над ним был гладким и бесполезным, во дворце вокруг царила тишина, и он не стал рассматривать механизм. Он не смотрел на дверь, не думал о той особой теплоте комнаты с горящей лампой и двумя кружками на столе, а Ландо сидел на удобном стуле, обхватив обеими руками чашку кофе. Он не думал ни о чём из этого. Он дышал. Вдох. Выдох. Так, как он считал для Ландо в темноте машины: четыре вдоха, четыре выдоха, ноги на полу, руки на бёдрах, считай за мной, — и дыхание Ландо синхронизировалось со звуком его голоса, и никто из них не смотрел друг на друга. Он дышал. Снаружи дворец молчал. Оскар просто оставался по эту сторону двери. На данный момент. Это всё. На данный момент.
