Фаворит императора

— Часто ли навещает вас Его Величество? Как, на ваш взгляд, Его Величество относится к вам, матушка? Не случалось ли так, что после того, как вы понесли, вы более не разделяли с ним ложе? И не вызывал ли он вас к себе отдельно, помимо часов сичхима (시침, sichim, время отхода ко сну с императором)? Пока отец засыпал Воль-и вопросами, Сан-сан безучастно сидел на чвадоне (좌돈, jwadon, табурет в форме барабана без спинки) и молча разглядывал чайную чашу в своих руках. Все вопросы отца были для него набором непонятных слов. «Его Величество ведь супруг Воль-и, зачем же отец расспрашивает о таком? Раз она жена, да ещё и с ребёнком под сердцем, он, конечно, часто навещает её и любит её со всей нежностью». С этой мыслью он уставился на маленький жёлтый цветок, плавающий в холодном чае. И цветок в напитке был прекрасен, и чаша была прекрасна, и чвадон под ним был прекрасен. Но и это ещё не всё. Нахансан (나한상, nahansang, деревянная кушетка-софа с невысоким столиком посередине, предназначенная для приёма гостей), на котором сидели отец и Воль-и, оказался самым роскошным и красивым из всего, что Сан-сан видел в своей жизни. Вообще всё в этом дворце Ённёнгун было прекрасным. И Воль-и, и служанки, которыми она распоряжалась, были все красавицами до единой. Когда мысль дошла до этого, кончики ушей Сан-сана слегка порозовели. Видно, императорский дворец и впрямь был таким местом, где собрано всё самое прекрасное и драгоценное: вещи и люди в равной степени. «Тогда насколько же прекрасен его хозяин?» Сан-сан смутно попытался представить себе Императора, лица которого никогда не видел. Будь тот обычным человеком, Сан-сан мог бы звать его «мэчже» (매제, maeje, муж младшей сестры), однако перед ним был Император. Даже такой недоумок, как Сан-сан, понимал: нельзя позволять себе считать Сына Неба зятем. Как и то, что племянник, которого родит сестра, никогда не сможет быть просто его племянником. Отчего-то на душе стало немного тоскливо, но Сан-сан тут же тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Счастье Воль-и было важнее всего прочего. Пусть теперь они не могут видеться когда захотят, но если он будет всегда думать о ней и молиться за её благополучие, это всё равно что быть рядом. Сан-сан желал, чтобы и впредь Воль-и жила в этом драгоценном месте, окружённая заботой дорогого ей человека, родила дитя и знала только покой и почёт. — Значит, сичхима не было уже очень давно? — Но всё же он иногда вызывает меня и спрашивает... не испытываю ли я в чём-нибудь нужды, — тихо и неуверенно ответила Воль-и. Услышав это, отец и мать одновременно тяжело вздохнули. От этого звука взгляд Сан-сана переместился на сестру, сидевшую с низко опущенной головой. Мать снова цокнула языком, и тень на прелестном лице Воль-и стала ещё гуще. — И что с того? Если вы не видите Его Величество, то и вы, матушка, и вся наша семья, не более чем бумажный змей с оборванной нитью. То же касается и дитя у вас под сердцем. Сможете ли вы вообще его уберечь? — По природе своей Его Величество... не делит ложе с женщиной, ожидающей ребёнка. Как только я рожу, всё снова... — А если за это время появится другая любимица? — ледяным тоном спросила Ли Чжаюн. Санволь не нашла что на это ответить. Даже если бы и так, изменить это было не в её силах. Она и сама сомневалась, была ли когда-либо по-настоящему любима. Да, были ночи, когда она неизменно разделяла постель Императора. Но продолжалось это не более месяца. После всё стало как у прочих наложниц. Ребёнок появился лишь по счастливой случайности. И всё же она должна была быть благодарна уже за то, что раз в месяц её вызывали осведомиться о здоровье. Видя, что Санволь продолжает молчать, Юн Юнгём вздохнул ещё громче, не скрывая недовольства. Ли Чжаюн, глядя на мужа, принялась бить себя кулаком в грудь и продолжила говорить. Супруги дружно загоняли Санволь в угол. — То, что сейчас нужно матушке, это союзник. — ...Союзник? — Санволь уставилась на мать, совершенно не понимая, о чём идёт речь. Ли Чжаюн и Юн Юнгём переглянулись. — Сан-а. — ...Да? — Сан-сан, с тревогой наблюдавший за сестрой, вздрогнул от внезапного зова и ответил дрожащим голосом. — Нам нужно поговорить с матушкой с глазу на глаз. Выйди пока. «...» Сан-сан не хотел уходить. В отличие от первых минут их встречи, лицо Санволь теперь выглядело нехорошо. Он не хотел оставлять сестру с таким мрачным выражением лица наедине с матерью. До того как Воль-и попала во дворец, мать при любом поводе поднимала на неё руку. Как, впрочем, и на него самого. Он говорил себе, что теперь Воль-и: Юн-бин матушка и мать не посмеет поступить так же, однако покоя на сердце не было. — Ты что, не слышишь мать? — прикрикнула на него Ли Чжаюн ещё резче, чем прежде. Слёзы уже стояли в глазах Сан-сана, и всё же он никак не решался подняться с чвадона. И тут... — Орабони, всё хорошо. Не хочешь ли пока прогуляться по саду? — Санволь сама вступила в разговор, утешая брата. — Но... — Такие разговоры... при орабони мне будет неловко их вести. Хорошо? Оны были братом и сестрой, которые вместе плакали и мазали друг другу мазью раны после материнских побоев, так что сердца их были открыты друг другу. Санволь через силу улыбнулась, стараясь успокойть Сан-сана. И хотя он понятия не имел, что это за «такие разговоры», кивнул и нехотя поднялся. — Если пойдёшь назад по той же дороге, там будет грушевое дерево. Видел его, когда входил? Я сама ухаживала за ним, всё думала: «Орабони понравится». Иди посмотри. Сан-сан снова кивнул и, волоча ноги, с тяжёлым сердцем покинул комнату. Он направился во внутренний двор, по пути, которым они пришли. Несколько служанок Санволь последовали за ним. — Молодой господин, присядьте здесь и отведайте угощения. Вблизи грушевое дерево выглядело ещё величественнее. Огромное, с ветвями, широко раскинувшимися во все стороны, оно казалось живым шатром из белых цветов. Но в полной мере насладиться этой красотой Сан-сан не мог: мысли его не отпускали сестру, оставшуюся в задних покоях. «Почему отец и мать снова так мучают Воль-и после двух лет разлуки? Что она сделала не так? Ведь когда мы уйдём, неизвестно, когда снова доведётся свидеться». Понурив плечи под тяжестью тревог, Сан-сан беспокойно слонялся под деревом, пока служанка Ён Чхэ не подвела его к столу. Там были приготовлены холодный чай и квапхён (과편, gwapyeon, плодовое желе: ягоды или фрукты отваривают, процеживают, добавляют мёд или сахар и загущают крахмалом). Нарядные кусочки квапхёна, жёлтые и красные, аккуратно нарезанные на один укус, разом захватили внимание Сан-сана. И неудивительно: квапхён было его самым любимым лакомством. — Матушка специально велела приготовить это для вас. Вкуснее всего оно, пока холодное, так что угощайтесь скорее. Услышав, что это приготовила Санволь, Сан-сан больно прикусил нижнюю губу от внезапно нахлынувшей печали. Ему вспомнилось, что он тоже готовил для сестры её любимый куибён (구и병, guibyeong, поджаренные рисовые лепёшки). Сердце защемило от этой нежности. — Воль-и больше всего любит куибён. Услышав эти неожиданные слова, Ён Чхэ широко раскрыла глаза. Сан-сан, увидев её растерянное лицо, быстро смахнул пальцем набежавшую слезу. — Юн-бин матушка очень любит куибён. Я тоже хотел принести его, но мне сказали, что нельзя. Слова были бессвязными, однако Ён Чхэ, которую Санволь заранее предупредила о состоянии брата, просто кивнула в ответ и усадила его на чвадон. — Если у матушки пропадёт аппетит, дайте ей куибён. — Запомню и непременно так поступлю. Сан-сан уныло произнёс это и отправил в рот кусочек жёлтого желе. Сладость, тающая на языке вместе с прохладой, снова сжала сердце. С тех пор как сестра ушла во дворец, он ни разу не пробовал квапхён. Угощение было дорогим, и, кроме Воль-и, никто не знал, что он его любит. Сан-сан ещё раз вытер слёзы и потянулся за красным кусочком. В этот самый миг со стороны задних покоев донёсся резкий звон разбитой посуды. — Вы... вы в своём уме?! Следом раздался голос, острее осколков, резче звона. Воль-и кричала в гневе, а этого Сан-сан не слышал никогда. От этого незнакомого, пугающего звука он вскочил на ноги. Не понимая, что происходит, он думал только об одном: бежать к сестре. Стоило ему повернуться в сторону покоев... — Его Величество Император прибывает! Хлыст чонпхёна (정편, jeongpyeon, церемониальная плеть) рассёк воздух, ударив о землю с такой силой, точно раскалывал её надвое. Зычный голос евнуха, возвещающий о приходе Императора, сотряс весь Ённёнгун. Следом раздались ещё два удара плети, и наконец тяжёлые ворота Ённёнмун с гулом распахнулись. Не зная, что делать, Сан-сан растерянно оглянулся и увидел, как стоявшая рядом Ён Чхэ опускается в коду (고ду, godu, земной поклон с касанием лбом пола) со словами: «Приветствуем Его Величество Императора. Десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет жизни!» И сам повалился ниц прямо на голую землю.