Фаворит императора

— Если попытаетесь сбежать ещё раз, Юн-бин будет избита точно так же, ты понял? — слова, которыми Император пригрозил ему недавно, продолжали эхом отдаваться в гудящих ушах. Хотя сопротивление и не было попыткой бегства, Сан-сан чувствовал, что любое проявление недовольства заставит Императора позвать Санволь и подвергнуть её побоям. Несмотря на то, что лицо его до сих пор онемело от боли, потрясение от вторжения в его плоть было настолько сильным, что заставило на миг забыть о прежних страданиях. Сан-сан вцепился в золотистое покрывало и принялся неистово скрести ногтями по постели. Шёлк рвался и шёл пушистыми затяжками под его пальцами. — Ва-Ваше Величество, больно, мне больно, — молил юноша, беспрестанно ударяясь затылком о подушку. Слёзы разлетались в стороны. Император, чей взгляд был прикован к густым, слипшимся от влаги ресницам и янтарным глазам, закинул обе стройные ноги Сан-сана себе на плечи и резко подался вперёд. Соединение стало ещё глубже, и отверстие, растянутое до предела, в какой-то момент не выдержало и с треском разошлось. — А-а-ах, хы-ы-ык. Когда живая плоть разорвалась, Сан-сан зарыдал, точно ребёнок. Император приблизил своё лицо к его лицу, слизал кончиком языка слёзы и прошептал: — Если бы ты был послушным, я бы смазал тебя маслом, а теперь тебе нравится, что здесь всё залито твоей кровью? — Хнык, ы-ы-ы. Больно, очень больно. Мне страшно, Ваше Величество. До этого Императору тоже приходилось несладко, так как узкое нутро юноши сжимало его член мёртвой хваткой, но теперь, когда кровь послужила естественной смазкой, движения стали мягче. Он лениво выдохнул и внезапно, без всякого предупреждения, мощно толкнул бёдрами вверх. — А-а-а-а-ах! Грубые волосы на лобке Императора безжалостно тёрлись о нежную кожу там, где должны были находиться яички. Сан-сан зашёлся в крике от боли. — А-а-а, больно, страшно. За что вы так со мной? — всхлипывая, спрашивал юноша, закрывая лицо руками, которыми только что судорожно сжимал покрывало. При каждом толчке тонкая талия Сан-сана подпрыгивала, словно в судороге. Это были непроизвольные движения от невыносимой муки, но Император видел в них лишь развратные ласки. — Мы предаёмся сичхиму, так что же здесь такого? — усмехнулся он. Движения Императора становились всё яростнее. Не обращая внимания на плач, он осыпал щеки и губы Сан-сана влажными поцелуями, продолжая грубо орудовать своим нефритовым стержнем. — А-ах, вы же говорили, что нужно... хнык... только раздеться и... спать... просто спать... — Именно, разве мы сейчас не спим вместе? Все всегда делают это именно так. Император прижал правую ногу юноши выше и принялся жадно целовать его белую голень. Везде, где касались его губы, оставались багровые следы. Однако для Сан-сана, чьё тело окоченело от ужаса, даже эти прикосновения казались жгучими и болезненными. — Хнык, пожалуйста, молю, остановитесь. Я не хочу. Больно, а-а-ах. — Придётся позвать Юн-бин и наказать её. Чему она тебя только учила? Услышав это, Сан-сан мгновенно пришёл в себя. Он начал отчаянно мотать головой, вновь принимаясь умолять: — Я... ах... совершил смертный грех. Ваше Величество, мне... мне не противно. Его всхлипывания и слова, сказанные против воли, казались Императору одновременно жалкими и милыми. Он принялся сосать соски Сан-сана, двигаясь ещё более распутно. Размякшее нутро юноши присасывалось к члену, то выворачиваясь наружу, то увлекая плоть обратно внутрь. Император чувствовал небывалое возбуждение. Зная, что это первая ночь юноши и что он полудурок, правитель всё равно терзал его пуще уличного развратника. Затуманенные влажные глаза, прерывистое горячее дыхание, нахмуренные тонкие брови и расцвётшие алым щёки: всё в нём было прекрасно. Более того, это хрупкое тело было настоящим воплощением наслаждения. Тонкие руки и ноги, плоский живот, сквозь который проступали очертания мужского достоинства, коралловые ареолы, вздымающиеся в такт частому дыханию, и податливое, горячее нутро. Казалось, сам Творец создал это существо лишь как мужского фаворита. Император не мог совладать с кипящей страстью. Он был в восторге. Рассудок покинул его настолько, что он даже не замечал, как нижняя часть тела Сан-сана покрылась кровью. Столь сильного вожделения он не испытывал никогда. Запах юноши, становившийся только гуще от слёз, разжигал в нём звериные инстинкты. Он вбивал свой жезл с такой силой, будто хотел войти в него целиком. Со временем плач Сан-сана стал затихать. Юноша просто безвольно раскачивался, раскинув руки и ноги. Внизу он больше ничего не чувствовал. Из охрипшего горла лишь изредка вырывались тихие стоны, он больше не мог даже просить о пощаде. Резной потолок кровати-кадза расплывался перед его глазами из-за слёз. Император просунул свои мощные руки под мышки юноши, до боли сжимая его плечи, и приготовился к финалу. Ему хотелось вонзиться в Сан-сана так глубоко, чтобы достать до самого горла. От этих сокрушительных толчков глаза юноши почти закатились. Боль была запредельной. Сан-сан забился в судорогах. В последний раз с силой вонзившись в него, Император прижал ладонь к его выпирающему внизу животу и излился внутрь. На мгновение перед глазами Сан-сана всё потемнело, но вскоре он пришёл в себя от ощущения горячей влаги, толчками заполняющей его изнутри. Это было странно и омерзительно. Он продолжал плакать, будучи не в силах остановиться. — Вот так и оставляют семя. Проникают глубоко и изливают всё до капли. Когда женишься, поступай так же, — закончив, Император поцеловал Сан-сана в опухшую от слёз щеку и добавил, словно в шутку: "Будь ты умином, ты бы тоже понёс от меня дитя, как Юн-бин". Не вынимая своего достоинства, он прильнул к губам юноши. Этот поцелуй стал долгим. Принимая эту страсть, Сан-сан наконец осознал, что действия Императора были направлены именно на зачатие ребёнка. Он делил ложе с мужем своей сестры так, как это делают для продолжения рода. Несмотря на то, что он был мужчиной и не мог забеременеть, осознание случившегося заставило его вновь захотеть закричать от ужаса. Ему было невыносимо горько. Однако все его стенания были поглощены ртом Императора. Слёзы не высыхали до самого рассвета. Санволь, находившаяся в своих покоях неподалёку, всю ночь слушала плач брата, то и дело горестно поглаживая свой округлившийся живот.