Фаворит императора

— Всё равно он не сможет понести, так что не вынимай и оставь всё внутри, — приказал Император. Сын Неба всегда был осмотрителен в выборе женщин, которые удостоятся чести принять его семя. Он тщательно учитывал происхождение и статус наложниц, даруя им благосклонность в строго определённое время, и никогда не заводил более одного ребёнка от каждой. Если же он не планировал обзаводиться наследником, то поручал евнуху Ли вычистить детородный орган женщины, тщательно промыть его и в течение месяца напоить её чаем из юльму (коикса) , вызывающим сокращение матки. Так же он поступал и со своими фаворитами. При плотских утехах с мужчинами он крайне редко изливался внутрь, но если такое случалось, то обязательно приказывал сделать очистительную клизму. Правитель опасался, что драгоценное императорское семя может быть тайно вынесено за пределы дворца. В отношении Сан-сана Император совершал множество исключений, хотя сам того ещё не осознавал. Ему просто было не по себе при виде окровавленной нижней части тела юноши, и мысль о клизме вызывала у него внутреннее сопротивление. С другой стороны, ему было не противно созерцать собственное семя, медленно вытекающее из этого узкого отверстия. — Кажется, тебе очень больно. Сан-сан молчал. — Слушайте мой указ! Отведите Сан-сана, омойте его и позовите лекаря, пусть осмотрит его со всем тщанием. Для личных нужд жалую ему двадцать золотых слитков и двадцать серебряных слитков, двадцать рулонов шёлка, а также по одной шкатулке украшений из кораллов и жемчуга, присланных из государства Му. Для укрепления тела подавать ему мясо курицы, утки, кабана и оленя. Следите за его состоянием утром и вечером, дабы он поскорее поправился. Выбирайте для него только свежие плоды личи, дыни хами, гранаты и виноград. А так как он, кажется, любит фруктовое желе, готовьте его разных видов. Повелениям Императора не было конца. Хотя после первой ночи или при известии о беременности наложницам порой жаловали сокровища и яства в знак признательности, столь чрезмерных даров не удостаивалась ни одна женщина. Уж тем более ничего подобного не случалось с фаворитами. Что сталось с его громогласным обещанием найти юноше пару и отослать из дворца? Золота и серебра, дарованных Сан-сану, с лихвой хватило бы на безбедную жизнь до самой смерти. — Слушаемся, Ваше Величество. Ваши повеления будут исполнены в точности, — Евнух Хан и все остальные придворные пали ниц, принимая указ без тени удивления. Лишь Сан-сан, чувствуя нарастающую горечь, продолжал громко всхлипывать. Увидев, что юноша даже не пытается поблагобрать за милость и ведёт себя непочтительно, Император недовольно цокнул языком, однако, видя его жалкое состояние, решил не наказывать. Очистив тело от следов близости шёлковой тканью, которую поднесли служанки, Император погрузился в ванну, приготовленную ведомством омовений, чтобы снять усталость после долгой страсти. В это время евнух Ли взял Сан-сана на спину и перенёс в соседнюю комнату. Обычно он перепоручал тяжёлую работу подчинённым, но старый лис инстинктивно чувствовал, куда дует ветер, и решил лично угодить Императору. Под присмотром евнуха Ли, Ён Чхэ и слуг из дворца с тела Сан-сана смыли следы пребывания Императора. Однако ни отёки, ни синяки, ни глубокие раны и багровые засосы смыть было невозможно. Сан-сану было больно. Разбитое лицо, разорванное нутро, кожа, содранная при попытке к бегству, и таз, который, казалось, раскололся надвое из-за того, что ноги слишком долго удерживали в разведённом состоянии. Грубые волосы Императора оставили саднящие царапины в паху, а плоть его была стёрта в кровь от того, как яростно правитель её сжимал. Но сильнее всего болела душа. Сан-сан страдал от осознания того, что он совершил с мужем своей сестры то же самое, что тот делал с ней для зачатия ребёнка. Не понимая сути, он сам вызвался помочь ей. Хоть он и не мог выразить это словами, чувствовал, что всё происходящее было бесчестием и насилием. В те часы его тело больше ему не принадлежало. Человек, которого он втайне считал своим зятем, глубоко оскорбил его. И это оскорбление также было направлено на Санволь, носящую под сердцем дитя Императора. Не в силах вынести муку, Сан-сан плакал до самого часа змеи[с 09:00 до 11:00], пока не провалился в беспамятство. Его била лихорадка, и Ён Чхэ несколько раз меняла мокрые шёлковые лоскуты на его лбу. Санволь пришла навестить брата в час лошади [с 11:00 до 13:00]. Сама приготовив рисовый отвар, она увидела спящего без чувств Сан-сана и осталась сидеть у его изголовья. Слушая, как он в бреду шепчет извинения и молит о прощении, Санволь до боли закусила губу, боясь разрыдаться вслух. Сдерживая слёзы, она достала шёлковый платок и принялась вытирать холодный пот со лба брата. Время шло в тягучей тишине. В полумраке опочивальни, куда не проникал свет, Санволь невольно вспомнила их детство. Вид израненного брата только усиливал эти воспоминания. Когда-то давно Сан-сан, который был не таким, как все, казался ей обузой. Когда он, зная, что его накажут, кричал и в итоге получал побои, забота о нём ложилась на плечи маленькой Санволь. Никто из слуг не стал бы по доброй воле варить лекарства для того, кого хозяева считали полудурком. Это раздражало, но она не могла бросить родную кровь на произвол судьбы. В те редкие моменты, когда старший брат был здоров, он напоминал ей зверька: не понимал слов, суматошно бегал, не мог сосредоточиться на разговоре и только вращал глазами. Ему можно было повторять одно и то же бесконечно, но он запоминал лишь крупицы информации. И всё же. Когда её била мать, только брат плакал вместе с ней. Когда ему доставалось что-то вкусное, он не съедал это сам, а прятал, чтобы отдать ей. Она не могла ненавидеть его за то, что он беспрекословно слушался её во всём. Несмотря на наличие родителей, единственными близкими людьми в этой семье были они друг для друга. Она мечтала выйти замуж за доброго простолюдина и до самой смерти опираться на плечо мужа. В день входа во дворец она рыдала не только от страха, но и от тревоги за брата, которого оставляла. Она понимала, что без неё он станет окончательным изгоем в доме. Но даже та жизнь была бы лучше, чем то, во что он превратился сейчас. Не выдержав, Санволь уронила слезу, но тут же отвернулась и поспешно её смахнула. До того как стать наложницей ранга бин, она жила в восточном крыле павильона Манингун. Раньше это было обиталище покойной госпожи Ын-би. Госпожа Ын-би вошла во дворец как избранная наложница ещё в те времена, когда Император был наследным принцем, но она была старше него и постоянно рожала мертворождённых детей. К моменту появления Санволь во дворце, Император призывал Ын-би едва ли пару раз в год. Согласно дворцовому этикету, на следующее утро после ночи с Императором наложница должна была навестить императрицу или старшую супругу, живущую в том же павильоне. Поскольку место императрицы пустовало, Санволь ходила на поклон к Ын-би. И каждый раз та встречала её с покрасневшими от слёз глазами. Санволь, которая любила Императора, но никогда не плакала из-за того, что он проводит ночи с другими, тогда не понимала Ын-би. Ей казалось, что делить мужа с другими — это судьба всех жён во дворце. Но прошлой ночью она наконец осознала чувства покойной госпожи. Терпеть, пока твой муж делит страсть с другим в том же здании, было всё равно что вышивать узоры боли на собственном сердце. Тем более когда этот другой твой родной брат. Она не могла сомкнуть глаз. Внутри неё бушевал огонь, а сердце разбивалось вдребезги. Стоило ей представить их вдвоём, как ей казалось, будто она заживо сгорает в адском пламени. Но была ли эта близость для её брата страстью? В ночной тишине до её покоев доносились лишь отчаянные крики Сан-сана. В них не было ни капли наслаждения. И нынешний облик брата был тому подтверждением. Он выглядел так, словно подвергся нападению жестокого разбойника. Санволь снова стиснула зубы, подавляя рыдания, и продолжала нежно гладить его потный лоб, пытаясь успокоить саму себя. В час овцы [с 13:00 до 15:00] Сан-сан наконец открыл глаза. Увидев лицо сестры, он тут же попытался разрыдаться, но из сорванного горла вырывались лишь хриплые звуки. — Если будешь так плакать, тебе станет ещё хуже, — Сан-воль осторожно вытерла его щёки. Брат прижался лицом к её мягкой ладони. — Воль-а, хнык, Воль-а... — Брат мой... Прости меня. Это я во всём виновата. Она не решилась спросить, сильно ли у него болит. Сан-сан проплакал какое-то время, а затем, задыхаясь от всхлипов, произнёс: — Хы-ы-ык... Я... я уже поспал там, теперь ведь можно вернуться домой? Правда?