Фаворит императора

Это произошло по чистой случайности. Император всегда жил по строгому распорядку. Каждый день он просыпался в час миси (미시, misi, с пяти до семи утра) и завтракал до наступления часа сикси (식시, siksi, с семи до девяти утра). В полдень он легко перекусывал, а до часа синси (신시, sinsi, с трёх до пяти пополудни) приступал к ужину. Он был гурманом, но никогда не предавался чревоугодию. Единственное, что он ценил, это принимать пищу в подобающем месте и с должной обстоятельностью. Как обычно, пообедав во внутреннем дворике зала Янсимчжон, Император возвращался в Кончхонгун для работы с бумагами, как вдруг в поле его зрения попала небольшая карета, едва вмещавшая трёх-четырёх человек. Она направлялась в сторону Восточных дворцов. — Сегодня во дворец прибыли родственники Юн-бин из её дома. Желаете ли вы вызвать их для приветствия? Один из высокопоставленных евнухов, следовавших чуть позади, быстро приблизился с вопросом. Когда наложницы беременели и входили в период относительного спокойствия, Император в качестве поощрения дозволял их семьям, невзирая на ранг, единожды навестить дворец. Он на мгновение воскресил в памяти лицо Юн-бин, которое видел, кажется, полмесяца назад, и тут же отбросил эти мысли. Желания останавливать карету и смотреть на чужих родственников не возникло. Он слегка качнул подбородком в знак отказа. Юн-бин даже среди обитательниц императорского дворца, переполненного красавицами, выделялась редкой внешностью и потому привлекла его внимание среди прочих. Но на этом всё. Он закончил эту мысль так же равнодушно, как начал. Подобно тому как он наслаждался изысканной едой, он любил окружать себя прекрасными людьми. В стремлении к красоте он не делал различий между мужчинами и женщинами. Всё прекрасное было для него ценно само по себе. Однако и здесь он никогда не доходил до чрезмерного увлечения. Он умел сдерживаться и ни к кому не привязывался по-настоящему. — Отправьте этой семье несколько рулонов шёлка из Джаха. Вели слугам доставить в Ённёнгун. — Слушаюсь, Ваше Величество. Исполним незамедлительно. Решив, что этого поощрения достаточно, Император уже собирался отвести взгляд от кареты, как вдруг плотная шёлковая занавеска слегка приоткрылась и показалась половина чьего-то лица. Глаза, в которых явно читалось напряжение, тем не менее жадно шарили по сторонам. Совсем как перекатывающиеся стеклянные шарики. Напоминая чистый прозрачный янтарь, они то исчезали, то показывались вновь под сенью длинных густых ресниц. Отчего-то Император почувствовал странное нетерпение: взгляд всё ускользал, не давал себя поймать. Цвет казался то светло-коричневым, то нежно-рыжеватым. В зависимости от угла света оттенок менялся. Казалось, нужно заглянуть в них поближе, чтобы наконец удостовериться. Сам того не замечая, он сглотнул. Он даже не осознал, как кулаки его непроизвольно сжались. В тот самый миг, когда мелькнула мысль вызвать незнакомца и рассмотреть вблизи, занавеска опустилась и ясное лицо исчезло. Карета понемногу удалялась. Император стоял не двигаясь, удивлённый собственным порывом. Евнух, почуяв неладное, осторожно спросил, не вернуть ли их. — Хм-м, — тихо отозвался он и лишь спустя долгое время произнёс: — Не стоит. И пошёл в Кончхонгун, не подавая вида. Однако не прошло и половины сичжина (시진, sijin, единица времени протяжённостью около двух часов; половина сичжина, соответственно около часа), как Императору пришлось швырнуть доклад и подняться с трона. Он не мог сосредоточиться на делах: его неотступно занимало то лицо за занавеской. Подобное случилось с ним впервые в жизни, но, к сожалению, Император не придал этому должного значения. Его влекло лишь одно: поскорее увидеть незнакомца снова. Он даже не рассчитывал на это, однако стоило воротам Ённёнмун распахнуться, как Император сразу увидел то, что искал. Стоя под пышно цветущей грушей, юноша с беспокойством в глазах оглядывался по сторонам. Но прежде чем Император успел рассмотреть его лицо, тот с размаху повалился ниц. — В-величайшего Императора... приветствую. Да живёт Импера-тор, да живёт, да живёт вечно... Подражая служанке, совершавшей рядом поклон коду, он припал к земле и неловко выкрикивал слова приветствия, явно заученные наспех. Взгляд Императора скользнул по шелковистым волосам, рассыпавшимся по земле, прошёлся по тонкой талии, перехваченной бирюзовым поясом ёдэ, задержался на изгибе небольших бёдер и наконец остановился на изящных пальцах, упёршихся в грязную землю. Белые и тонкие, они напоминали его собственные. Грудь отсутствовала, значит, мужчина, и всё же Императору казалось: чтобы убедиться в этом окончательно, нужно раздвинуть ему ноги и посмотреть. Он разделял ложе со многими прекрасными фаворитами, однако столь неоднозначного существа не встречал ни разу. Впрочем, цвет глаз сейчас занимал его куда сильнее, чем то, что скрыто под одеждой. Завершив беглый осмотр, Император произнёс: — Подними голову и покажи лицо. Сан-сан помедлил и осторожно начал поднимать голову. Медлительность его не понравилась Императору, однако тот молча ждал. Но когда Сан-сан остановился, открыв лишь маленький округлый лоб да изящную линию бровей, терпение Императора, и без того небольшое, иссякло. — Ты смеешь пренебречь повелением Императора? Услышав резкий голос, Сан-сан вздрогнул, вскинул плечи и, мелко дрожа, наконец поднял лицо полностью. Увидев это маленькое, тонко вылепленное лицо, Император почувствовал внезапную, странную боль в груди, точно кольнули иглой. — ...С таким лицом тебе не суждено прожить простую жизнь, — пробормотал он себе под нос. Именно в этот миг из задних покоев торопливым шагом вышли Санволь и остальные. Она сразу же заслонила собой брата и опустилась на колени. Юн Юнгём и Ли Чжаюн склонились рядом, прижимаясь лбами к земле. — Приветствуем Ваше Величество. Десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет. Ваш недостойный визит в это скромное место наполняет ничтожную слугу вашу несказанной благодарностью. Глядя на то, как Санволь, беременная, опускается на одно колено прямо на голую землю, соблюдая все правила этикета, Сан-сан на мгновение оторопел. Перед ним была не жена, встречающая мужа, а подданная, склонившаяся перед господином. — Как твоё имя? — спросил Император, обращаясь к Сан-сану и не удостоив Санволь даже взглядом. Сан-сан, задумчиво глядевший на сестру, не сразу нашёлся с ответом. Тогда Санволь ещё раз склонила голову и заговорила: — Осмелюсь доложить, Ваше Величество: это старший брат вашей ничтожной слуги, Юн Сан-сан. — Я спрашивал твоего брата. Голос был холоден. Санволь прикусила губу и, чуть вытянув указательный палец в сторону сидящего за ней брата, несколько раз тихонько стукнула по полу, давая знак. — ...С-сан-сан. Ответ прозвучал без тени этикета. У Юн Юнгёма, у Ли Чжаюн, да и у самой Санволь перехватило дыхание. Санволь уже открыла рот, чтобы просить прощения за брата, но Император опередил её. — Сколько тебе лет? Ты старший брат Юн-бин, значит, постарше её, однако с виду ты не тянешь и на яккван (약관, yakgwan, двадцать лет, возраст совершеннолетия). Никак не пойму, сколько тебе зим. По всему было видно, что Император не собирается укорять Сан-сана за неучтивость: он продолжал расспросы совершенно невозмутимо. Сан-сан ответил, запинаясь: — Совсем недавно миновало двенадцатое число месяца листьев (잎새 달 열и틀, ipsaedal yeoritul, двенадцатое апреля), и мне исполнилось двадцать п-пять. Сан-сан имел привычку непременно называть день рождения, когда его спрашивали о возрасте. Место и время он не принял в расчёт и выдал эту привычку как есть. По правилам, отвечая на вопрос Императора, следовало говорить строго по существу, не прибавляя ничего лишнего. Ответ явно нарушал этикет, однако Император снова не стал этого замечать. Зато наблюдательный Император по короткому обмену словами понял: брат Юн-бин несколько «не от мира сего». Тот с трудом удерживал нить разговора, и хотя полным полудурком его нельзя было назвать, он явно уступал обычному молодому человеку своих лет. Император продолжил расспросы, не подавая виду. — Почему же ты не на государственной службе? — ...Это... — Ты хотя бы читать умеешь? Сан-сан не ожидал подобных вопросов. От стыда у него всё помутилось в голове, и он не смог ответить сразу. Губы зашевелились в нерешительности, и наконец он выдавил ответ.