I'll Call You by My Name

Утро (как и несколько предыдущих — вот действительно, Ландо был пьяным неудачником) наступило безжалостно. Ландо осознавал это медленно: сначала потолок, затем непривычную мягкость подушки в гостевой комнате. Вся тяжесть его вчерашней «истерики» (которая, по «скромному» мнению Ландо, была совершенно заслуженной) обрушилась на него чем-то почти осязаемым. Голова толком не болела — Оскар даже не дал ему настолько напиться, — просто тяжело давила, будто его череп заполнили мокрым бетоном где-то в два часа ночи, который до сих пор не высох. Он пролежал там ещё минуту, уставившись в никуда, прежде чем тело приняло решение за него, и он свесил ноги с кровати. Выйдя из комнаты и направившись в коридор, Ландо заметил, что здесь было подозрительно тихо. Деревянные половицы не скрипели под ногами, в отличие от коридора, ведущего в его комнату, — и это казалось единственной милостью, которую Вселенная была готова ему сегодня предложить. Ландо двигался медленно, одной рукой касаясь стены с дурацкими обоями, проводя ладонью по колючей текстуре. Он почувствовал запах кофе ещё до того, как дошёл до кухни. И также не слышал абсолютно ничего — что должно было стать его первым предупреждением. Оскар сидел за стойкой, когда Ландо распахнул дверь: на нём уже была куртка, в руке кофе, телефон экраном вверх лежал на мраморном столе, пока он просматривал нечто похожее на расписание. Он выглядел, как человек, проспавший полные восемь часов спокойного сна. И это вот-вот должно было сделать Ландо завистливым и раздражённым, пока он не понял, что из-за него Оскар, по сути, не спал восемь часов. Может, два или три, если ему повезло. Может быть. Он поднял взгляд, когда вошёл Ландо. — Доброе утро, — сказал он. А затем снова уставился в телефон. Ландо застыл в дверях, ожидая. Оскар листал ленту в телефоне, один раз нажал и буднично отпил кофе. Ландо ждал дальше. И ничего не было. Ни комментариев о прошлой ночи, ни многозначительного взгляда в сторону его, надо признать, ужасного внешнего вида. Ни тихих, наполненных смыслом наблюдений, замаскированных под светскую беседу. Просто — ничего. Тишина. Просто Оскар, сидящий там, словно это совершенно обычное утро, а Ландо — совершенно обычный человек, который зашёл после совершенно обычного сна. Что-то в этом заставило глаз Ландо дёрнуться. — Ты ничего не собираешься сказать? — спросил Ландо. Оскар наконец поднял взгляд. — Что? Ландо неопределённо указал на себя. На комнату. На общую концепцию произошедшего прошлой ночью. Оскар раздумывал над этим примерно секунду, прежде чем буднично сказать: — У тебя звонок с матерью в десять. У тебя примерно сорок минут. Он снова уставился в телефон. Ландо стоял там, и его мягкое недоверие медленно сворачивалось во что-то более острое. Что-то более кислое. Он подошёл к кофемашине, достал кружку из шкафа и нажал на кнопки с излишней силой. Машина запищала в знак протеста, умоляя не втягивать её в разборки между Ландо и Оскаром. — Значит, вот так, — сказал Ландо. — Мгм. — Ты просто не собираешься... — он замолчал, а затем попытался снова. — Прошлой ночью... — Кофе свежий, — сказал Оскар. — Сварил его двадцать минут назад. Кружка наполнилась. Ландо уставился на неё. — Я знаю, что тебе есть что сказать, — сказал Ландо. — Тебе всегда есть что сказать. — Мне есть что сказать, — согласился Оскар, всё ещё не поднимая взгляда. — На данный момент я говорю, что у тебя звонок в десять и кофе свежий. — Тьфу. — Ландо. Ландо обернулся. Оскар теперь смотрел на него — выражение лица точно такое же, как всегда: спокойное, нечитаемое, слегка терпеливое, причём так, что Ландо хотелось вылить свой кофе прямо на мраморный пол. Или, может быть, на голову Оскара. Это было бы эффектное зрелище. — Ты делаешь это специально, — сказал Ландо. — Делаю что? — Не говоришь ничего. Оскар слегка наклонил голову. — И что бы ты предпочёл, чтобы я сказал? — Я бы предпочёл, чтобы ты вёл себя как нормальный человек. — Нормальные люди тоже обычно не комментируют свои собственные разговоры вслух. Ландо открыл рот — и закрыл его. Оскар снова взял телефон. — Там есть тосты, если хочешь, — сказал он. — И тебе стоит что-нибудь съесть до звонка. Будешь соображать лучше. — Я всегда соображаю отлично. Оскар не ответил. И это было почему-то хуже, чем спор. Ландо вытащил высокий табурет напротив него и сел так резко, что ножки проскрежетали по плитке, издавая ужасный звук, разнёсшийся по всей комнате. Оскар даже не вздрогнул. Он сделал ещё один глоток кофе. — Ты бесишь, — сказал Ландо, обхватив кружку обеими руками. — Ты уже это говорил. — Ты снова за своё. — Пью свой кофе? — Ведёшь себя самодовольно, хотя формально ничего такого не делаешь, — Ландо указал на него пальцем. — Вот это. То, что ты делаешь, когда ничего не говоришь, но это всё равно невероятно раздражает. Оскар посмотрел на него поверх края кружки. — Хочешь, чтобы я бесил ещё сильнее? — Я хочу, чтобы ты вёл себя нормально. — Ты хочешь, чтобы я устроил тебе лекцию о прошлой ночи. Слово попало точно в цель. Челюсть Ландо напряглась. — Абсолютно не хочу. — Потому что ты именно этого и ждёшь, — продолжил Оскар, ставя кружку на стол. — Ты пришёл сюда, готовый к ссоре. Я не собираюсь тебе потакать. — Это не... — Тебе скучно, у тебя похмелье, и тебе нужно куда-то всё это деть, — голос Оскара оставался абсолютно ровным. — Я не то место. Я никогда им не буду. Ландо уставился на него. Точность этого заявления была искренне оскорбительна. — Я ненавижу тебя, — сказал он. — Я знаю. — Оскар встал и отнёс кружку в раковину. — Съешь тост.

***

В гостиной пахло чёрствыми чипсами и старым алкоголем, а это значило, что Макс и Карлос уже были там. Ландо рухнул на диван между ними со всей драматичной тяжестью человека, который пережил нечто по-настоящему мучительное и нуждался в свидетелях. Алекс сидел в кресле напротив, свесив ноги через подлокотник, и листал телефон с видом человека, который уже увидел сегодня семнадцать вещей, обеспечивших ему головную боль. Ландо не удивился бы, если бы это имело какое-то отношение к нему. — Ужасно выглядишь, — сказал Макс, не отрываясь от какой-то автомобильной гонки по телевизору. — Спасибо, — ответил Ландо. — Я себя ужасно и чувствую. Последние двенадцать часов были очень насыщенными. Карлос, не спрашивая, протянул ему чипс из пачки, несмотря на то, что было только половина десятого утра и определённо слишком рано для чипсов. Ландо взял. — Итак, — сказал Карлос. — Чем же ты занимаешься в свободное время? Мне интересно, что может заставить нашу супермодель выглядеть такой… Вот такой. — Карлос указал на Ландо. Ландо возмущённо фыркнул. — Угадай. — Ты вчера слишком много выпил в клубе, и всё пошло наперекосяк? Боже, Карлос слишком хорошо знал Ландо. — Нет. Ну… технически да, но не в этом суть. Подумай ещё раз. — Хм… На что ещё ты жаловался в последнее время в своей жизни? — с притворным удивлением попытался спросить Карлос. Затем, с сияющей самодовольной улыбкой, сказал: — На Оскара? — Да, это он, — подтвердил Ландо, словно это был какой-то медицинский диагноз — инфекционное заболевание. Алекс поднял взгляд от телефона. — Что на этот раз? — Что на этот раз? — переспросил Ландо. — А вот что. Я спустился сегодня утром — кстати, мёртвый, практически труп, — а он уже там. Сидит за стойкой. В куртке, с чашкой кофе в руке, выглядя так, будто не спал с четырёх утра, просматривая электронные таблицы о моей жизни. — Скорее всего, так и есть, — сказал Макс. — Не в этом суть, Макс. — А в чём тогда? — А в том, — Ландо потянулся украсть ещё одну чипсинку, — что он ничего не сказал. Ни слова о прошлой ночи. Просто сидел там, будто всё совершенно нормально, и сказал, что у меня звонок в десять. Карлос нахмурился. — Это… плохо? — Да, плохо. — Секундочку, прошлая ночь? — Карлос поднял брови и поиграл ими. Ландо застонал, закрыв лицо руками. — Не в том смысле. Перестань думать о пошлостях, извращенец. — И что в этом плохого? — сказал Алекс. — Ты же всё время жаловался, что он слишком много болтает. — Я жаловался, что он говорит раздражающие вещи. Это большая разница. — Ландо неопределённо повёл рукой. — Когда он ничего не говорит, это значит, что он копит это внутри. Откладывает в папку. У него в мозгу целый шкафчик с моим именем, и он просто, — он сделал жест рукой, будто перебирает бумаги, — постоянно туда что-то добавляет. Макс наконец посмотрел на него. — Ты боишься его. — Я не боюсь его. — Ты слишком много о нём говоришь для того, кто его не боится. — Я много о нём говорю, потому что он невыносим, живёт в моём доме и ходит за мной повсюду. — Ландо ткнул пальцем в Макса. — Это не страх. Это абсолютно нормальная реакция на совершенно безумную ситуацию. Карлос теперь улыбался, а это значило, что он собирался сказать что-то, что Ландо не понравится. — Расскажи нам подробнее о прошлой ночи, — сказал Карлос. Ландо откинулся на подушки. — Итак, — сказал он. — Ты же знаешь, что я пошёл в клуб… — Вопреки прямым указаниям Оскара, — вставил Алекс. — Против указаний кого бы то ни было, потому что я взрослый мужчина и не слушаю их. — Ландо ткнул в него пальцем. — Ты хочешь слушать или нет? Алекс жестом велел ему продолжать. — Так вот, я выхожу. Через чёрный ход, что, между прочим, было гениальным ходом, без иронии… — Он уже был там, — сказал Макс. Ландо замолчал. — Откуда ты знаешь? Макс пожал плечами. — Ты бы не был настолько расстроен, если бы твой план сработал. Ландо уставился на него на секунду. Хм, справедливо. — Он уже был там, — подтвердил Ландо. — Что… ладно, неважно. Короче, он идёт со мной, хотя я категорически возражал, и мы приехали в клуб, и я занимался своими делами… — Танцевал, — сказал Карлос. — Жил, — поправил Ландо. — А он просто… стоял там. На границе всего этого. Наблюдал. Не танцевал, не пил, просто, — он изобразил бесстрастное, с мёртвенным взглядом лицо, изображая Оскара, стоящего с руками в карманах, — существовал, как чёртов псих. Парни рассмеялись. Ландо почувствовал знакомое тепло, лёгкость, то, как история всегда звучит лучше, когда ты сам её рассказываешь. — И поэтому я, естественно, проигнорировал его, — продолжил Ландо. — А потом какой-то парень хватает меня за запястье… — Что? — Алекс быстро выпрямился, готовясь составлять следующий пресс-релиз. — Всё решилось, — быстро сказал Ландо. — Я сам всё уладил. — С этим разобрался Оскар, — догадался Макс. Ландо открыл рот. Грубиян. — Он был неподалёку, — поправил Ландо. — А потом мы уехали, и всё превратилось в целую историю, и, честно говоря, дорога домой была худшей частью, потому что он просто сидел и ничего не говорил, и смотрел на меня так, будто… — он запнулся, подбирая слово. — Будто он был разочарован. Но тихо. А это намного хуже, чем когда кричишь. Карлос откинулся назад, обдумывая услышанное. — Ладно… Но он же оттащил от тебя того парня? — Это буквально его работа. — Всё равно. — Карлос. — Я просто говорю, — сказал Карлос, поднимая руки. — Ему не обязательно было сидеть с тобой в ванной на полу. Это, скорее всего, в должностные обязанности не входит. В гостиной стало немного тише. Ландо не упоминал ванную. Он посмотрел на Карлоса. — Кто тебе это сказал? Карлос пожал плечами. — Алекс. Алекс не поднимал взгляда от телефона, но в его глазах читалась вина. — Оскар упомянул об этом сегодня утром. Просто сказал, что тебя тошнило и он позаботился о том, чтобы с тобой всё было в порядке. — Пауза. — Он не придал этому значения. Ландо на секунду замер. Затем схватил ещё одну чипсину и запихнул её в рот. — Это ничего не меняет, — сказал он жуя. — Никто и не говорил, — сказал Макс. — Но вы все так подумали. — Немного, — признал Карлос. — Он делает свою работу, — сказал Ландо. — Вот и всё. Он не… это не… — он раздражённо замолчал. — Не начинайте. — Мы не начинаем, — сказал Алекс. — Потому что вы уже. Телевизор тихо работал на заднем плане. Кто-то врезался в кого-то, и Ландо смутно слышал, как комментатор говорит о каком-то Льюисе и… Нико, кажется. Макс мельком взглянул на экран, затем снова на Ландо, с той своей тихой манерой наблюдать, не глядя в упор. — Он не такой уж и плохой, — наконец сказал Карлос. Ландо повернулся к нему. Карлос встретил его взгляд спокойно и с лёгкой усмешкой. — Карлос, — сказал Ландо. — Я просто… — Не надо. — Он кажется… — Я съеду из этого дворца и больше никогда с вами не заговорю. Серьёзно. — …компетентным, — закончил Карлос. — А тебе сейчас нужен кто-то компетентный. Ландо оглядел комнату. Макс снова смотрел телевизор. Алекс вернулся к своему телефону. Никто с ним не соглашался. Никто даже не делал вид, а это был тот минимум, ради которого он сюда пришёл. — Вы все предатели, — сказал Ландо, скаля зубы. — Мы твои друзья, — сказал Алекс. — Иногда это одно и то же. Ландо откинулся на подушки и уставился в потолок, когда услышал, как открылась дверь. Все подняли головы. В дверях стоял Оскар — в прямом пиджаке, с нейтральным выражением лица, словно он постучал, но никто не услышал (что, вероятно, было правдой, учитывая громкий телевизор). Его взгляд скользнул по комнате, что-то осматривая, и затем остановился на Ландо. — Твоя мать готова к звонку, — сказал он. — На пять минут раньше. Комната стала другой. Ландо чувствовал это, даже не оглядываясь. Карлос слегка выпрямился, Алекс отложил телефон, а Макс стал немного тише. Не то чтобы испугался. Просто был внимателен. Проявил уважение — то, которого никто никогда не проявлял к Ландо, по-настоящему. — Спасибо, — равнодушно сказал Ландо. Оскар один раз кивнул. Его взгляд мельком скользнул по остальным — не недружелюбно, просто оценивающе — и затем он отступил от дверного проёма. — Я буду снаружи, — сказал он. И затем ушёл, комната выдохнула. Ландо оглядел всех. Карлос отчаянно пытался скрыть улыбку. — Не надо, — предупредил Ландо. Карлос сжал губы. — Я серьёзно. — Я ничего не сказал, — заявил Карлос. — Ты собирался. — Честно, нет. Ландо встал, поправляя рубашку. — Он не компетентный, — сказал он, ни к кому конкретно и ко всем сразу. — Он надоедливый. Это разные вещи. Я знаю, о чём говорю. Я — король компетентности. Он направился к двери. — Конечно, — сказал Макс, обращаясь к телевизору. Ландо ушёл, прежде чем кто-либо из них успел увидеть его выражение лица.

***

Разговор проходил в восточной гостиной — королева всегда выбирала это место для официальных бесед, потому что там было лучшее освещение и самые неудобные стулья. У Ландо была теория, что она делала это намеренно: жёсткость мебели была тактическим решением, задуманным так, чтобы всем в комнате было слегка некомфортно и они оставались сосредоточенными. Он сел на наименее неудобный стул и стал ждать. Оскар стоял у двери. Ландо сказал ему дважды, что ему не нужно присутствовать в комнате. Оба раза Оскар кивнул, словно искренне обдумывал это, а затем просто оставался на месте. И вот теперь он стоял там, сложив руки за спиной, на расстоянии ровно настолько, чтобы не попасть в камеру, но достаточно близко, чтобы Ландо чувствовал его на периферии — словно занозу, до которой никак не дотянуться. В самой комнате царила тишина, будто имевшая текстуру. Старая мебель, старые ковры, старые портреты старых людей — всё это поглощало звук так, словно занималось этим веками и достигло большого мастерства. Ландо никогда не нравилась эта комната. В ней всегда было чувство, что за тобой наблюдают те, кого уже нет. Он поправил воротник и проверил угол наклона стула относительно камеры. Сдвинул его на пять сантиметров влево. — Ты уже сделал это трижды, — сказал Оскар у двери. — Я в курсе. — Угол и в первый раз был нормальный. — Спасибо за замечание, — любезно сказал Ландо. — Очень полезно. Полезная информация. Насчёт которой интересовались мы все. Оскар ничего не ответил. Ландо вернул стул на два сантиметра обратно и решил, что здесь ему и место. Экран мигнул. Затем появилась королева. Она выглядела, как всегда, совершенно не подверженной влиянию времени. Уложенные волосы. Идеальная осанка. Руки сложены на столе перед ней тем особым способом, который она освоила, — словно её столько раз фотографировали, что её тело просто выучило правильное положение и принимало его автоматически, подобно растению, поворачивающемуся к свету. — Ландо, — сказала она. — Мама, — сказал он. Её взгляд скользнул по нему, оценивая. На нём была приличная рубашка. Он что-то сделал с волосами. Он догадался расположиться так, чтобы следы на шее оказались за пределами кадра, что потребовало более тщательного выбора угла наклона стула, чем он готов был кому-либо признать — и, вероятно, именно поэтому он двигал его трижды. — Ты выглядишь уставшим, — сказала она. — Я в порядке. — Я не спрашивала. Ландо улыбнулся — той улыбкой, которая не достигала ни одного уголка его лица. — Я хорошо отдохнул и в хорошем расположении духа. Спасибо, что спросили. Выражение лица королевы не изменилось, но что-то за ним слегка сместилось — едва заметная корректировка человека, который решает не давить на определённую дверь именно сейчас. У неё были другие двери. У неё всегда были другие двери. — Освещение гала-ужина в прессе удалось урегулировать, — сказала она. — Алекс проделал адекватную работу. История с носом вышла правдоподобной. — Отлично. — Это не было отлично. Это было адекватно. Есть разница. — Она подвинула что-то на своём столе — бумаги или планшет, Ландо не мог разобрать. — Однако... фотографии из клуба до сих пор циркулируют. Сегодня утром мы получили три запроса на комментарии. — И? — И мы отклонили их. Как и всегда, — она снова посмотрела в камеру. — Что означает, что история пишет себя сама. Ландо слегка откинулся назад, сдерживая стон. — История всегда пишет себя сама. Так они и устроены. — Не будь легкомысленным. — Я не легкомысленный, а точный. Да и кто вообще сейчас говорит «легкомысленный»? — Образованные люди, Ландо. А ты занимаешь оборонительную позицию, что говорит о том, что ты уже знаешь, что принял неверное решение, и не хочешь его обсуждать, — она сказала это ровно, без напряжения, что почему-то было эффективнее, чем если бы она разозлилась. — Я не заинтересована в повторном разбирательстве того вечера. Меня интересует то, что будет дальше. Ландо промолчал. — Через три недели состоится благотворительное мероприятие, — продолжила королева. — Организованное Фондом помощи детям Валенпорта. Ты будешь присутствовать, выступишь с короткой речью, тебя сфотографируют за каким-нибудь занятием, которое напомнит людям, что ты способный и ответственный член этой семьи. — Она сделала паузу. — Это понятно? — Да. — Оскар скоординирует с Алексом организационные вопросы. Челюсть Ландо дёрнулась. — Я могу сам координировать свои… — Оскар всё согласует с Алексом, — повторила она тем же самым тоном — окончательным. Тем тоном, который не повышался, потому что в этом не было необходимости. Ландо посмотрел на свои руки. — Хорошо, — сказал он. Королева наблюдала за ним мгновение. Долгое. Такое, которое она использовала, когда хотела, чтобы вы почувствовали его тяжесть, чтобы, погрузившись в тишину, поняли, что она была сконструирована специально для вас. Ландо вырос в этой тишине. Он знал её масштабы наизусть. Затем она сказала — не грубо, но и без тепла: — Тебе были предоставлены все преимущества, Ландо. Мне нужно, чтобы ты начал вести себя так, как будто понимаешь, что это значит. Вот оно. Он знал, что это произойдёт. Он всегда знал, когда это приближалось — мог чувствовать, как это нарастает с того самого момента, как она сказала «достаточно», мог отслеживать приближение так же, как погоду, как то самое падение давления, которое ему предшествовало. Эта фраза была настолько знакома, что он мог бы произнести её сам, слово в слово, с её точной интонацией. И всё же. Каждый раз. Это делало что-то с пространством за грудиной. Что-то, что он не мог назвать и не хотел рассматривать в упор — так же, как не смотрят на что-то яркое: не потому, что это ослепит, а потому что не знаешь, что увидишь, если посмотришь. Его выражение лица немного изменилось. Всего на секунду. Одну беззащитную, глупую секунду, когда то, что скрывалось за улыбкой, вышло наружу и стало видимым и настоящим. Он сразу же сгладил это, как делал всегда, как делал с тех пор, как был достаточно взрослым, чтобы понять: в определённых комнатах нельзя показывать определённые вещи. Он поднял взгляд. Выражение его лица оставалось ровным. Один раз кивнул. — Понял, — сказал он. Королева задержала его взгляд на мгновение дольше, чем было необходимо. Что-то промелькнуло за её глазами — возможно, узнавание или что-то совершенно другое, — а затем она опустила взгляд на то, что лежало на её столе. — На этом всё, — сказала она. — Я свяжусь с тобой насчёт мероприятия. — Хорошо. — Береги себя. Это были те же слова, которыми она всегда заканчивала разговор. Ландо никогда не был до конца уверен, имела ли она в виду это как указание, как прощание или как что-то совершенно иное — то, для чего у неё не было слов, поэтому она использовала эти, подобно тому, как люди используют контейнеры, которые почти подходят по форме. Перед тем как завершить звонок, взгляд королевы скользнул куда-то чуть за пределы кадра. Совсем немного. Так, как она делала, когда смотрела на тему, которую уже решила упомянуть, и выбирала подходящий момент. — Оскар, — сказала она. Ландо сохранил лицо совершенно неподвижным. Он повернулся к Оскару в комнате, который теперь больше интересовался полом, чем тем, что происходило в звонке. — А он что? — Как он тебе? На самом деле это был не вопрос. Королева не задавала вопросов, на которые у неё не было ответов; она задавала их, чтобы посмотреть, как бы ты на них ответил. Ландо усвоил это в юном возрасте. Он усвоил много вещей в этой семье ещё в детстве. Ландо очень хотелось солгать, сказать, что он ужасно справляется со своей работой, что он ужасный человек и что его нужно немедленно уволить, но, глядя на лицо Оскара, он просто не смог заставить себя это сделать. Он по-прежнему считал, что Оскар — отъявленный придурок, но Ландо не был плохим человеком. Он знал, что так не поступают. — Нормально, — сказал он. — Нормально? — повторила она. — Он выполняет свою работу. Вам виднее — вы его нанимали. Королева посмотрела на него с той особой терпеливостью человека, выслушавшего все уловки и просто переставшего впечатляться ими. — Я наняла его, потому что мне нужен был кто-то, кого нельзя было очаровать, подкупить или убедить закрыть глаза. — Пауза. — Ты уже попробовал как минимум один из этих способов. Ландо ничего не сказал. Более того, он чуть не рассмеялся. Оскар и «очаровать» в одном предложении? — Его очень рекомендовали, — продолжила она. — Он работал с тремя другими семьями такого же уровня. Все они просили оставить его, — что-то изменилось в её выражении лица — не столько тепло, но что-то соседствующее с ним, что-то, что жило в том же районе. — Он здесь не для того, чтобы наказывать тебя, Ландо. — Я знаю это. — Правда? Челюсть Ландо напряглась. — Да. Королева изучала его мгновение. Затем сказала тише: — Он здесь, потому что я не всегда могу быть рядом. В комнате стало очень тихо. Ландо посмотрел на экран. Его мать смотрела на него в ответ из какой-то комнаты, где бы она ни находилась, руки всё так же сложены, осанка по-прежнему идеальна, и на одну секунду она выглядела не столько как королева, сколько как человек, уставший так, что она никогда бы не призналась вслух. Он не знал, что с этим делать. Поэтому он поступил так, как всегда делал с тем, с чем не знал, что делать. Он пропустил это мимо ушей. — Понятно, — сказал он. Она удержала его взгляд ещё на мгновение. — Береги себя, — сказала она. И на этот раз он был почти уверен, что она сказала это искренне. Экран погас. Комната мгновенно погрузилась в тишину, словно ждала её, словно предпочитала именно так. Ландо остался сидеть на стуле. Он не был уверен, насколько долго. Не очень, наверное. Достаточно долго, чтобы это стало заметно, достаточно долго, чтобы при нормальных обстоятельствах кто-нибудь что-нибудь сказал, или двинулся, или дал ему возможность уйти. Но Оскар не двигался. Оскар оставался у двери, в комнате царила тишина, а Ландо оставался на стуле, глядя на чёрный экран, сложив руки на коленях и ничего не делая. Его руки никогда не бездействовали. Он осознавал это медленно — их неподвижность, которая сама по себе была своего рода громкостью. Он посмотрел на них сверху вниз, словно они были ему незнакомыми. Серебряное кольцо на большом пальце отражало свет. Он повернул его раз. Остановился. — Можешь начать с логистики, — сказал он экрану. — Мероприятия. Ты слышал её. — Я слышал её, — сказал Оскар. — Ну так. — Так что я поговорю с Алексом сегодня днём. Ландо кивнул. Слово «адекватный» всё ещё сидело где-то в горле. Он проглотил его. — Ей понадобится полный план за неделю до события, — сказал он. — Скажет, что за две, но на самом деле захочет за одну. И она захочет утвердить всё, что я должен буду сказать, так что нужно учитывать время, которое может уйти на то, чтобы она могла велеть мне переписать всё с нуля. — Принято. — И фонд захочет фото с детьми. Это нормально, я не против этой части, но кто-то должен сказать им, чтобы они не организовывали это как постановочную фотосессию, потому что это всем и так будет понятно. — Я позабочусь о том, чтобы всё выглядело естественно. — Хорошо, — Ландо сделал паузу. — Спасибо. Слова вырвались прежде чем он успел их обдумать. Он услышал, как они упали в тихой комнате, и ему тут же захотелось забрать их обратно. Не потому, что он не вкладывал в них смысла, а потому, что иметь их в виду именно сейчас было как-то слишком. Оскар сказал: — Это моя работа. И в этот раз эта фраза не заставила Ландо захотеть что-нибудь в него швырнуть. Она просто осталась там — ровная и незаметная — и дала ему место, куда можно было поместить этот момент, не требуя анализировать его. Он кивнул один раз. Снова тишина. Оскар слегка переступил с ноги на ногу, что для него было примерно эквивалентно расхаживанию по комнате. Ландо заметил это так же, как и стал замечать все маленькие движения Оскара — запоминая их без намерения и формируя словарь того, что они означают. Это означало, что он собирается сказать что-то, в чём не уверен. — Стул слева на самом деле удобнее, — сказал Оскар. — На будущее. Ландо моргнул. Посмотрел на стул слева. Посмотрел снова на Оскара. — Откуда ты знаешь? — Я посидел на всех утром. Ландо уставился на него. — Ты посидел на всех стульях? — Я пришёл рано. — Ты посидел на всех стульях в восточной гостиной в... — Ландо замолчал. — Во сколько ты проснулся? Выражение лица Оскара не изменилось. — Рано. — Это не ответ. — В пять, — сказал Оскар. — Примерно. Ландо смотрел на него ещё долго. Оскар смотрел в ответ, совершенно не стыдясь, словно просыпаться в пять утра, чтобы посидеть на всех стульях в парадной гостиной, было совершенно нормальным времяпрепровождением. Боже, какой же он странный. В этом было нечто настолько абсурдное, что это почти заставило Ландо рассмеяться. Он не засмеялся. Но было близко. Он снова посмотрел на чёрный экран. Тишина снова окутала их, но теперь она была другой. Слегка менее напряжённой. — Она скажет то же самое и на мероприятии, — сказал Ландо. Его голос прозвучал тише, чем он намеревался. Более ровным. Словно он долго сдерживал свои эмоции, а затем медленно выдохнул. Оскар не ответил сразу. — Все преимущества, — продолжил Ландо, и он произнёс это так же, как она — не насмехаясь, скорее… повторяя заученное. Так, как цитируют то, что слышали так много раз, что это въелось в память. — Она говорит это с тех пор, как мне было лет девять. Те же слова. Та же пауза перед ними, — он слегка наклонил голову. — Раньше я думал, что она читает по какому-то сценарию. Как будто есть какая-то брошюра «Как разговаривать со своим непутёвым сыном, глава четвёртая». Слова были лёгкими. Произнесёнными как шутка. Он даже слегка улыбнулся в конце. Он не шутил. И эта нешутливая формулировка была очень отчётливо заметна каждому, кто обращал на неё внимание, а Оскар был именно таким, и Ландо знал это ещё до того, как открыл рот, но всё равно сказал. Глупо. Он оттолкнулся от стула. — Так, — сказал он теперь бодро. — Мероприятие через три недели. Согласуй с Алексом. Мне нужно будет увидеть план раньше неё, — он встал, поправляя рубашку. — И не позволяй ему назначать что-либо до полудня, он вечно пытается назначить тогда что-то, а я… — Ландо. Он остановился. Оскар не сдвинулся с места. Его голос был таким же, как всегда: ровным, контролируемым, ничего не выдающим. Но за ним что-то скрывалось. Не жалость. Ландо немедленно вышел бы из комнаты, если бы это была она. Что-то больше похожее на… признание. Тихое. Такое, которое не требует от тебя никаких действий. Ландо посмотрел на него. Оскар удерживал его взгляд ровно столько, сколько нужно. Затем он сказал: — Я прослежу, чтобы ничего не было до полудня. Вот и всё. На этом всё. Ландо замер на секунду посреди восточной гостиной с её неудобными стульями, старыми портретами и талантом проглатывать звуки, и почувствовал, как что-то едва заметно шевельнулось у него в груди. Недостаточно, чтобы назвать это. Недостаточно, чтобы с этим что-то сделать. Он кивнул. — Хорошо, — сказал он. Он направился к двери. Оскар шагнул в сторону. Ландо прошёл мимо него и продолжил идти. Выйдя в коридор, он одной рукой снова провёл по стене на мгновение, прежде чем опустить её обратно. Позади он услышал, как Оскар последовал за ним. Как всегда. Как будет всегда. Ландо смотрел прямо перед собой, ничего не говорил и очень старался не думать о том, как Оскар посмотрел на него, когда он сказал «брошюра». Не с жалостью. Не с той особой измученной терпеливостью, в которую в конце концов превратилось отношение всех остальных в его жизни. Просто… смотрел. Словно Ландо был тем, на кого стоит обращать внимание. Из-за работы, из-за денег, из-за долга. Именно это он ненавидел больше всего.

***

Идея пройтись пешком принадлежала Ландо. И именно это, как ни странно, ещё больше усугубило ситуацию. То, что это предложил именно он. Небрежно, между делом, уже натягивая куртку, прежде чем Оскар успел возразить. Просто прогулка. Просто свежий воздух. Просто двадцать минут на улице без планов, расписания или предстоящего благотворительного вечера через три недели. Оскар посмотрел на него на долю секунды. Затем тоже надел куртку. По дороге они не разговаривали. Это стало своего рода новой нормой за те дни, что прошли с момента появления Оскара — их тишина не была пустой, просто наполнялась иначе, чем обычно. Ландо перестал пытаться заполнять эту тишину. Не потому, что смирился. Просто потому, что устал. Улица за дворцовыми воротами была тихой — так, как обычно бывают улицы у дворцов. Широкая, чистая, ухоженная, что не бывает само собой. Несколько человек шли по противоположному тротуару. Проехала машина. Обыденно. Нормально. Плечи Ландо слегка опустились. Он не заметил, что они уже были напряжены. Они какое-то время шли бесцельно — Ландо задавал темп, Оскар на полшага позади и левее, в той самой позиции, которую он всегда занимал и на которую Ландо перестал обращать внимание, потому что комментарии ничего не меняли. Воздух был прохладным. Пахло утренним городом: выхлопными газами и чем-то выпеченным неподалёку. Ландо потянулся к карманам. — Тут есть одно место, — сказал он, обращаясь не столько к Оскару, сколько к общему направлению, в котором шёл. — За углом. Там делают такие пончики с начинкой, которые... — он сделал паузу. — Они очень вкусные. Оскар помолчал некоторое время. — Хорошо, — сказал он. — Не стоит так восторженно кричать, — саркастично заметил Ландо. — Я сказал «хорошо». — Дело в том, как ты это сказал. — Я поработаю над своим энтузиазмом по отношению к пончикам, — сказал Оскар. Ландо искоса взглянул на него. Оскар смотрел прямо перед собой, с совершенно нейтральным выражением лица. Ландо отвернулся, прежде чем то, что происходило на его собственном лице, стало заметно. Пекарня была маленькой, зажатой между аптекой и химчисткой — из тех мест, что существуют уже так долго, что им не нужна хорошо читаемая вывеска. Ландо нашёл её три года назад случайно, одним утром, очень похожим на это, когда ему нужно было оказаться где угодно, только не во дворце, и он не продумал заранее, где именно. Он никому о ней не рассказывал. Ни парням, ни Алексу, никому. Так что он не был уверен, зачем рассказывает Оскару это сейчас. Он не был уверен, что принял это решение. Но в данный момент это было просто потому, что Ландо очень хотел пончик и знал, что Оскар не уйдёт. Они повернули за угол. И тут он увидел их. Трое, может, четверо, сгруппировались у аптеки, с неестественной позой — внешне небрежной, но чуть смещённой под неправильным углом, с камерами, которые ещё не были подняты, но всегда были на виду, висели на шеях или расслабленно сжаты в руках. Один из них уже заметил Ландо. Он понял это по тому, как изменились плечи парня — почти неуловимое обострение внимания. Ландо продолжал идти. Его шаг не изменился. Выражение лица не изменилось. Руки оставались в карманах, подбородок на нужном уровне, он ровно дышал через нос — потому что именно так это и делается, в этом и заключался весь секрет: просто продолжать двигаться, словно ты создан из того, чего не могут коснуться вспышки камер. Они подняли камеры. Первый окликнул его по имени. Затем это сделали все. — Ландо… — Ландо, сюда… — Можете прокомментировать фото из клуба… — Правда, что вас попросили уйти… — Ландо, с кем вы были… Он улыбнулся. Невыразительно, уверенный в себе, той отработанной улыбкой, которая на фотографиях производит впечатление дружелюбного человека, но в реальной жизни не выдаёт ни единой эмоции. Он поднял одну руку в неопределённом знаке приветствия, не останавливаясь, не вступая в диалог, не давая им кадров, которые можно будет использовать вне контекста, и продолжил идти. — Только одно слово... — Принц Ландо... — Нос, можете прокомментировать ваш нос... Кто-то шагнул ему навстречу. Не агрессивно. Просто вдруг возник на пути, преградив часть тротуара, так что остановиться было проще, чем обойти. Молодой, энергичный, с уже готовым диктофоном. Вопрос слетел с губ ещё до того, как Ландо успел полностью осознать препятствие. — Есть фотографии, где вы покидаете клуб в два часа ночи в довольно потрёпанном виде. Считаете ли вы, что наследный принц должен так себя вести? — Он уже ответил на этот вопрос, — сказал Оскар. Его голос был спокоен. Совершенно спокоен. Но это было такое спокойствие, которое ощущалось неявно, оно занимало пространство таким образом, что журналист моргнул и отступил на шаг, не совсем понимая, почему он это сделал. Оскар ни к кому не прикасался. Не повышал голоса. Просто сместился на шаг влево от Ландо и немного вперёд, и этого изменения в воздухе вокруг него оказалось достаточно. — Он не делал официального заявления, — попытался журналист. — Значит, он и не собирается этого делать,— сказал Оскар. — А значит, и комментария вы не получите, — он посмотрел на мужчину прямо, не угрожающе, но абсолютно категорично. — Отойдите, пожалуйста. Пауза. Журналист отступил. Но не раньше, чем спросил: — Но кто вы? Новый парень наследного принца, что ли? Журналист сказал это как шутку, будто это была самая смешная мысль, пришедшая ему в голову за всё утро, комментарий, рассчитанный на любую реакцию: смущение, если он вызовет замешательство, или кадр для прессы, если нет. Глаза Оскара расширились. Чуть-чуть, и ровно настолько, чтобы это заметить. Ландо остановился. На мгновение на улице воцарилась полная тишина. Затем Ландо рассмеялся. Не той наигранной улыбкой. Не той, что он использовал на гала-вечерах и пресс-конференциях, и всякий раз, когда кто-то говорил что-то, требующее ответа, который не был ответом. Этот смех был настоящим. Внезапный, яркий и неожиданный, вызвавший лёгкое запрокидование головы назад. — Парень, — повторил он, всё ещё посмеиваясь, покачая головой. — Отличная шутка. Журналист переводил взгляд с одного на другого, переосмысливая ситуацию. Ландо взглянул на Оскара. Оскару было не до смеха. Он стоял совершенно прямо, со сжатой челюстью, взглядом, устремлённым вперёд, а кончики его ушей слегка порозовели — и хотя теоретически это можно было списать на прохладный утренний воздух, это было не так. Выражение его лица стало каким-то безжизненным, закрытым и до крайности сдержанным, что в случае Оскара — который и так всегда сдержан — означало, что под этой маской происходило что-то, чему не позволяли выйти наружу. Ландо смотрел на него чуть дольше, чем следовало. Смех утих. Не полностью. Он сохранил на лице спокойствие и невозмутимость, потому что камеры всё ещё были рядом, а непринуждённость была единственным, что стоило им показать. Но внутри него что-то затихло и теперь стало внимательным. — Пошли, — сказал Ландо, уже двигаясь. Оскар двинулся вместе с ним. Не говоря ни слова. Не глядя на него. Они свернули за угол. Пекарня находилась прямо перед ними. Оскар снова занял позицию на полшага позади него, и они прошли сквозь оставшуюся часть толпы, будто это было пустяком, будто это был просто асфальт, утренний воздух и двое людей, идущих куда-то, где продают пончики с начинкой. Камеры щёлкали позади, голоса окликали их, и Ландо не сбавлял шаг ровно до тех пор, пока они не свернули за следующий угол, и перед ними не оказалась пекарня, после чего голоса затихли за зданиями. Он остановился перед дверью. Его рука лежала на ручке. Он не вошёл. Улица здесь была тихой. Только эта улица, только эта дверь, только слабый тёплый запах выпечки, просачивающийся сквозь щель внизу. Ландо стоял, дышал, смотрел на свою руку на ручке и ждал, когда улыбка с его лица сойдёт, потому что это всегда занимало секунду, всегда требовалось мгновение, чтобы понять, что она больше не нужна, и отпустить ситуацию. В этот раз это заняло больше времени, чем обычно. Оскар стоял рядом с ним. Ничего не говорил. Не издал ни звука, который был не совсем словом, но выражал беспокойство. Не вторгался в поле зрения Ландо, вынуждая его обратить на себя внимание. Просто стоял на тротуаре перед пекарней на тихой улице и позволял быть тишине такой, какая она есть. Рука Ландо опустилась с ручки. Он развернулся и прислонился спиной к двери, запрокинув голову на стекло. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Улыбка исчезла. Его лицо без неё казалось странным, как рука, после долгого сжимания чего-либо и последующего отпускания — слегка онемевшая, слегка саднящая, осознающая себя так, как никогда прежде. Он постоял так мгновение. Оскар не двигался. — Они напишут всё, что захотят, — сказал Ландо. Его голос прозвучал ровно. Отработанно. С характерным тембром, словно повторял то, что уже говорил себе достаточно часто, что это стало автоматическим. — Они всегда так делают. Неважно, что я скажу или не скажу, у них уже есть нужная им версия, и они просто ищут, к чему бы её прикрепить. Оскар ничего не сказал. — Всё в порядке, — добавил Ландо. Снова тишина. Ландо открыл глаза. Оскар смотрел на него. Не клиническим, не оценивающим взглядом — а с чем-то более тихим. Тем, что не требовало от него ничего взамен. Ландо это ненавидел. Он открыл дверь и вошёл внутрь. Женщина за прилавком узнала Ландо сразу. Она всегда его узнавала — она работала здесь достаточно долго, чтобы обслужить его дюжину раз, в ней была та особая грация человека, которая понимала, что правильная реакция на принца, вошедшего в твою пекарню с видом, будто ему нужно пять минут обычной жизни, — обращаться с ним как и с любым другим. — Как обычно? — спросила она. — Пожалуйста, — сказал Ландо. А затем, поскольку Оскар стоял рядом с ним, и слово вырвалось прежде, чем он принял решение. — Два. Он не посмотрел на Оскара. Он смотрел на витрину и ждал. Оскар ничего не сказал. Но он и «нет» не сказал. Они стояли у прилавка молча, женщина упаковала два пончика с начинкой, и Ландо заплатил прежде, чем Оскар успел предложить сделать что-нибудь раздражающее — например, проверить помещение первым, — и они вышли на улицу и встали на тротуаре тихой улицы. Ландо открыл коробку. Протянул её. Оскар посмотрел на неё. Затем на Ландо. Затем взял один. Они стояли и ели пончики на тротуаре у маленькой пекарни, о которой никто не знал, и не говорили друг другу ни слова целых две минуты. Всё было прекрасно, совершенно прекрасно, за исключением того, что Оскар всё ещё стоял слишком прямо, глядя в никуда, а не на Ландо — специально и намеренно не на Ландо — и это было своеобразной формой шума. Ландо доел свой пончик. Сложил салфетку. — Ты же знаешь, что это была шутка, — сказал он, не глядя на Оскара, а глядя на улицу. — Я знаю, — сказал Оскар. — Не обязательно выглядеть так, будто тебе сказали, что здание горит. Пауза. — Я так не выгляжу. — Ты выглядишь именно так, — сказал Ландо. Всё ещё легко. Всё ещё беззаботно. Давая Оскару все пути к отступлению, потому что что-то подсказывало ему, что Оскару они сейчас нужны. — Расслабься. Никто не напечатает «парень». Это недостаточно интересно. Оскар ничего не сказал. Ландо наконец посмотрел на него. Оскар уже отвёл взгляд, его профиль был выверен, плечи напряжены. И Ландо потратил четыре дня на то, чтобы составить себе словарь маленьких движений Оскара, каталогизировать их значения, учась читать разницу между тишиной, которая ждёт, и тишиной, которая избегает. Эта тишина избегала. Ландо посмотрел на него мгновение. Затем тоже отвернулся. — Пошли, — сказал он. — Пока Алекс не начал меня разыскивать. Оскар пошёл рядом с ним. И они двинулись обратно по тихой улице, больше ничего об этом не говоря, и Ландо оставил это без внимания, или, по крайней мере, сделал вид, что оставил, что было совсем не одно и то же, но оставалось единственным возможным вариантом прямо сейчас. Вместо этого он отложил это в своей внутренней картотеке. То, как Оскар замер. Кончики его ушей. Челюсть. Та особенная, отработанная до совершенства отрешённость человека, который научился очень быстро захлопывать дверь, потому что давно решил, что то, что за ней находится, нельзя выпускать наружу. Ландо знал этот взгляд. Он сам носил его — в других комнатах, по разным причинам, большую часть своей жизни. Он не сказал ничего подобного Он просто шёл.

***

Это началось на пустом месте. В этом вся суть настоящих ссор — они никогда не начинаются из-за того, из-за чего, собственно, и была причина. Они начинаются из-за чего-то незначительного, глупого и совершенно не относящегося к делу, к тому моменту, как вы оказываетесь в самом центре конфликта, эта маленькая глупая вещь остаётся так далеко позади, что ни один из участников уже не может вспомнить, что это было. Эта началась из-за куртки. После того, как странность Оскара сошла на нет, Ландо как раз собирался уйти. Не то чтобы совсем, а просто в восточный сад, просто подышать свежим воздухом, потому что дворцовые стены постепенно сжимались с тех пор, как они вернулись из пекарни, и ему нужно было оказаться где-то вне дома. И тут появился Оскар, как всегда, где бы ты ни находился, когда Ландо не был в его прямом поле зрения. — Холодно, — сказал Оскар. — Нормально. — Двенадцать градусов. — Я в курсе температуры, спасибо. — Тебе следует взять куртку. Ландо остановился. Обернулся. — Мне не нужна куртка, — сказал он. Оскар посмотрел на него с этим выражением. Терпеливым. Тем, которое означало, что он уже решил, как всё будет происходить, и просто ждал, пока Ландо догонит его. — Двенадцать градусов, — повторил он, словно повторение было формой логики. — А я взрослый мужчина, который может сам решить, нужна ему куртка или нет, — сказал Ландо. — Спасибо. Нужная информация. Очень полезно. Он развернулся и продолжил свой путь. Оскар последовал за ним. Разумеется. Они дошли до восточного сада — дорожки из гравия, низкие живые изгороди и та особая тишина открытых пространств, принадлежащим серьёзным зданиям. Ландо шёл, пока не нашёл скамейку у дальней стены, сел на неё и посмотрел на небо, серое, плоское и безразличное. Оскар стоял неподалёку. Ландо выдержал примерно четыре минуты. — Тебе не обязательно стоять, — сказал он. — Можешь сесть. — Я в порядке. — Ты выглядишь как вышибала. — Я в порядке, — повторил Оскар. Ландо посмотрел на него. Затем отвёл взгляд. Серое небо смотрело в ответ. Он выдержал ещё две минуты, прежде чем передумал. Он не хотел, чтобы Оскар стоял или сидел рядом с ним. — Можешь просто... — он замолчал, после чего начал заново. — Можешь сходить куда-нибудь, чтобы не быть в моём поле зрения? Хотя бы на десять минут. Просто пойди посмотреть на кусты или что-нибудь вроде этого. — Мне нужно видеть тебя. — Ты можешь видеть меня и оттуда. — Откуда? Ландо неопределённо махнул рукой. — Там. В любом месте, кроме... — он указал на конкретный участок гравия, на котором стоял Оскар, — здесь. Оскар на мгновение задумался. Затем сделал три шага влево. Ландо уставился на него. — Ты что, издеваешься? — Ты сказал «в любом месте, кроме здесь», — сказал Оскар. — Это не «здесь». — Это... — Ландо встал. — Знаешь что, забудь. Забудь про десять минут, забудь про сад, забудь... — он провёл обеими руками по волосам. — ...я даже не могу просто посидеть снаружи без... — Без чего? — сказал Оскар. Всё ещё ровно. Всё ещё терпеливо. Вот что послужило спусковым крючком. Терпение. Неиссякаемое, раздражающее, непоколебимое терпение, то, как Оскар просто впитывал в себя всё, что Ландо в него швырял, и оставался неизменным, словно Ландо был погодой, а Оскар — чем-то построенным, созданным, чтобы противостоять погоде, и ничто из этого — совсем ничто — никогда до него по-настоящему не доходило. — Без тебя там, стоящего там и заставляющего меня чувствовать себя ребёнком, — сказал Ландо. Выражение лица Оскара изменилось. — Я не... — Ты заставляешь, — сказал Ландо. — Ты делаешь это постоянно. Ты стоишь там со своим... своим тупым лицом и своей тупой курткой, потому что тебе, видите ли, не холодно, и смотришь на меня так, будто я собираюсь совершить что-то катастрофически глупое, как только ты отведёшь взгляд. — Я этим не занимаюсь. — А что ты тогда делаешь? — Свою работу, — сказал Оскар. Вот оно. Вот оно всегда. Те же два слова, та же плоская стена, тот же ответ, который технически был верным, но ничего не говорил Ландо и каким-то образом заставлял его чувствовать себя так, будто он стоит снаружи чего-то и смотрит внутрь сквозь стекло. — Точно, — сказал Ландо. — Твоя работа. Отлично. Фантастика, — он рассмеялся. Тем холодным смехом, в котором нет ни капли тепла. — Знаешь, что забавно? Ты здесь меньше недели, но каким-то образом стал совершенно незаменимым. Тебя все любят. Алекс считает тебя эффективным. Макс думает, что ты компетентный. Карлос считает, что ты не такой уж и плохой, — последние три слова он произнёс голосом, почти похожим на Карлоса, почти ласковым, подражая его испанскому акценту, а затем сменил интонацию. — Моя мать думает, что ты именно то, что мне нужно. Оскар ничего не сказал. — Должно быть, приятно, — сказал Ландо. — Быть именно тем, что нужно человеку. — Ландо… — Нет, я серьёзно. Искренне, — он сделал шаг ближе. Не настолько, чтобы коснуться, но настолько, чтобы расстояние между ними стало осознанным выбором. — Ты приходишь сюда со своими путями отступления, своей логистикой и своим сидением на стульях в пять утра, и за четыре дня все решили, что ты ответственный. Способный, — он склонил голову набок. — Тот, у кого действительно всё под контролем. Челюсть Оскара сжалась. — Я не пытаюсь… — И самое худшее, — продолжил Ландо, понижая голос, — это то, что ты правда в это веришь. Ты стоишь и смотришь на меня, думая, что ты полностью меня раскусил. Безрассудный. Драматичный. Обуза, — он улыбнулся, но улыбка не коснулась ничего. — Ведь так? Вот и вся картина, которую ты нарисовал. — Нет, — ответил Оскар. — Нет? — Нет, — повторил Оскар, и в его голосе что-то дрогнуло. По прежнему сдержанный, но иначе — сдержанный, как у человека, который активно выбирает такой подход, а не действует по умолчанию. — Это не та картина. — Тогда скажи мне, какая. Просвети меня. Оскар посмотрел на него. Долгое время он молчал, и Ландо видел, как это происходит — расчёт, взвешивание, принятие решения. Оскар решает, что дать, а что оставить при себе. Оскар делает то, что делает всегда: обрабатывает всё, прежде чем высказать, отфильтрованное, отмеренное, ровно столько, сколько он решил сказать, и ни словом больше. От этого в груди Ландо поднялось что-то неприятное. — Знаешь что? — спросил Ландо, прежде чем Оскар успел ответить. — Это не имеет значения. Хочешь знать, почему? Потому что тебе на самом деле всё равно, какую картину ты нарисовал. Тебе вообще всё равно на картину, — он сделал шаг назад. — Тебе важна работа. Тебе важно задание. Ты сам это сказал. — Я сказал это, потому что ты был… — Потому что ты так думаешь, — перебил Ландо. — Потому что именно так всё именно так. Я — работа. Я — то, за что тебе заплатили, чтобы управлять мной, сдерживать меня и не ставить семью в неловкое положение, а всё остальное — пол в ванной, эти эпизоды с дыханием в машине, пончик сегодня утром... — он замолчал, сжав челюсти, в голосе что-то надломилось, но он немедленно подавил это. — Это просто твоя тщательность. Это просто ты выполняешь свою работу как следует. Оскар замер. — Это не… — Разве нет? — Нет. — И что же это тогда было? Вопрос прозвучал резко. Оскар открыл рот. Ничего не вышло. А Ландо, который ждал этого, который чувствовал, что это произойдёт с того момента, как он открыл рот, и не мог остановиться, надавил на тишину, словно на синяк. — Видишь, — тихо сказал он. — У тебя нет ответа. Потому что его нет. Потому что это работа. Это всегда была работа, — он снова отступил назад, увеличивая расстояние между ними. — Так что перестань стоять в моём саду и смотреть на меня так, будто ты волнуешься. Перестань сидеть на полу в ванной. Перестань... — его голос на секунду напрягся, — перестань придавать этому значение, которого на самом деле нет. Лицо Оскара дрогнуло. Немного. Лицо Оскара никогда не выражало многого. Что-то шевельнулось в его глазах — что-то, что вспыхнуло на мгновение, прежде чем быть решительно, намеренно убрано обратно в то место, где Оскар хранил то, что не позволял выпускать наружу. Он посмотрел на Ландо. А затем сказал очень тихо: — Хорошо. Только это. Вполне нормально. Он развернулся и направился обратно к дворцу. Его шаги были ровными на гравии. Неторопливыми. Плечи были выпрямлены. Он не оглядывался. Ландо стоял в саду и смотрел ему вслед. Серое небо нависало сверху, всё так же безразлично. Он победил. Он сказал то, что хотел, нашёл трещину, давил, пока что-то не поддалось, и Оскар замолчал и ушёл, а Ландо стоял в саду один, чего он и хотел, правда? Именно этого он и просил: десять минут без Оскара в его прямом поле зрения. У него ужасно болела грудь. Он снова сел на скамейку. Сад был очень тихим без присутствия Оскара — что, казалось бы, не должно было бросаться в глаза, потому что Оскар всегда был тихим, он не заполнял тишину своим присутствием, просто стоял в ней. И всё же... Ландо посмотрел на кусты. Он подумал: Хорошо. Не о самом слове, а о том, как оно прозвучало. Не холодно. Не резко. Не та рассчитанная нейтральность, которую Оскар обычно демонстрировал, когда Ландо слишком сильно давил. Просто — тихо. Сдержанно. Как то, за чем потянулись, а затем отпустили. Как то, что попало в цель. Ландо вдавил ладони в колени. Он подумал о полу в ванной. О машине, о дыхательном упражнении — четыре вдоха, четыре выдоха. О пончике сегодня утром — двух пончиках, протянутых без единого комментария. О стуле — о том, как он посидел на всех них, сказал «я пришёл рано», как будто это ничего не значило, как будто он просто случайно проснулся в пять утра и случайно посидел на всех стульях в восточной гостиной. Он подумал об «хорошо». Горло сжалось. Он встал. Он не пошёл обратно внутрь. Не сейчас. Он был не готов вернуться внутрь, пройти мимо того места, где стоит Оскар, и оказаться в одном здании с тем, о чём он только что говорил. Он снова сел. Снова встал. Подошёл к дальней стене, прижался к ней спиной и сполз вниз, пока не оказался на холодной земле, поджав колени к груди и откинув голову на камень, глядя на плоское серое небо. Прежде чем он успел принять решение рука потянулась к карману. Он остановился. Вытащил руку обратно. Положил её обратно на колено. «Хорошо», — подумал он. Хорошо.

***

Он тихо вернулся внутрь через боковую дверь сада — ту, которая немного заедала и которую нужно было приподнять, чтобы открыть, ту, которой никто не пользовался, потому что о ней никто не знал, кроме персонала, Ландо, а теперь, вероятно, и Оскара. Коридор внутри был пуст. Ландо тихо двигался по нему, засунув руки в карманы и опустив голову. Мимо восточной гостиной с её неудобными стульями. Мимо портрета какого-то пра-пра-кого-то с его носом и глазами его отца. Мимо узкого столика с вазой, которая стояла там так долго, что никто уже не помнил, кто её туда поставил. Он поднялся по задней лестнице. В его комнате было темно, шторы всё ещё были задёрнуты наполовину с утра. Он закрыл за собой дверь и замер на секунду в тишине — просто дыша, просто находясь где-то, не снаружи, не в саду с серым небом и эхом фразы «всё хорошо», всё ещё сидящим в груди. Затем он подошёл к гардеробу. Протянул руку мимо висящей одежды. Флакон был там, где он его оставил. Как всегда. Маленький, лёгкий и до боли знакомый в его ладони. Он замер на мгновение, не двигаясь. Затем он услышал это. Шаги в коридоре снаружи. Ровные, неторопливые, остановившиеся прямо у его двери. Не стук. Просто остановка. Оскар. Ландо замер в темноте своей комнаты с флаконом в руке и ждал стука, которого так и не последовало, ждал, что дверь откроется, что голос скажет что-то выверенное, ужасное и точное. Ничего. Слышны лишь остановившиеся шаги. И не уходили. Ландо закрыл глаза. Он поднёс руку ко рту. Снаружи Оскар не постучал. Но и не ушёл. Просто остался в коридоре, тихий, присутствующий и раздражающе, неизбежно там, таким, каким всегда был, таким, каким, как Ландо начал подозревать, он будет всегда. Ландо сглотнул. Поставил флакон на полку. Он не убрал его обратно. Но и не взял. Просто поставил и оставил руку там на секунду, ладонью на дерево, и выдохнул. Снаружи половицы молчали. Ландо убрал руку и почувствовал себя… лучше. Немного. Ландо закрыл дверцу и сел на край кровати в темноте, уставившись в пол, и долгое время ничего не делал. Шаги снаружи так и не ушли. Он не просил Оскара уйти.