Легенда об Эфирии

      Элизабет проснулась первой. Солнце только начинало просачиваться сквозь тяжёлые портьеры, золотыми полосами ложась на паркет и стены. Она открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, разглядывая комнату. Всё было не так, как в её дворце в Тароссе. Там комната была большой — слишком большой для одного человека, — но пустой. Голые стены, минимум мебели, ни одной картины или вазы. Словно её существование было ошибкой, которую все старались не замечать. Здесь же было всё. Картины в золочёных рамах, изображающие пейзажи Эфирии и портреты предков. Вазы с живыми цветами на подоконниках и на каминной полке. Книжный шкаф, забитый книгами в кожаных переплётах. Мягкий ковёр под ногами, вышитый золотыми нитями. Даже потолок был расписан — летящие грифоны на фоне голубого неба. Элизабет чувствовала себя так, словно попала в другой мир. Мир, где вещи не просто стояли на своих местах, а были расставлены с любовью, с заботой, с желанием сделать пространство живым.       Она повернула голову и замерла. Дэвид спал на самом краю кровати. На спине, прижав руки к бокам, он явно пытался занять как можно меньше места, чтобы не мешать ей. Его белая рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, светлые волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, почти безмятежным. Элизабет смотрела на него и не могла отвести взгляд. Высокий лоб, прямая линия носа, чуть приоткрытые губы, которые во сне казались мягче, чем наяву. Он был красивым. Не той показной, надменной красотой, которой славились дворяне Таросса, а какой-то тёплой, почти домашней. «Почему он спит на краю? — подумала она. — Почему не потребовал своё право мужа? Почему вчера сказал "просто ложись спать"?» Она не понимала. Она не понимала, почему все здесь — слуги, дворецкий, сам принц — обращаются с ней так, словно она желанная гостья, а не продажная вещь. Это пугало её больше, чем любая жестокость.       Она разглядывала его так увлечённо, что не заметила, как его глаза открылись. Дэвид смотрел на неё с лёгкой усмешкой, и Элизабет, осознав, что её поймали, резко села на кровати, дёрнулась и едва не скатилась с края.       — Доброе утро, — сказал Дэвид, не меняя позы. Его голос был хриплым со сна, но мягким. — Вы хорошо спали?       — Д-да, — выдавила Элизабет, уже сидя на краю кровати, выпрямив спину и сложив руки на коленях. — Доброе утро… ваше высочество.       Дэвид слабо улыбнулся, сел, потянулся и встал с кровати.       — Собирайтесь спокойно. Встретимся за завтраком.       Он взял свой камзол со спинки стула, накинул его на плечи и вышел, прикрыв за собой дверь. Элизабет услышала, как его шаги удаляются по коридору, и только тогда позволила себе выдохнуть. Она откинулась на спину, упав на подушку, и уставилась в расписанный потолок. В голове был хаос. «Почему он так добр? Что я сделала, чтобы заслужить такое отношение? Чего они хотят от меня?» Она не знала. Она привыкла, что за добротой всегда скрывается ловушка. Что улыбка — это маска, а ласковое слово — приманка. Но здесь… здесь всё было иначе. И это пугало.       В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошли пять горничных. Они двигались быстро и ловко, словно танцевали какой-то отрепетированный танец. Одна помогала Элизабет подняться, вторая уже готовила ванну, третья раскладывала на кровати платье, четвёртая и пятая расчёсывали её волосы так осторожно, что Элизабет даже не почувствовала привычного страха. В Тароссе служанки Харэм часто дёргали её за волосы, делая вид, что это случайность. Здесь же пальцы были мягкими, движения — плавными. Элизабет не знала, что делать. Она просто позволила себя вести, как куклу, и через полчаса уже стояла перед зеркалом в лёгком утреннем платье цвета слоновой кости.       Кевин Чампа, дворецкий с моноклем и худощавой фигурой, ждал её у дверей.       — Следуйте за мной, ваше высочество, — сказал он своим милым, чуть скрипучим голосом, и повёл её по длинным коридорам.       Завтрак проходил в малом королевском зале — уютной комнате с большим окном, выходящим в сад. Король Рейн сидел во главе стола. Он был высок, седовлас, с умными, внимательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Увидев Элизабет, он улыбнулся — по-доброму, тепло, без намёка на фальшь. Но Элизабет от этой улыбки стало только хуже. Она боялась, что это маска. Что за ней скрывается то же самое, что и в глазах её отца — расчёт, желание использовать, продать, выбросить. Она села на своё место, рядом с Дэвидом, и опустила глаза в тарелку.       Завтрак прошёл спокойно. Король Рейн и Дэвид обсуждали какие-то хозяйственные вопросы — поставки зерна, переговоры с купеческими гильдиями, состояние дорог на восточных границах. Элизабет не вслушивалась. Она ела механически, чувствуя на себе чей-то взгляд. Леон — младший принц, мальчик двенадцати лет с растрёпанными светлыми волосами — внимательно разглядывал её, склонив голову набок, как любопытный котёнок. Когда Элизабет встретилась с ним глазами, он смутился, покраснел и уткнулся в свою тарелку.       После завтрака у Элизабет была запланирована долгая церемония знакомства с прислугой. Кевин Чампа водил её по этажам дворца, представляя каждого — от старшего повара до младшего садовника. Дворецкий, горничные, конюхи, поварята, прачки, стражники, камердинеры, кастелянши, оружейники, библиотекари, учителя — их было так много, что Элизабет перестала запоминать имена уже после первого десятка. Все они кланялись, улыбались, желали ей доброго здоровья и счастья в новой семье. Элизабет кивала, благодарила, улыбалась в ответ — и внутри неё всё сжималось от непонимания. Почему они так добры? Зачем тратить на неё время? Она всего лишь бастард, проданная за политический союз. Она ничего не сделала, чтобы заслужить такое отношение.       К концу третьего часа она чувствовала, что голова идёт кругом, ноги гудят, а улыбка превратилась в застывшую маску. Кевин, заметив её состояние, мягко сказал:       — Пожалуй, на сегодня достаточно, ваше высочество. Отдыхайте.       Элизабет благодарно кивнула и направилась в свои новые покои.       Они находились в отдельном дворце, соединённом с главным зданием крытой галереей. Элизабет видела его из окна, когда они с Кевином проходили по северному коридору — белое здание с изящными колоннами и высокими окнами, утопающее в зелени. Она сразу полюбила его. Там, в Тароссе, её дворец был серым и унылым, похожим на тюрьму. Этот же был лёгким, воздушным, словно приглашал войти.       Чтобы попасть туда, нужно было пройти через сад.       Сад был прекрасен. Дорожки из белого камня вились между клумб, усыпанных цветами, которые Элизабет никогда не видела раньше — алые, синие, фиолетовые, золотые. В центре бил фонтан, из которого вода стекала в небольшой пруд с лилиями. Вокруг росли деревья с густыми кронами, создававшими прохладную тень. Элизабет замедлила шаг, вдыхая запах цветов и свежей листвы. Здесь, в этом саду, она впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой.       А потом она увидела детей.       У мраморного столика под старым дубом сидели трое. Леон — она узнала его по светлым волосам — играл в шахматы с девочкой-блондинкой, которая что-то бормотала себе под нос, делая ход каждые несколько секунд. Леон же, напротив, действовал неторопливо, обдуманно. Он делал один ход — и блондинка снова замирала, уставившись на доску, пытаясь понять, как выйти из ловушки. Рядом с ними сидела рыжая девочка, которая не играла, а просто смотрела на партию с мягкой, едва заметной улыбкой. Чуть поодаль, на ровной площадке, покрытой травой, паренёк лет двенадцати повторял одно и то же упражнение с мечом. Выпад, возврат, защита, выпад, возврат, защита. Снова и снова, без остановки. Его лицо было сосредоточенным, почти злым, но в движениях чувствовалась дисциплина человека, который привык работать до седьмого пота.       Элизабет хотела пройти мимо незамеченной, но паренёк с мечом вдруг поднял голову и напрягся.       — Стой! — крикнул он, вскидывая меч. — Кто ты?       Все дети разом обернулись. Элизабет замерла на месте, чувствуя, как к щекам приливает жар. Леон, узнав её, лаконично кивнул.       — Доброе утро, — сказал он, и по тому, как он отвернулся, скрывая красноту, Элизабет поняла, что мальчик стесняется.       Блондинка вскочила со скамьи, рыжая последовала за ней. Девочки подбежали к Элизабет и остановились, рассматривая её с таким же любопытством, с каким Леон разглядывал её за завтраком.       — Я Аннета де Клеве! — звонко объявила блондинка, Элизабет не знала куда себя деть. — А это моя подруга — Ис Рейд. А тот, с мечом — Дэймон Алистер. Он мой будущий рыцарь!       Дэймон, услышав это, закатил глаза, но промолчал. Элизабет слабо улыбнулась и, следуя этикету, слегка наклонила голову.       — Приятно познакомиться. Я Элизабет Крамм.       Леон, оставшийся у шахматного столика, наконец сделал ход. Аннета, услышав звук фигуры, обернулась, посмотрела на доску и изумлённо протянула:       — Как?!       Леон поставил мат. Аннета уставилась на доску с выражением человека, у которого только что отобрали любимую игрушку. Ис хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Леон встал, поправил свой костюм и подошёл к Элизабет.       — Как вам сад? — спросил он, глядя куда-то в сторону, явно избегая прямого взгляда.       — Сад прекрасен, — ответила Элизабет. — Но я направляюсь в свои покои.       — Я провожу, — тут же сказал Леон.       — И мы! — подхватила Аннета. — Ис, Дэймон, идём!       Дэймон вздохнул, но убрал меч и присоединился к компании. Леон хотел возразить, но Аннета уже взяла Элизабет под руку и повела вперёд, болтая без умолку. Она рассказывала о владениях своего отца, о том, как рада, что он взял её в столицу, о том, как ей нравится изучать артефакты, которых здесь, в Эфирии, полным-полно. Элизабет слушала внимательно, кивала, иногда вставляла короткие вопросы. Ис шла молча, изредка бросая на неё любопытные взгляды. Дэймон держался чуть позади, поглядывая по сторонам с видом человека, который сопровождает важную персону и готов в любой момент броситься на защиту.       Они уже подходили к воротам, ведущим в сад, когда Леон, шедший рядом с Элизабет, вдруг спросил:       — А ваша семья? Кто они?       Элизабет почувствовала, как воздух вокруг неё сгустился.       Семья. Слово, которое она старалась не произносить вслух. Слово, за которым стояли пустота, боль и страх. Отец — король Таросса, который продал её за политический союз, который смотрел на неё как на вещь, которую можно обменять на влияние. Мачеха — женщина с ледяными глазами, которая ненавидела её с первого взгляда, которая каждый день напоминала ей, что она здесь лишняя, что её место — в тени, что её единственное предназначение — не позорить королевскую фамилию своим существованием. Мать — мёртвая. Отравленная. Убитая. Элизабет помнила её смутно — тёплые руки, мягкий голос, запах лаванды. А потом мать исчезла, и никто не сказал ей почему. Только спустя годы, подслушав разговор служанок, она узнала правду. Яд. Харэм. И никто ничего не сделал, потому что бастард не имеет права на правосудие, доказательств нет.       А Марк — её маленький брат, которого она оставила, когда ему было всего пять лет. Она помнила его большие зелёные глаза, полные слёз, когда её уводили из их общего дома. Помнила, как он кричал «Сестра!», как тянул к ней свои маленькие руки. И как она не могла обернуться, потому что если бы обернулась — умерла бы на месте от разрыва сердца. Семь лет. Семь лет она не знала, жив ли он. Семь лет ей запрещали писать ему, спрашивать о нём, даже произносить его имя вслух. Теперь ему двенадцать. Столько же, сколько Леону и его друзьям, которые сейчас смотрели на неё с недоумением и тревогой. Она была одна. Всегда одна. Даже сейчас, в окружении добрых людей, которые улыбались ей, она чувствовала себя одинокой.       — Ваше высочество? — голос Леона вырвал её из мыслей. — Вы в порядке?       Элизабет открыла рот, чтобы ответить — сказать что-то нейтральное, вежливое, ничего не значащее. Но слова застряли в горле. Горло сжалось, будто невидимая рука сдавила его изнутри. Она попыталась сделать вдох — и не смогла. Воздух не шёл. Грудная клетка словно превратилась в каменный мешок, и лёгкие отказывались наполняться.       Сначала это был просто дискомфорт. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Лёгкая дрожь в коленях. Она ещё могла контролировать себя. «Дыши, — сказала она себе. — Дыши. Всё в порядке». Но тело не слушалось. Пульс резко участился — сердце забилось где-то в горле, как выброшенная на берег рыба, которую накрывает волной и уносит обратно в море, но она всё равно задыхается.       — Элизабет? — Леон нахмурился, заметив, как побледнело её лицо.       Она хотела ответить, но вместо слов изо рта вырвался только короткий, сдавленный всхлип. Ладони взмокли. На лбу выступила холодная испарина. Мир вокруг начал расплываться — краски стали слишком яркими, слишком резкими, словно кто-то выкрутил контраст на максимум. Запах цветов, который ещё минуту назад казался ей прекрасным, теперь душил её, лез в нос и рот, смешивался с удушьем.       Дети замерли. Аннета, которая только что щебетала без умолку, вдруг замолчала на полуслове, её глаза расширились от непонимания. Ис замерла с открытым ртом, не зная, что делать. Дэймон, который всегда знал, как действовать в любой ситуации, вдруг растерянно перевёл взгляд с Элизабет на Леона и обратно. Он сжимал и разжимал кулаки, явно привыкший решать проблемы мечом, но сейчас меч был бесполезен.       — Что с ней? — прошептала Аннета, отступая на шаг. — Почему она так дышит?       — Я не знаю, — ответил Дэймон, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я никогда не видел такого.       Ис подошла ближе, протянула руку, чтобы коснуться плеча Элизабет, но в последний момент отдёрнула её, испугавшись. Она посмотрела на Леона широко раскрытыми глазами, ища у него ответа, но Леон сам выглядел растерянным. Он смотрел на Элизабет, которая вдруг стала бледной как полотно, и не понимал, что происходит. Его губы шевелились, словно он пытался что-то сказать, но звука не было.       Дэймон первым пришёл в себя, насколько это вообще было возможно.       — Нужно позвать врача, — сказал он, но голос его дрогнул. — Я… я сейчас.       Он развернулся и побежал в сторону главного дворца, то и дело оглядываясь через плечо, словно боялся, что Элизабет упадёт ещё до того, как он вернётся.       Элизабет попыталась сделать шаг — к дому, к покоям, куда-нибудь, где можно было спрятаться, где никто не увидит её падение. Но ноги подкосились. Мир качнулся, и она услышала звон — высокий, пронзительный, словно кто-то ударил в хрустальный бокал. Это был шум в её собственной голове. Кровь стучала в висках так громко, что заглушала все остальные звуки.       — Она падает! — крикнула Аннета, и в её голосе был страх.       Леон и Аннета рванулись вперёд одновременно, схватили её под руки, пытаясь удержать, но Элизабет была тяжелее их, и они только замедлили её падение, не давая ей удариться головой о каменную дорожку. Ис бросилась помогать, подхватила её с другой стороны, и они втроём опустили её на траву.       Элизабет чувствовала, как дети держат её — чьи-то руки на локтях, на плечах, на талии. Слишком много рук. Слишком много прикосновений. В Тароссе её никто не трогал, если только не хотел сделать больно. А здесь… здесь её держали, чтобы она не упала. И это было почти так же страшно, как удары.       — Что нам делать? — спросила Ис шёпотом, словно боялась, что громкий звук сделает только хуже.       — Не знаю, — ответил Леон, и его голос дрожал. Он смотрел на Элизабет, на её бледное лицо, на её сжатые в траву пальцы, и не понимал, что происходит.       Аннета сидела на корточках рядом с Элизабет, сжимая её руку.       — Дышите, — сказала она неуверенно, почти умоляюще. — Пожалуйста, дышите.       Элизабет слышала её, но слова доносились будто из-под воды — глухие, искажённые, с большим опозданием. Она попыталась взять себя в руки, заставить тело подчиниться. «Ты принцесса. Ты жена наследника Эфирии. Ты не можешь позволить себе слабость». Но разум и тело словно разделились. Разум кричал ей стоять прямо, улыбаться, быть вежливой. Тело — это предательское тело, которое она ненавидела всей душой — начинало подводить её.       Колени дрожали, хотя она уже лежала. Тошнота подкатила к горлу резко, обжигающе. Элизабет почувствовала, как желчь поднимается по пищеводу, и зажала рот ладонью, чтобы не вырвать прямо на глазах у детей.       — Её сейчас вырвет, — сказала Ис, отступая на шаг, но не отпуская её плеча. — Что делать? Что делать?       — Дэймон уже побежал за врачом, — ответил Леон, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо, но это плохо получалось. — Просто… просто не отпускайте её.       Элизабет не чувствовала ничего, кроме паники — холодной, липкой, всепоглощающей. Она смотрела в небо, которое вращалось над ней — медленно, неумолимо, затягивая её в воронку. Голубое, бесконечное, чужое. Она подумала о матери. Тёплые руки, запах лаванды. А потом — пустота. Она подумала о Марке. Его слёзы. Его крик. Она подумала о своём дворце в Тароссе — пустом, холодном, как могила. Она подумала о том, как служанки больно щипали её, когда одевали, как шептались у неё за спиной, как мачеха смотрела на неё с ненавистью, когда думала, что Элизабет не видит. А потом она подумала о Дэвиде. О том, как он спал на краю кровати, чтобы не тревожить её. О том, как он сказал «просто ложись спать» вместо того, что должен был сказать. О том, как он улыбнулся ей утром — мягко, без фальши. И от этой мысли стало ещё страшнее.       «Почему я не могу просто принять это? Почему я всё ещё боюсь? Почему я сломана?»       — Она плачет, — тихо сказала Аннета. В её голосе слышались слёзы. — С ней что-то серьёзное. Почему врач так долго?       Леон не ответил. Он смотрел на Элизабет и чувствовал себя беспомощным. Он мог просчитать любую партию в шахматах на десять ходов вперёд. Мог предугадать, как поведёт себя противник в учебном бою. Мог найти выход из любой ситуации, если было достаточно времени и информации. Но сейчас времени не было, информации тоже, а женщина, которую его брат привёл в дом, умирала у него на глазах — или, по крайней мере, ему так казалось.       Туман перед глазами Элизабет сгустился. Краски поблекли, мир стал серым, а потом и вовсе исчез. Она услышала, как кто-то — кажется, Аннета — кричит: «Держите её!», как Леон зовёт кого-то по имени, как Ис всхлипывает рядом.       Она сделала последний вдох — судорожный, рваный — и провалилась в темноту. Тишину. Ничего.       Над ней склонились испуганные детские лица, и никто из них не знал, что делать.