Фаворит императора

Это было непонятно и самому Сан-сану. Должно быть, причина крылась в несовершенстве его плоти. Но... — Я... я не знаю. Простите меня, Ваше Величество. Он солгал, не желая вызывать жалость. Сан-сан ненавидел сочувствие. Ему были противны родственники, которые жалели его, называя то «недоумком», то «умином». Он вовсе не был настолько глуп, чтобы не понимать их слов, и всё же они снова и снова жалели его прямо в лицо. Нежданная обида захлестнула его, и он невольно всхлипнул. Лишь тогда императорская рука, прижимавшая его бёдра, наконец убралась. Сан-сан поспешно запахнул полы чансама и крепко свёл ноги. — Впредь не стыдись. Какой прок в том, чтобы только плакать от стыда? Слова эти открыто намекали на то, что Император и в следующий раз заставит его раздеться, но Сан-сан, неспособный уловить скрытый смысл, лишь глупо закивал. Он просто хотел поскорее выбраться отсюда. Император только усмехнулся этой бесхитростной покорности. — До сих пор я не встречал никого, чья кожа была бы белее, чем у твоей сестры, однако даже Юн-бин не идёт с тобой в сравнение. — Твоя плоть бела, словно лепестки грушевого цвета. Кажется, Ённёнгун подходит тебе куда больше, чем её нынешней хозяйке. Слова эти могли показаться пустым смехом, но на деле в них таилась истинная воля монарха. Сказать, что дворец подходит кому-то больше, чем его нынешней хозяйке, было равносильно объявлению: «Я оставлю тебя в Ённёнгуне». Все, кто стоял за ширмой, прекрасно поняли это. Лишь Сан-сан остался в неведении. Император слегка погладил по щеке всё ещё всхлипывающего юношу и приказал: — Одевайся. — ...Да, Ваше Величество. — Мой взор уже коснулся этого, а потому отныне ты не должен открывать свою наготу никому другому. Ты понял? Было совершенно очевидно, что Сан-сан ничего не понял, однако он снова закивал. Императору стало так смешно, что он опять рассмеялся. По правде говоря, он хотел овладеть юношей прямо здесь, но, видя, что тот совершенно не искушён в забавах взрослых, решил пока потерпеть. Если тот будет только плакать, удовольствия будет мало. — Раз брат Юн-бин не мог жениться по такой причине, это лежит тяжким грузом и на моём сердце, ведь я тоже стал ему роднёй. Как бы то ни было, раз он не может продолжить род, нет никакой беды в том, чтобы он пожил несколько дней в Ённёнгуне. Пусть Юн Сан-сан остановится в восточном флигеле, дабы брат с сестрой могли вдоволь наговориться после долгой разлуки. Так была объявлена императорская воля. Наступила короткая тишина, и из-за ширмы донёсся голос Санволь: — Ваша милость велика, как моря и реки, Ваше Величество. Покорная слуга принимает повеление и исполнит его. Да здравствует Его Величество Император, десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять раз по десять тысяч лет! Вслед за Санволь остальные хором прокричали «мансе». Лишь один Сан-сан стоял столбом, не в силах уследить за происходящим. — Что ты застыл? — Я проявил к тебе милосердие, неужели ты не должен пасть на колени и поблагодарить меня? — ...А, Ва... Ваше Величество, милость безгранична, безгранична. Мансе, мансе, ман-мансе! Дождавшись запоздалой и неловкой благодарности, Император с некоторым сожалением ещё раз окинул Сан-сана взглядом и наконец повёл окровавленного евнуха Хана с его свитой обратно во дворец Кончхонгун. Он думал о том, что этот недотёпа даже не умеет шептать слов прощания и учить его придётся ещё очень долго. Но какая разница? Раз он уже видел его наготу, этот человек принадлежал ему, пока он сам того желал. Так думал Император. И он был уверен, что Сан-сан принял это точно так же. Юн Юнгём и Ли Чжаюн, сияя торжествующими улыбками, забрали поднесённый Императором шёлк и в тот же час покинули дворец. Перед самым выходом за ворота Ённёнмун Ли Чжаюн не забыла ещё раз дать наставление плачущему Сан-сану. — Что матушка говорила тебе перед входом во дворец? — Ч-что... — Чего бы ни захотел от тебя Его Величество, как ты должен поступить? Разве я не учила тебя? — Просто зажмуриться и смиренно терпеть, что бы он ни делал... — Верно. Накрепко запомни это. Если ты не сделаешь так, пострадаем не только мы с отцом, но и твоя беременная сестра. Ты понял? — Да, да... Глядя на плачущего, непрестанно кивающего Сан-сана, Санволь чувствовала такой гнев на родителей, что сердце готово было разорваться. Но воля Императора уже была явлена, и изменить её не было возможности, так что она лишь молча страдала. — Немедленно приберитесь в Тонбэчжоне и обустройте его как должно. Отдав приказ, Санволь обняла брата, у которого слёзы лились градом, и повела его во внутренние покои своего дворца. Войдя во внутреннюю комнату, Санволь усадила Сан-сана на диван нахансан, отослала всех прислужниц и задёрнула занавески. — Орабони. — ...М-маама... — Когда мы вдвоём, можешь звать меня просто Воль, как прежде. — ...Матушка сказала, что так нельзя. — Но её же здесь нет. — Я так скучал по тебе, — пробормотал Сан-сан, и слёзы снова потекли из его глаз. Крупные слезинки, похожие на жемчужины, катились по сияющим белизной щекам; он был необыкновенно хорош собой. У Санволь защемило сердце, и перед её глазами, словно в чумадын, промелькнули дни, прошедшие с тех пор, как она вошла во дворец. Избранная наложницей и получившая титул драгоценной госпожи, Санволь уже на следующую ночь после того, как в третий раз разделила ложе с Императором, была возведена в ранг вани, а когда забеременела, пожалована ещё более высоким титулом бин. За два года это было беспрецедентно стремительное возвышение, и все вокруг шептались о рождении новой фаворитки, но сама Санволь так не считала. Причина была проста и горька: она ни разу не почувствовала подлинной искренности со стороны Императора. Он совершал поступки, на которые любящий человек был не способен. Из-за особенности своего брата Санволь всегда мечтала выйти замуж за какого-нибудь добросердечного мужчину по соседству. Она хотела жить в тихом согласии с простым мужем и время от времени навещать брата. К несчастью, эта доля ей не досталась. Пока родителей выбирали и присматривались, упуская женихов одного за другим, вышел указ о наборе наложниц, и Санволь была избрана. Её обида на родителей, бросивших всё на самотёк, не знала конца. Впрочем, как ни стыдно ей было признавать, что она боялась входить во дворец, какое-то время она жила словно в прекрасном сне. Пугавший её своей недосягаемостью Император оказался ослепительным красавцем, способным затмить самих Сун Юя и Пань Аня (송옥과 반안, древнекитайские эталоны мужской красоты). Семья Юн исконно славилась красотой, и даже Санволь, выросшая среди привлекательных людей и равнодушная к чужой внешности, влюбилась в Императора с первого взгляда. К счастью, и сама она была выдающейся красавицей, так что первая ночь не заставила себя ждать и у неё не было времени томиться от безответной любви. В ту ночь, когда она впервые увидела его лицо вблизи, Санволь принесли в императорскую опочивальню без единой нитки на теле, завёрнутую в одеяло. Там не было никакой первой брачной ночи, о которой она мечтала: ни совместного распития вина, ни нежных ласк под одним одеялом, ни долгожданного соединения. Вино Император пил в одиночку, а Санволь должна была стоять обнажённой и показывать своё тело спереди и сзади. После этого, на глазах у Императора, придворная дама провела осмотр на девственность. Лишь когда все эти обряды были закончены, Санволь позволили прислуживать Императору, и то при условии, что ей самой запрещено было прикасаться к его нефритовому телу. В ту ночь Санволь лежала куклой, безропотно позволяя Императору делать всё, что ему угодно. И всё же он был первым мужчиной, которому она открыла свою плоть и сокровенное, а потому Санволь безнадёжно в него влюбилась. Стоило ей вспомнить лик или нефритовый голос императора, как сердце сладко замирало. Она дни напролёт жила ожиданием той ночи, когда он снова позовёт её. Но Император не принадлежал ей одной. Сын Неба, стоящий превыше всех, молодой, исполинского роста и несравненной красоты, он был воистину тем, о ком сказано: «выйдешь за восточные ворота, и женщины соберутся тучей». Какая женщина могла бы перед ним устоять? Место императрицы оставалось вакантным, однако наложниц и юношей-фаворитов, отдавших ему душу и тело, было не счесть. Санволь приходилось делить своего возлюбленного с бесчисленным множеством других. Постепенно она начала осознавать реальность. Её недолгое счастье оказалось тем самым «цветком, что не цветёт и десяти дней»: вспышка милости быстро угасла. Её стали звать всё реже, пока встречи не сократились до одного раза в месяц. И даже когда её призывали, у неё всё чаще оставалось ощущение не неразделённой любви, а одинокой службы.