Фаворит императора

Что поделаешь. Несмотря на то что эти дети не имели никакого отношения к приумножению славы рода, он всё же растил их, как родных. И всё же «солнце заглянуло и в их крысиную нору» (쥐구멍에 볕들 날 있다, и на нашей улице будет праздник): все они пошли в мать и с каждым днём становились всё краше. Санволь несколько лет назад вошла во дворец и, оправдав ожидания, понесла от Императора. Беда была в том, что случилось после. Если бы Санволь родила принцессу, всё это превратилось бы в «красивый, но горький абрикос» (빛 좋은 개살구, хорош снаружи, да гнил внутри). Чтобы она могла беременеть снова и снова, пока не подарит Императору принца, нужно было любой ценой удерживать его благосклонность, а Император до сих пор ни разу не удостаивал одну и ту же наложницу двумя детьми. — Неужели Его Величеству он придётся по душе? Юн Юнгём со скептическим видом окинул взглядом сына. Надо признать, забавляться с «уминами» (엄인, eomin, мужчины с недоразвитыми половыми органами) было своего рода изысканным удовольствием. Узнав после рождения Сан-сана о существовании врождённых уминов, Юн Юнгём из любопытства порой наведывался к таким людям и делил с ними ложе. Тело у них, как правило, было почти лишено волос, точно у женщин, а соски отличались нежным, совсем не мужским цветом. К тому же они обычно были невысокого роста, с маленьким мужским достоинством. Естественно, и лазейка у них была узкой. Стоило проникнуть в это тесное место и хорошенько там поорудовать, как они заходились в крике от боли, а порой извергали семя из своего крошечного органа. На это стоило смотреть. Из-за отсутствия настоящего семени жидкость была почти прозрачной, как вода, и не имела никакого запаха. Правда, many и вовсе не могли достичь разрядки. Такие люди краснели всем телом, тяжело дышали и мучились. Их стоны, напоминавшие скуление раненого зверька, странным образом разжигали в мужчине садистские наклонности. Однако самое занятное было не в этом. Среди уминов встречались те, о ком и говорить-то было неловко. Слухи ходили настолько странные, что о них предпочитали помалкивать, однако люди, искушённые в плотских утехах на задворках города, кое-что об этом знали. Некоторые из врождённых уминов могли зачать. То есть, будучи мужчинами, они были способны выносить дитя. Никто не знал, когда появились такие существа. Но поскольку в Хагёне (하경, Hagyeong, столица империи Ха) за деньги можно было всё, желающие могли за плату поглазеть и на то, как беременный умин принимает одновременно женщину и мужчину, и на то, как он производит на свет потомство. Можно было даже испить молока из его налившейся груди. Юн Юнгём не раз платил за подобные развлечения. У тех существ даже не было женских органов, как у истинных гермафродитов. Он своими глазами видел, как дитя выходило через задний проход. У того умина-кисэн, что рожал тогда, определённо был только мужской член. Юн Юнгём наблюдал это вплотную, так что ошибки быть не могло. И то, что текло из его небольшой груди, действительно было молоком. Юн Юнгём, который обивал порог того дома, пока не иссякло всё молоко, мог это подтвердить. Вспомнив на миг того умина-кисэн, что сгорал от стыда, отдавая своё молоко, Юн Юнгём с горечью цокнул языком. Он так часто грезил о нём, что хотел забрать к себе в дом, но тот последовал за своим ребёнком, не прожившим и нескольких дней, за реку загробного мира. Так или иначе, Юн Юнгём, прекрасно знавший, какая судьба ждёт брошенных детей, рождённых уминами, считал себя добродетельным отцом. В лучшем случае их ждала доля евнухов, а те, кому везло меньше, становились живым аттракционом в кварталах красных фонарей, где и доживали свой век. И всё же он не бросил этого умина, которому не дано было продолжить род и которому к тому же недоставало ума, кормил и поил его до двадцати пяти лет, позволяя жить, не зная ужасов мира. Теперь пришло время платить по счетам. Если небеса не безучастны, возможно, и его сын окажется способен к зачатию, как тот кисэн. — Муж мой, вы же и сами знаете. Такой красоты, как у Сана, не сыскать во всём Хагёне. Его Величество и прежде не раз заводил фаворитов-мужчин в императорском дворце, так что нет причин, по которым этот мальчик не мог бы прийтись ему по вкусу. — Красота-то красотой, но ведь он полудурок... — Я и сама об этом беспокоюсь, но остаётся лишь довериться удаче. Что поделаешь, раз уж он таким родился? На этом супруги закончили разговор, и Юн Юнгём лишь напоследок цокнул языком. Сан-сан всё это время сидел тише воды ниже травы, уставившись в свои колени и сдерживая подступающие слёзы. Хоть он и не понимал всего, разве мог он не догадаться, что отец и мать расстроены из-за его ущербности? То, что он не мог стать ребёнком, приносящим радость родителям, было для Сан-сана самым горьким бременем в жизни. — Господин Юн, чжуса (주사, заместитель начальника отдела) из Министерства работ, его супруга госпожа Ли и молодой господин Юн прибыли. Прибыв во дворец, процессия Сан-сана ещё долго ехала в экипаже вдоль высоких красных стен, прежде чем достигла дворца Ённёнгун, где жила Юн-бин. Младший евнух из Ённёнгуна, который уже давно высматривал их, расхаживая по улице ТонИльчан (동일장га, Dongiljangga, длинная дорога к востоку от трёх главных дворцов), поспешно подбежал к ним и с вежливым поклоном проводил их к воротам Ённёнмун. Сан-сан и его родители прошли мимо огромного грушевого дерева, усыпанного цветами, миновали передний зал и достигли задних покоев, где им пришлось ненадолго остановиться в ожидании позволения Юн-бин. — Просите их войти. Голос Юн-бин, его сестры Санволь, донёсся из-за красной завесы, закрывавшей вход. От этого звука, по которому он так отчаянно тосковал, глаза Сан-сана мгновенно наполнились слезами. «Матушка, посмотрите! Я никогда не видел таких высоких стен. И людей здесь так много. Ого, неужели все они...» «Цыц! Что я тебе говорила? Во дворце нельзя вести себя так беспардонно. Живо закрой занавеску и сиди смирно. И когда встретишь Юн-бин матушку (마마, mama, почтительное обращение к членам императорской семьи), даже не вздумай вести себя по панибратски, как вёл прежде. Держи рот на замке и отвечай только на заданные вопросы. Тише воды, ниже травы, понял?» «А если встретишь Его Величество, что я велела делать?» «Вести себя смирно, быть почтительным, если спросит, отвечать правильно...» «И ещё?» «Если он чего-то захочет от меня... просто зажмуриться и не шевелиться, делать то, что скажет Император...» «Вот именно. Никогда не забывай об этом. Тебе нужно только это. Если в этот раз не послушаешься, больше никогда не возьму тебя к Юн-бин матушке.» «Я... я буду послушным.» Это обещание, данное матери совсем недавно, эхом отоздалось в голове. Сан-сан из последних сил сдерживал желание броситься к Воль-и, обнять её и разрыдаться. Он во все глаза оглядывал роскошное убранство, следуя по пятам за родителями. — Отец, матушка! Когда они вошли в главный зал, мёнган, Санволь уже поднялась и в сопровождении служанок быстро пошла им навстречу. — Приветствуем Юн-бин матушку. Да пребудет с вами великое счастье. Благополучно ли вы пребывали всё это время? Мать и отец опустились на одно колено в официальном поклоне. Сан-сан, как его и учили, неуклюже попытался повторить дворцовое приветствие. — Скорее, поднимитесь же. Видя, как Воль-и склонилась, чтобы помочь отцу встать, Сан-сан тоже поспешно поднялся. Невзначай он встретился взглядом с сестрой. Они не виделись долгих два года с тех пор, как расстались, не зная, увидятся ли вновь. — ...Орабони (오라버니, orabeoni, почтительное обращение младшей сестры к старшему брату). В этот миг в глазах Воль-и, похожих на две жемчужины, заблестели слёзы. Сан-сану тоже захотелось заплакать. Он с трудом усмирил бушующие чувства и произнёс слова, которые так хотел сказать сестре при встрече: — Поздравляю вас с зачатием, ма... матушка. Слова «зачатие» и «поздравляю» были для Сан-сана чужими. Он не знал их сам: вчера вечером Ён-и заставила его заучить их, повторяя снова и снова. Ему прожужжали все уши о том, что отныне с Воль-и нельзя вести себя как прежде, и в глубине души Сан-сан ощущал тоску. Казалось, самый близкий человек, родная кровь, теперь стала существом из иного, далёкого мира. Но нет. Хоть она и стала изящнее и краше, Воль-и оставалась всё той же Воль-и. Его добрая-предобрая сестра, которая никогда не дразнила его «дурачком», как другие, а терпеливо объясняла то, что знала сама, и никогда не отказывалась играть с ним. He так и не смог забыть её образ в тот последний день: она плакала так, что глаза опухли и стали похожи на рыбьи, а потом села в паланкин и уехала. Может, потому что он был непутёвым старшим братом, Сан-сан до того дня никогда не видел её слёз. Было ли когда-нибудь время, когда он ненавидел себя больше, чем тогда? Себя, глупого, который не мог сделать ничего, кроме как плакать вместе с ней. — ...Спасибо, орабони. Поскольку вокруг было много лишних глаз, Санволь не могла обнять его, как прежде. Она лишь смахнула слезинку кончиком пальца и ответила лучезарной улыбкой. Сан-сан улыбнулся в ответ. Его благодарность была сильнее. За то, что она не пала духом и осталась здоровой. Хоть она и уходила в императорский дворец в слезах, теперь сестра улыбалась со спокойным лицом, нося дитя Императора. «Должно быть, Его Величество хорошо к ней относится», подумал Сан-сан с облегчением. Ему действительно стало спокойно. Он и не подозревал, какие планы строят его отец и мать, глядя на них двоих.